— Еще пара верст такой дороги, барыня, и у этой колымаги отвалится левое заднее колесо, а у меня — остатки печени, — сипло донеслось с козел сквозь промерзшее смотровое оконце.

Я не стала спорить с кучером. Во-первых, он был абсолютно прав: старый наемный дилижанс скрипел всеми своими рассохшимися сочленениями так жалобно, словно просил пристрелить его прямо посреди этого бесконечного хвойного перевала. А во-вторых, беречь силы мне сейчас было куда важнее, чем вступать в пустые дорожные пререкания.

За последние дни пути столичная осенняя слякоть сменилась колючим, въедливым северным предзимьем. Серое небо опустилось так низко, что, казалось, цеплялось брюхом за верхушки вековых корабельных елей. Ветер, налетавший с Белых Скал, не просто дул — он методично выискивал малейшую щель в рассохшихся дверцах кареты, заставляя меня кутаться в шерстяную накидку до самого подбородка.

Я пошевелила пальцами ног в тонких кожаных ботинках. Пальцы отзывались глухим онемением. Документ о праве собственности, бережно уложенный во внутренний карман накидки, приятно холодил грудь сквозь плотное сукно темно-серого дорожного платья. Единственная ценная бумага, отделявшая меня от статуса бездомной нищенки.

Внезапно экипаж с протяжным, зубодробительным скрежетом вильнул, накренился набок и с глухим стуком осел в глубокую колею. Лошади испуганно захрапели, захлюпали копытами по ледяной каше, но карета встала намертво.

— Приехали, чтоб этим троллям пусто было! — в сердцах сплюнул старик-кучер, спрыгивая на землю. Брезентовый плащ зашуршал, послышались тяжелые шаги и кряхтение. — Вылезайте, миледи. Дальше только на своих двоих, коли ноги не отморозили. До ворот аккурат шагов триста будет, за поворотом скалы.

Я вздохнула, поправила на плечах накидку, проверила, на месте ли завязки капюшона, и толкнула тугую дверцу.

Морозный воздух ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание. Это был не тот сырой, прелый холод столицы. Север пах чисто, резко и беспощадно: снегом, промороженным гранитом и горькой хвоей.

Ступив на заснеженную каменистую дорогу, я на мгновение зажмурилась от резкого порыва ветра, но тут же расправила плечи. В прошлой жизни мне доводилось принимать объекты на Крайнем Севере при минус тридцати в строительной каске и пуховике. Разница была лишь в том, что сейчас на мне не было термобелья, а вместо надежных ботинок на рифленой подошве ноги грели лишь шерстяные чулки да тонкая кожа.

Обогнув массивный гранитный уступ, я остановилась.

Передо мной, на высоком скалистом плато, окруженном зарослями дикого вереска, припорошенного первым снегом, возвышался замок.

«Вересковый Холм».

Мое профессиональное чутье архитектора включилось мгновенно, отодвинув на второй план и холод, и усталость.

Это было грандиозное зрелище. И невероятно печальное.

Замок не был похож на пряничные столичные дворцы с их лепниной и фальшивыми колоннами. Это была суровая, тяжелая цитадель из темно-серого, почти черного базальта. Три массивные башни с зубчатыми парапетами упирались в свинцовое небо. Пропорции главного донжона выдавали руку гениального мастера: стены у основания имели легкий, едва заметный глазу наклон внутрь, что придавало исполинскому строению ощущение абсолютной несокрушимости.

Но запустение наложило на него свою костлявую лапу.

Верхняя галерея левого крыла частично обвалилась, обнажив почерневшие стропила. Высокие стрельчатые окна второго яруса были наглухо заколочены серыми неотесанными досками. Водосточные трубы из кованого железа проржавели и висели кривыми обрубками, а массивные кованые ворота, покрытые хлопьями рыжей ржавчины, стояли полуоткрытыми, словно челюсти уснувшего великана.

— М-да… — протянул подошедший кучер, потирая заиндевевшие усы. — Говорили в столице, что гнездо фон Райсов — дыра дырой, а оно вон как… Склеп натуральный. Вы тут и до первой оттепели не дотянете, барыня. Давайте я вас обратно до постоялого двора в Нордтаун довезу? Там хоть трактир с печкой есть.

— За склеп Джулиан заплатил сполна, — спокойно ответила я, затягивая потуже завязки шерстяного капюшона. — А трактиры мне не по карману, любезный. Помоги-ка лучше с сундуком.

