— Если в спальне сквозит так же, как на этой лестнице, Арчибальд, то к утру мы снимем с перины не графиню, а хорошо промороженную тушку благородного происхождения, — пробормотала я себе под нос, поднимаясь по винтовым каменным ступеням на второй ярус.

Ступени были истерты по центру веками сотен ног, а базальтовые перила обжигали ладонь холодом сквозь тонкую кожу перчатки.

Малая гостиная на втором этаже, отведенная мне под спальню, встретила меня тяжелым запахом застарелой сырости и пыли, но в ней явно чувствовалась трогательная, почти отчаянная забота слуг.

Высокие стрельчатые окна были наглухо завешены толстыми, выцветшими гобеленами с полустертыми сценами соколиной охоты. По краям ткань была старательно прибита к деревянным рамам ржавыми сапожными гвоздиками — так пожилые люди в деревнях затыкают щели перед лютой зимой. Посередине комнаты стояла массивная дубовая кровать на четырех столбиках без балдахина, застеленная чистым, пахнущим морозом и сушеной полынью льняным бельем. Поверх высилась пухлая перина, которую бедняга Агата явно взбивала изо всех своих угасающих сил.

Я подошла к тяжелому комоду, скинула с плеч промокшую от мокрого снега шерстяную накидку и аккуратно извлекла из внутреннего кармана сложенный пергамент с подписями Джулиана и нотариуса. Мой главный документ лег на дно верхнего ящика, под стопку пожелтевших салфеток.

Туда же отправились лайковые перчатки. В них было удобно изображать столичную даму в суде, но здесь, в реальном мире разбитых стропил и пустых амбаров, требовались другие инструменты.

Я расстегнула тугие манжеты темно-серого платья, закатала рукава до локтей, открывая тонкие белые предплечья, и нащупала в кармане костяную шпильку. Подол тяжелой юбки был безжалостно подколот на манер крестьянского кушака, открывая нижнюю серую юбку из грубого полотна и носки ботинок. Теперь в этом наряде можно было не бояться наступить на собственное платье и свободно шагать по лестницам.

— Ну что, Вера Александровна, — тихо сказала я своему отражению в мутном, покрытом темными пятнами амальгамы настенном зеркале. — Офис принят в эксплуатацию. Пора проверить складские помещения.

Спустившись по крутой боковой лестнице, я безошибочно вышла на запах дыма и кислой сырости — прямо в замковую кухню.

Это было колоссальное сводчатое помещение, рассчитанное когда-то на одновременную работу доброго десятка поваров, вертельщиков и посудомоек. Огромный очаг занимал добрую половину стены, но сейчас в нем теплился лишь крошечный костерок из пары сухих лучин, над которым на закопченном железном треножнике стоял пузатый чугунный котел.

Агата, сбившись с ног, судорожно скребла тупым ножом сморщенную, покрытую ледяной коркой репу. Пальцы кухарки покраснели и распухли от ледяной воды, а изо рта вырывался густой пар.

— Ой, барыня! — испуганно ойкнула она, едва не выронив нож при виде моего подвернутого подола и закатанных рукавов. — Да что ж вы… Да разве ж можно графине на кухню в таком виде? Вы бы наверх шли, к печке… то есть, к постельке… Я сейчас согрею водицы, репку запарю…

— Отставить панику, Агата, — я решительно подошла к широкому дубовому разделочному столу, заваленному старой утварью. — Наверх я пойду только тогда, когда в этом замке запахнет нормальной едой, а не погребальной конторой. Где кладовая?

Кухарка растерянно махнула рукой в сторону низкой кованой двери в углу.

Я сняла со стены сальный масляный огарок, зажгла его от костерка и шагнула в святая святых замкового хозяйства.

Картина предстала безрадостная, но для человека, пережившего девяностые и строительные кризисы, вполне рабочая.

