— Осторожнее с зубилом, Бруно. Базальт отколоть по контуру подошвы, а сами плиты не уродовать — мне еще этот пол к весенней ярмарке полировать.

Звонкий металлический стук тяжелого молотка о стальное зубило эхом раскатился по залитому полуденным солнцем двору.

Каменщик Бруно, вытирая пот со лба рукавом перепачканной рубахи, довольно крякнул:— Не извольте беспокоиться, матушка-графиня! Камень отойдет как миленький, ни единого скола на парадном шве не оставим!

Я стояла на верхней ступени парадного крыльца, придерживая рукой край шерстяной накидки, наброшенной поверх темно-сливового платья.

Рядом со мной, опираясь рукой в тяжелой латной перчатке на эфес своего палаша, стоял Рейнар.

От герцога всё еще исходил резкий, бодрящий дух долгой скачки — запах разогретой стали доспехов, морозного ветра, конского пота и пороховой гари. Его темные волосы на висках спутались от шлема, на щеке темнела тонкая полоска сажи, но стальной взгляд, устремленный на суетящихся внизу наемников, был абсолютно спокоен.

Внутренний двор замка «Вересковый Холм» превратился в идеальный военный распределительный пункт.

Гвардейцы капитана Каэля действовали с безупречной армейской выучкой.

Едва каменщики выбивали очередной сапог из базальтового плена, как наемника рывком ставили на колени, выворачивали руки за спину и с глухим щелчком защелкивали на запястьях тяжелые кандалы из матового антимагического железа.

Пятнадцать закаленных пограничных волков, еще два часа назад мечтавших о грабежах и насилии, теперь сидели на снегу длинной цепочкой, понурив головы и боясь поднять глаза на возвышавшегося на крыльце маршала.

С боковой галереи, тяжело дыша под грузом, спустился старый Арчибальд.

Мажордом нес в руках большой кожаный седельный саквояж с двойными медными пряжками, снятый с обозной повозки наемников у ручья.

— Документы атамана, миледи, — старик с поклоном положил саквояж на деревянный стол у перил. — Всё в целости. Замки были опечатаны личным сургучом столичного нотариата.

Рейнар шагнул к столу.

Его пальцы сорвали застежки, раскрыв недра сумки. На полированное дерево легли три толстых пергаментных свитка с тяжелыми гербовыми печатями, перевязанные шелковыми шнурами.

Я подошла ближе, заглядывая в бумаги через плечо маршала.

Картина столичного заговора предстала перед нами во всей своей неприкрытой, грязной наготе.

Первый документ — оригинальный договор найма банды «Черных Воронов», подписанный лично виконтом Джулианом Моро. В нем черным по белому значилась сумма в две тысячи золотых крон за «силовое изъятие незаконно удерживаемого родового имущества» и обещание трети будущих доходов с оранжерей замка.

Второй — поддельный ордер на реквизицию с фальшивым оттиском государственной печати Окружного трибунала, выписанный продажным судьей Малкором.

А третий…

Рейнар медленно развернул третий лист, и его брови сошлись на переносице в жесткую, опасную складку.

Это было конфиденциальное письмо, адресованное двум влиятельным членам Высшего Фискального Совета в столице. В нем подробно расписывался план: после захвата «Верескового Холма» объявить графиню Верадель фон Райс погибшей от рук «неизвестных северных разбойников», земли передать под внешнее опекунское управление Джулиана, а древнюю Печать демонтировать силами подкупленных академиков и перевезти в столицу для личного обогащения заговорщиков.

— Какая потрясающая, законченная мерзость, — негромко произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается холодное презрение. — Они планировали убийство и государственный переворот прямо под носом у тяжелобольного императора.

— Это не просто мерзость, Вера, — голос Рейнара наполнился убийственной, генеральской тяжестью. — Это высшая государственная измена первой категории. Вооруженный мятеж против территориальной целостности империи и попытка уничтожения стратегического артефакта государственной безопасности.

Маршал аккуратно свернул свитки и передал их капитану Каэлю:— Капитан, опечатать личной маршальской печатью. Пакет пойдет в императорскую канцелярию с грифом чрезвычайной важности. Ни один столичный покровитель Моро теперь не сможет замять это дело. Они все пойдут под трибунал.

В этот момент внизу раздался истошный, жалобный всхлип.

Каменщик Бруно закончил откалывать последний кусок базальта у ступеней.

Джулиана Моро, чьи ноги наконец освободились из каменного капкана, рывком подняли на ноги двое рослых гвардейцев.

Виконт не мог стоять: его затекшие, посиневшие лодыжки подкосились, и он мешком осел на колени прямо в мокрую снежную кашу. На его запястьях с лязгом сомкнулись тяжелые железные браслеты.

Увидев, как Каэль убирает пергаменты в кожаный тубус, Джулиан окончательно понял, что петля на его шее затянулась намертво.

— Вера! — закричал он, судорожно дергаясь в руках солдат и волоча по земле разорванный подол своего грязно-зеленого бархатного сюртука. — Верадель, умоляю тебя! Посмотри на меня!

Гвардейцы подтащили его к подножию крыльца.

Джулиан упал лицом на ступени, прямо к носкам моих кожаных ботинок.

Он плакал навзрыд — настоящими, жалкими, позорными слезами законченного труса, осознавшего, что сказка о красивой столичной жизни подошла к концу:— Вера… Я оступился… Меня запутали! Малкор обещал, что никто не пострадает! Он сказал, что мы просто заберем часть золота и уедем на юг! Я не хотел твоей смерти, клянусь Создателями!