Мы дотащили мой единственный кожаный сундук до ворот. Снег под ногами сухо и звонко скрипел. С каждым шагом во мне просыпался тот самый азарт, который всегда охватывал меня перед реконструкцией самого запущенного исторического особняка: чем хуже исходное состояние, тем слаще будет результат. Фундамент замка был жив. Я видела это по идеальной линии цоколя — ни одной трещины осадки, ни малейшего перекоса несущих стен. Камень держал форму веками. А всё остальное — дело рук, мозгов и времени.

Едва мы миновали арочный проем внешнего двора, как из низкой приземистой пристройки у ворот со скрипом отворилась тяжелая обитая войлоком дверь.

На обледенелое крыльцо выскочили две фигуры.

Впереди семенил старик. Высокий, неестественно прямой, словно проглотил аршин, он был одет в темно-синюю ливрею, с которой почти сошла серебряная тесьма на обшлагах. Ливрея висела на нем мешком, тонкая шея тонула в полинявшем кружевном жабо, а в сухих, дрожащих от мороза руках он бережно держал старый медный фонарь со свечным огарком.

Следом за ним, испуганно озираясь, спешила полная женщина лет пятидесяти. На ней было надето, кажется, сразу три шерстяных платка крест-накрест, поверх которых красовался застиранный холщовый фартук. В руках она судорожно прижимала к груди круглое деревянное блюдо, на котором лежал сиротливый ломоть черствого серого хлеба и крошечная глиняная солонка.

Слуги. Последние хранители руин.

Увидев меня — одинокую женщину в дорожной накидке рядом с наемным кучером и потертым сундуком — старик замер, споткнулся, но тут же взял себя в руки. Он судорожно выпрямил спину, высоко поднял фонарь и сделал шаг вперед, пытаясь придать своему лицу выражение торжественной невозмутимости придворного лакея.

— Ее… ее сиятельство графиня Верадель фон Райс, — дребезжащим, надтреснутым от волнения и холода голосом провозгласил он, обращаясь к пустому заснеженному двору. — Истинная наследница древней крови… Добро пожаловать в родовую обитель. Я — Арчибальд, мажордом замка «Вересковый Холм».

Он согнулся в глубоком, безупречном поклоне, от которого в его пояснице что-то отчетливо и жалобно хрустнуло.

Женщина позади него всхлипнула, опустилась в неуклюжий книксен и протянула деревянное блюдо, едва не выронив солонку синеющими от холода пальцами:— Примите хлеб-соль, барыня… Агата я, кухарка здешняя… Не гневайтесь, родимая, запасов у нас почти не осталось, мучица с отрубями только… Мы ведь не ждали… Из столицы письмо пришло, что вас… что виконт вас сослал… Думали, привезут вас без чувств…

Женщина не выдержала и шмыгнула покрасневшим носом, с ужасом и жалостью глядя на меня.

Они ждали сломленную, рыдающую аристократку, которая упадет в обморок прямо на сугроб, станет проклинать судьбу и требовать шелковых перин в полуразрушенном замке.

Я подошла к ним ближе. Взглянула в выцветшие, полные немого отчаяния глаза старого Арчи, на покрасневшие, огрубевшие от ледяной воды руки Агаты. От них пахло золой, дешевым жиром и горьким, застарелым страхом перед завтрашним днем.

— Выпрямитесь, Арчибальд, — мягко, но твердо произнесла я. — Не хватало еще, чтобы мой главный управляющий свалился с радикулитом на пороге.

Старик медленно разогнулся, растерянно моргнув.

Я протянула руку в перчатке, отломила маленький кусочек серого сухаря, обмакнула в серую крупную соль и отправила в рот. Хлеб был жестким как камень, пах сыростью, но я прожевала его, не поморщившись.

— Благодарю за встречу, Агата. Хлеб принят по всем законам чести, — я посмотрела кухарке прямо в глаза и едва заметно улыбнулась. — А теперь спрячьте солонку, подберите подол и ведите меня внутрь. Мы все здесь основательно замерзли.