Два десятка пустых дубовых бочек с рассохшимися обручами пахли старым рассолом. На деревянных полках сиротливо стояли глиняные кувшины. Я методично заглядывала в каждый, проводя строгий визуальный аудит:— Горшок с топленым бараньим жиром — граммов семьсот, запах резкий, но без плесени, пойдет в зажарку.— Мешок с перловой крупой — килограммов десять, сухое зерно, жучка нет, это наш стратегический запас.— Мелкий мешочек с серой крупной каменной солью — хватит на месяц экономного расхода.— Пучки сухих трав под потолком: дикий чабрец, перечная мята, немного зверобоя и пучок сухих головок дикого лука-порея.— В углу, в деревянном ларе под слоем сухого мха — полтора мешка мелкой, тронутой морозом репы и пара десятков корней сушеного пастернака.

Никакого мяса, никакой муки высшего сорта, ни капли растительного масла. Но было главное: сложный углевод (перловка), животный жир и натуральные ароматизаторы, способные превратить подножный корм в ресторанное блюдо, если приложить немного технологических знаний.

Я вернулась на кухню, где Агата со страхом ждала моего вердикта.

— Нож мне, — коротко скомандовала я, протягивая руку.

— Батюшки… да вы ж порежетесь, миледи! Ручки-то барские, белые! — запричитала кухарка, но нож отдала безропотно.

Лезвие было тупым, как ребро ладони.

Я огляделась, нашла на подоконнике плоский брусок песчаника, плеснула на него каплю воды из ведра и несколькими точными, выверенными движениями поправила режущую кромку. Металл запел, откликаясь на правильный угол заточки. Отец-инженер с детства вбил мне в голову: тупой нож на кухне — это преступление и гарантированная травма.

Агата смотрела на меня круглыми от изумления глазами, прижав ладони к щекам.

— Смотри и запоминай, Агата, — я взяла мерзлую репу, быстро срезала верхний потемневший слой и принялась методично шинковать плотную мякоть идеальными мелкими кубиками по полсантиметра. — Мороженую репу нельзя просто бросать в кипяток, иначе она станет водянистой и будет горчить, как полынь. Ее нужно карамелизовать.

— Чего сделать, барыня?.. — шепотом переспросила кухарка.

— Обжарить на сильном жару с жиром, — пояснила я, не сбавляя темпа нарезки. Стук ножа о доску зазвучал дробно и ритмично. — Когда сахар внутри репы начнет подрумяниваться, горечь уйдет, останется только сладковатый, насыщенный вкус. Добавь сюда сушеный пастернак — он даст легкий ореховый дух.

Я смахнула нарезанные овощи в глиняную миску:— Теперь перловка. Крупу мы сейчас быстро промоем в холодной воде, откинем на чистое полотно, а потом — прямо на сухую сковороду. Прокалим зерно до золотистого цвета.

— Калить крупу без воды? — ахнула Агата, всплеснув руками. — Да она ж сгорит, родимая!

— Не сгорит, если непрерывно мешать деревянной лопаткой, — я улыбнулась, чувствуя, как приятное рабочее тепло разгоняет дорожную ломоту в мышцах. — При прокаливании зерно лопается изнутри, крахмал переходит в легкоусвояемую форму, и каша варится в три раза быстрее, приобретая аромат печеного хлеба. Давай сковороду, Агата, и брось пару щепок под котел.

Через десять минут на кухне произошло настоящее чудо.

Резкий, специфический запах старого бараньего сала, брошенного на раскаленный чугун, мгновенно растворился, когда я бросила в шипящий жир растертый в ладонях сухой чабрец и головку дикого лука. Травы отдали маслу эфиры, наполнив сырое помещение пряным, густым духом лесной поляны.

Следом на сковороду отправились кубики репы и пастернака. Они заскворчали, покрываясь аппетитной бронзовой корочкой.

Агата стояла рядом, зачарованно втягивая носом воздух, и в ее глазах блестели настоящие слезы:— Господи помилуй… Да как же это… Из мерзлой-то репы с салом — и такой дух, будто у столичного графа на пиру!

— Это физика и химия, дорогая моя, — ответила я, засыпая прокаленную, пахнущую свежими тостами перловку в кипящую в котле воду. — И капелька любви к собственному желудку. Теперь отправляем туда овощную зажарку, накрываем тяжелой крышкой и сдвигаем на край очага. Пусть томится на медленном огне минут сорок. А мы пока займемся главным залом.