Он поднял на меня заплаканное, покрытое синяками и грязью лицо:— Вспомни наши первые месяцы в столице! Вспомни, как мы гуляли в садах Тюильри! Ты же добрая… Ты всегда была мягкой, ты прощала мне карточные долги! Забери заявление! Скажи маршалу, что это была семейная ссора! Я уеду… Я уеду в заморские колонии и никогда больше не появлюсь на этом континенте!

Я смотрела на него сверху вниз.

Ни тени былой боли. Ни капли застарелой обиды.

В душе было кристально, звеняще пусто — так бывает в отремонтированном доме, из которого наконец вынесли последний мешок с гнилым, смердящим мусором.

Я сделала шаг вперед, наклонилась и подняла со ступени ту самую сплющенную свинцовую пулю, которую он выпустил мне в грудь полчаса назад.

Металл был холодным и шершавым.

Я разжала пальцы, позволив свинцовой лепешке со звонким стуком упасть прямо в раскрытую ладонь Джулиана.

— Вот цена ваших клятв, виконт Моро, — ровно и спокойно произнесла я. — Вы проиграли свою жизнь не тогда, когда залезли в эту сточную трубу. Вы проиграли ее в тот день, когда решили, что чужую доброту можно безнаказанно топтать ногами, а чужую душу — продавать за карточные долги.

Я выпрямилась во весь рост, расправив плечи:— У меня больше нет для вас ни жалости, ни прощения. У меня есть только закон. Уведите его, капитан.

— Вера! Нет! Не отдавай меня на рудники! Вера-а-а! — заголосил Джулиан, когда гвардейцы с рывком вздернули его на ноги и поволокли к арестантской повозке.

Его крики, переходящие в невнятный вой, быстро затихли за воротами.

Следом за виконтом поднялся атаман Шрам.

Одноглазый наемник, гремя кандалами, остановился у крыльца, выпрямился во весь свой немалый рост и отвесил мне короткий, уважительный поклон:— Вы великая женщина, графиня. Мои показания на трибунале будут честными до единой запятой. Честь имею.

— Прощайте, атаман. Надеюсь, на рудниках вы найдете лучшее применение своим талантам, — ответила я.

Через десять минут тяжелый арестантский обоз в сопровождении полутора десятков вооруженных гвардейцев выехал за пределы крепости.

Ворота замка закрылись, отсекая прошлое окончательно и бесповоротно.

Над «Вересковым Холмом» воцарилась звенящая, чистая тишина, нарушаемая лишь радостным гомоном деревенских жителей.

Из кухни во двор уже спешила Агата с огромным дымящимся котлом наваристой ухи из озерной рыбы. За ней девчата несли корзины с пышным хлебом и кувшины с горячим сбитнем.

Мужики старосты Гордона, плотник Томас и каменщик Бруно, смеясь и хлопая друг друга по плечам, рассаживались за длинными столами прямо на теплых базальтовых плитах, празднуя победу.

С крыши донжона с довольным свистом спикировал Грими.

Фамильяр, сбросив боевую массу, снова уменьшился до размеров упитанного кота. Он плюхнулся прямо на край котла с ухой, чуть не окунув нос в бульон, и забавно заверещал:— Агата! Рыбьи головы мои! Я сегодня сбил троих арбалетчиков и разбил кристалл погоды! Мне положена двойная пайка с хвостами!

— Ой, батюшки, да хоть весь котел забирай, защитник ты наш каменный! — счастливо рассмеялась кухарка, щедро плюхая в глиняную миску горгульчонка самый жирный кусок рыбы.

Я улыбнулась, чувствуя, как теплое, глубокое чувство домашнего покоя наполняет грудь.

Но тут мой взгляд упал на Рейнара, стоявшего рядом со мной у перил.

Маршал стоял неподвижно, глядя на веселящихся людей, но его правая рука непроизвольно прижимала левое плечо.

Я пригляделась.

Сквозь узкий зазор между черненым нагрудником и серебряным наплечником медленно, капля за каплей, сочилась темная кровь, пропитывая плотное черное сукно поддоспешника.

Мое сердце болезненно сжалось.

— Рейнар, — я сделала шаг к нему, взяв его за здоровую руку. — Ты ранен.

Герцог вздрогнул, словно очнувшись от тяжелых мыслей, и попытался привычно отмахнуться:— Пустяки, Вера. Обычная царапина. На заставе один из диверсантов зацепил саблей на выходе из караулки. Ерунда, до свадьбы заживет.

— Никаких «пустяков» в моем замке не бывает, лорд-маршал, — мой голос стал мягким, но в нем зазвучали те самые несокрушимые нотки заботливой и решительной женщины, перед которыми отступали любые генеральские приказы. — Вы потеряли немало крови во время этой бешеной скачки.

Я властно потянула его за руку в сторону входа в личные покои:— Арчибальд, несите в мою малую гостиную кувшин с кипятком, льняные бинты и банку зеленого восстанавливающего бальзама.

Рейнар посмотрел на меня сверху вниз. В его уставших, измученных стальных глазах на миг вспыхнуло такое теплое, беззащитное удивление, что у меня перехватило дыхание.

Великий полководец, привыкший перевязывать раны на грязном снегу в полевых лазаретах, безропотно подчинился моей руке.

— Слушаюсь, мой главный архитектор, — тихо, с пьянящей нежностью в голосе произнес он, переступая порог замка. — Веди. Я полностью в твоей власти.