Агата ошеломленно прижала блюдо к фартуку, переводя дыхание, а Арчибальд судорожно перехватил фонарь:— Слушаюсь, миледи! Сию минуту! Простите за скудость встречи… В замке не топилось с прошлого месяца, дрова сырые, но мы с Агатой приготовили малую гостиную…

— Сначала дело, — перебила я мажордома, повернувшись к кучеру, который с нескрываемым изумлением наблюдал за этой сценой. — Любезный, помоги Арчибальду занести мой сундук в прихожую. Лошадей заведи в ту пристройку у ворот — там крыша цела, сквозняка нет. Напоишь их, кинешь охапку сухого вереска под ноги, а сам заходи в замок. Переночуешь у очага, выпьешь горячего отвара, а на рассвете поедешь обратно. Ночью на перевале волки тебя сожрут вместе с твоей колымагой.

Кучер почесал в затылке, уважительно крякнул и торопливо взялся за ручку сундука:— Добрая вы душа, барыня. Заночую, чего уж там. Спасибо.

Через пять минут мы вошли под своды главного вестибюля.

Если снаружи замок казался спящим великаном, то изнутри он производил впечатление вымерзшей гранитной пещеры.

Огромный двусветный зал терялся во мраке. Слабый желтый кружок света от медного фонаря Арчи выхватывал из темноты массивные базальтовые колонны, уходящие высоко вверх, к стрельчатым нервюрам потолка. Пол был вымощен гигантскими плитами темного камня, покрытыми тонкой, предательски скользкой коркой инея.

Воздух стоял такой холодный, что при каждом слове изо рта вырывались густые клубы белого пара. Пахло сырой штукатуркой, мышиным пометом и вековой стылостью.

В дальнем конце зала темнел исполинский каминный портал, сложенный из дикого камня. Внутри него сиротливо чернели обгоревшие угли, над которыми лежал десяток толстых, покрытых серым лишайником сырых березовых поленьев.

— Вот… — виновато развел руками старый Арчи, ставя фонарь на угол покрытого пылью дубового стола. — Пытались разжечь к вашему приезду, миледи. Да тяги нет совсем. Дым весь в зал идет, а тепла — ни на грош. Дрова в дровянике промокли, крыша там прохудилась… Мы ведь три года без жалования, из столицы от управляющего виконта Моро только отписки приходили… Мол, держитесь как знаете, продавайте лишнее… А что тут продавать? Серебро фамильное еще при покойном батюшке вашем в ломбард ушло…

Старик говорил торопливо, сбивчиво, словно оправдывался за то, что посмел выжить в этих ледяных стенах.

Агата стояла рядом, нервно теребя концы платка, готовая в любую секунду разрыдаться.

Я сняла промерзшие перчатки, сунула их в карман накидки и медленно подошла к камину. Присела на корточки, не обращая внимания на холод каменного пола, и протянула ладонь к жерлу топки.

Тяга была не просто плохой — ее не было вовсе. Холодный воздух стоял в дымоходе тяжелой, неподвижной пробкой.

Я заглянула вверх, прищурившись. Заслонка была открыта, но сам дымоход имел странную, ступенчатую форму. Земной опыт проектировщика отопительных систем подсказал диагноз за три секунды: в таких высоких трубах при длительном простое образуется так называемый «воздушный замок». Если бросить спичку в сырые дрова снизу, холодный столб воздуха просто придавит дым обратно в помещение. Трубу нужно было сначала прогреть сухой лучиной или горящей бумагой прямо под заслонкой.

Но дело было не только в этом.

Я провела кончиками пальцев по нижней базальтовой плите очага.

Камень под слоем вековой копоти был поразительно гладким. Не грубо отесанный гранит, а тончайшая шлифовка. И вдоль шва едва заметно проступала тонкая, толщиной с волосок, геометрическая гравировка. Прямые углы, ромбы, спиральные узлы. Не декоративный орнамент, а инженерная разметка.

«Живой камень…» — пронеслась в голове странная мысль, отозвавшаяся легким звоном в затылке. Память тела Верадель не давала ответа, но моя собственная интуиция забила тревогу. Этот замок строили не для того, чтобы отапливать его березовыми чурками. Вся эта махина была частью единого, ныне мертвого инженерного комплекса.

Я поднялась на ноги, отряхнула ладони и повернулась к слугам.

Они стояли ни живы ни мертвы, ожидая бури.

— Так, слушайте меня внимательно, — мой голос прозвучал спокойно, по-деловому четко, без малейшей тени надрыва. — Первое: плакать, причитать и хоронить себя заживо в этом замке с сегодняшнего дня строго запрещается. Вы меня поняли?