В этот момент в кухонную дверь с грохотом ввалился Арчибальд.

Старый мажордом тяжело дышал, его синяя ливрея была перепачкана серой пылью, но в руках он с гордостью держал два деревянных ящика, аккуратно расколотых на длинные, сухие смолистые лучины.

— Дрова готовы, миледи! — отчеканил он, по-военному вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Нашел в подвале старые ящики из-под солонины, сухие, как порох!

— Прекрасно, Арчи. Берите лучину, бересту и пойдемте учить старый камин хорошим манерам.

Мы вернулись в парадный зал. Здесь все еще стоял могильный холод, но заколоченные окна уже не казались такими зловещими.

Я подошла к исполинскому порталу, опустилась на одно колено и заглянула в дымоход.

— Смотрите, Арчибальд, — подозвала я мажордома. Старик послушно присел рядом, держа охапку лучин. — Труба здесь высотой метров двенадцать. Внутри стоит ледяной столб воздуха, который работает как плотная резиновая заглушка. Если мы разожжем огонь на поду камина, дым пойдет по пути наименьшего сопротивления — прямо нам в лицо, в зал.

— Истинно так, миледи, — вздохнул старик. — Сколько раз пробовали — весь зал в копоти, а тепла нет.

— Потому что вы грели дрова, а надо греть трубу, — я взяла пучок тонкой сухой бересты, насадила его на длинную железную кочергу, чиркнула кресалом о кремень и раздула огонек.

Береста вспыхнула ярким, коптящим белым пламенем.

Я подняла кочергу высоко вверх, просунув горящий факел прямо в горловину дымохода, под самую заслонку.

Несколько секунд ничего не происходило. Пламя металось, плавя вековую сажу. А затем раздался странный, утробный звук — словно где-то в вышине лопнула тугая мембрана. Воздух в трубе резко прогрелся, возник перепад давления, и пламя с гулом вытянулось вверх, словно его засосало гигантским невидимым насосом.

— Тяга пошла! — ахнул Арчибальд.

— Быстро, лучину на угли! — скомандовала я.

Старик с неожиданной для его возраста ловкостью метнул сухие смолистые щепки на колосники. Пламя мгновенно перекинулось на дерево. Оно затрещало, заплясало, и мощный поток воздуха с ревом увлек весь дым прямо в трубу, не выпустив в зал ни единого серого облачка.

Следом пошли сырые березовые поленья. Обдуваемые мощной струей горячего воздуха, они зашипели, роняя капли закипающего сока, но не погасли. Через пять минут в глубине камина уже бушевало настоящее, жаркое багровое пламя.

И тут произошло то, чего я никак не ожидала.

Едва жар от горящих березовых поленьев коснулся нижней монолитной плиты пода, та самая тонкая геометрическая гравировка, которую я заметила днем, едва заметно налилась тусклым, блекло-изумрудным светом.

Линии вспыхнули и тут же погасли, но от базальтового пола по моим ступням вдруг прошла слабая, едва уловимая волна сухого, глубинного тепла. Словно заснувшее под землей исполинское каменное сердце сделало один слабый, пробный толчок.

Я замерла, положив ладонь прямо на каменный выступ портала.

Камень больше не был ледяным. Он жадно впитывал тепло огня и, вопреки всем законам термодинамики, не рассеивал его наружу, а направлял куда-то вглубь кладки, распределяя по скрытым внутренним каналам.

«Он проводит энергию… — ошеломленно подумала я. — Это не просто базальт. Это теплоемкий накопитель невероятной мощности».

— Миледи! — восторженный голос Арчибальда выдернул меня из оцепенения. — Горит! Святые заступники, три года этот камин не дышал, а сейчас гудит, как полковая печь!

— И будет гудеть, — ответила я, медленно убирая руку с теплого камня и пряча вспыхнувший в глазах профессиональный триумф. — А теперь зовите кучера из сторожки. Пора ужинать.

Через четверть часа мы сидели на кухне.

Я наотрез отказалась нести еду в стылый парадный зал: кухня была самым прогретым, живым местом в замке, и тратить драгоценное тепло на соблюдение дворянских условностей сейчас было верхом глупости.

Посреди стола высился чугунок с дымящимся, янтарным кулешом. Каждому досталась глубокая глиняная миска и деревянная ложка.

Кучер — кряжистый мужик лет пятидесяти по имени Савелий — сидел на краешке скамьи, держался скованно и испуганно косился на меня, сжимая ложку в кулаке. Арчибальд застыл за моим правым плечом, намереваясь прислуживать стоя, с полотенцем через руку.

— Арчибальд, сядьте, — ровно сказала я, зачерпнув первую ложку горячей каши.

— Миледи, долг мажордома дома фон Райс не позволяет мне вкушать пищу в присутствии…

— Арчибальд, — перебила я, глядя на него с мягкой, но не терпящей возражений строгостью. — Голодный управляющий — плохой помощник. Если вы сейчас же не сядете и не съедите свою порцию горячего кулеша, я посчитаю это прямым неповиновением хозяйке замка. Садитесь. И вы, Савелий, прекратите дрожать над миской. Ешьте.

Старик сглотнул, дрожащими руками отодвинул деревянный табурет и опустился на него, не веря своим глазам. Агата торопливо плюхнула ему щедрую порцию с горкой.

Первая же ложка заставила всех за столом замолчать.

Это было невероятно вкусно.

Перловка разварилась до нежной, кремовой текстуры, пропитавшись соком пастернака и сладковатой жареной репы. Чабрец и дикий лук дали блюду благородную пряность, полностью замаскировав привкус старого сала, а густой наваристый бульон мгновенно разлился по телу живительным, согревающим жаром.

Савелий заработал ложкой с такой скоростью, что за ушами затрещало:— Едрит твои лапти… Барыня… Я в лучших столичных трактирах такой сытной и душевной еды не пробовал! Это ж прямо бальзам на душу, а не каша!

Агата сидела красная как маков цвет, смущенно утирая слезы концом платка:— Кушай, Савелий, кушай на здоровье… Вот ведь как… хозяйка-то наша… сама все придумала, своими ручками…

Арчибальд ел медленно, с достоинством, но я видела, как расправляются его худые плечи, как уходит из глаз смертная, собачья тоска. Еда возвращала этим людям человеческий облик и веру в то, что завтрашний день наступит.

— Слушай меня, Савелий, — обратилась я к кучеру, когда дно чугунка показалось наружу. — Завтра на рассвете ты трогаешься в обратный путь. Лошади отдохнули, накормлены. В Нордтауне зайдешь к старосте или на постоялый двор. Скажешь, что графиня Верадель фон Райс вернулась в родовое гнездо и на следующей неделе готова нанять плотников, кровельщиков и печников на честную поденную оплату.

Кучер вытер усы рукавом и серьезно кивнул:— Передам, барыня. Слово в слово передам. Народ в долине сейчас без работы сидит, зима на носу, лесопилки стоят. Коли не обманете с платой — к вам мужики толпой пойдут.

— Я никогда не обещаю того, чего не могу выполнить, — отрезала я. — Арчибальд, выдели Савелию на дорогу охапку сухарей и пару печеных реп.

— Слушаюсь, миледи, — старик встал из-за стола, и теперь в его поклоне была не заученная лакейская покорность, а глубокая, искренняя преданность.

Через час замок погрузился в тишину.

Савелий устроился на ночлег в теплой кухне у остывающего котла. Слуги разошлись по своим каморкам.

Я поднялась к себе на второй этаж. В комнате благодаря зажженному камину стало удивительно тепло и сухо. Плотные гобелены надежно держали мороз за стеклами.

Я сняла ботинки, разделась, оставшись в легкой сорочке, и забралась под тяжелую, прогретую перину. Тело гудело от непривычной физической нагрузки, ныли непривыкшие к тяжелой работе мышцы рук, но голова была ясной и спокойной.

За окном глухо шумел северный ветер, швыряя в стены пригоршни колючего снега.

Я закрыла глаза, чувствуя, как где-то глубоко внизу, под тоннами базальта, едва слышно вибрирует проснувшийся каменный монолит.

Завтра предстоял тяжелый день. Мне нужно было спуститься в самые глубокие подвалы и выяснить, какую тайну скрывает этот замок на самом деле.