Агата судорожно икнула и кивнула. Арчибальд вытянулся во фрунт:— Так точно, миледи.

— Второе, — я подошла к столу. — Виконт Моро больше не имеет к «Вересковому Холму» никакого отношения. Замок принадлежит мне. Полностью. И я не собираюсь здесь замерзать.

Я посмотрела на Агату:— На кухне есть сухие щепки? Дранка, старые ящики, сухая береста? Хоть что-то, что не лежало под дождем?

— Есть, барыня! — встрепенулась кухарка. — В кладовой пара старых ящиков из-под солонины рассохлась, я их на растопку берегла…

— Отлично. Арчибальд, берете топор, мелко колете эти ящики на лучину. Несем сюда. Берем старые газеты или сухую ветошь, суем прямо в трубу над дровами и поджигаем. Нам нужно пробить воздушную пробку в дымоходе горячим факелом. Как только пойдет гул — подкладываем щепу, а уже потом — сырые поленья. Тяга сама вытянет влагу.

Мажордом посмотрел на меня так, словно я только что заговорила на древнем драконьем наречии, но в его глазах блеснула искра надежды:— Будет исполнено, миледи! Сию минуту!

— Далее, — я повернулась к Агате. — Что у нас по запасам на ужин? Только честно. Без сказок о голодной смерти.

Кухарка замялась, перебирая пальцами фартук:— Так… мешок перловки остался, барыня. Соли чуток. Полмешка мороженой репы в леднике, да горшок топленого бараньего сала старого. Масла нет, мяса свежего с осени не видели…

— Перловка, мороженая репа и сало — это уже основа для отличного кулеша, — отрезала я. — Перловку промыть, замочить в теплой воде, если найдем, или хотя бы залить кипятком. Репу очистить от мерзлой кожуры, нарезать мелкими кубиками и обжарить на сале с сушеными травами, если они есть. Потом соединить и томить в чугунке. Вода в колодце есть?

— Колодец во внутреннем дворе, чистый, родниковый, — робко подала голос Агата, и на ее измученном лице впервые проступило профессиональное оживление. — Мяты сушеной пучок есть, и чабрец от кашля припасен…

— Вот и пустите чабрец в зажарку. Он уберет привкус старого сала. Кучера накормить тем же, чем будем ужинать сами. Никаких господских капризов сегодня не будет.

— Батюшки… — прошептала кухарка, глядя на меня с нескрываемым благоговением. — Да вы ж откуда такие премудрости знаете, барыня? Графиням вроде не положено в похлебках разбираться…

— Жизнь научит, Агата, и не такому, — усмехнулась я, вспоминая свои студенческие стройотрядовские годы и девяностые, когда из одной куриной спинки и пачки крупы приходилось варить обед на пять человек на неделю вперед. — И последнее. Где мы будем ночевать?

Арчибальд, уже державший в руках фонарь и готовый бежать за топором, виновато опустил голову:— В малых покоях на втором этаже, миледи. Там камин поменьше, и мы с Агатой занавесили окна старыми коврами, чтоб сквозняк не гулял. Перину выбили, белье чистое постелили… Холодновато, конечно, но если камин протопить — до утра продержимся.

— Хорошо. Арчибальд — за дровами. Агата — на кухню. Я поднимусь наверх, сниму дорожный плащ и осмотрюсь. Через полчаса жду вас здесь с растопкой.

— Слушаемся, миледи Верадель! — в один голос отозвались слуги.

В их интонациях больше не было той безнадежной, могильной тоски, с которой они встречали меня у ворот. Появился ритм. Появилась цель. А для простых людей, оставленных на произвол судьбы, нет ничего спасительнее, чем уверенный в себе руководитель, знающий, что делать в следующую минуту.

Оставшись в зале одна, я подошла к высокому заколоченному окну и сквозь щель между досками посмотрела наружу.

Сумерки стремительно сгущались над Белыми Скалами. Ветер усиливался, бросая в стекло горсти колючей снежной крупы. Где-то вдали глухо завыла одинокая волчья стая.

Я прислонилась лбом к холодному дереву и тихо, глубоко выдохнула.

Первый раунд остался за мной. Мы добрались, замок цел, слуги преданы, крыша над головой есть, пусть пока и дырявая.

А с дырами… с дырами мы разберемся. В конце концов, я дипломированный инженер-реставратор. И этот чертов северный замок еще не знает, какая хозяйка ему досталась.