— Твоего согласия здесь никто не спрашивает, Верадель. Черкни внизу свое имя, забери дорожный саквояж и скажи спасибо, что я вообще оставил тебе крышу над головой, а не выставил босой на мостовую.

Тяжелая латунная печатка с глухим стуком опустилась на столешницу из мореного дуба, взметнув крошечное облачко серой бумажной пыли.

Я не шелохнулась. Пальцы в тонких лайковых перчатках — сухих, потертых на сгибах указательного и большого — не дрожали. В висках еще пульсировала тупая, чужая боль, пахнущая смесью валерьянки, дешевого лавандового уксуса и векового страха прежней хозяйки этого тела, но этот туман стремительно выветривался. На смену ему приходило мое собственное, проверенное сорока годами земной жизни хладнокровие.

То самое, с которым я когда-то закрывала обанкротившуюся проектную фирму первого мужа, выигрывала безнадежные строительные суды у городских подрядчиков и в одиночку поднимала на ноги архитектурное бюро.

Я медленно подняла глаза.

Передо мной стоял виконт Джулиан Моро. Мужчина тридцати с небольшим лет, чья смазливая, чуть одутловатая породистость начинала медленно оплывать от излишеств и лени. Шелковый шейный платок цвета блеклой лаванды был повязан с нарочитой небрежностью, жилет из парчи лоснился на сытом животе, а в уголках тонких губ застыла та самая самодовольная ухмылка, которую я на своем веку видела у десятков мелочных, заигравшихся мужчин.

Рядом, за массивной конторкой, ссутулился господин Торн — пожилой нотариус гильдии законников в поношенном черном сюртуке. Его пергаментное лицо не выражало ровным счетом ничего. Он привык оформлять чужие трагедии по три штуки до обеда и еще парочку после чая.

— Ты оглохла от горя, дорогая? — Джулиан нетерпеливо постучал пальцем с фамильным перстнем по исписанному листу. — Или ждешь, что я начну умолять? Поверь, у меня нет на это времени. Внизу ждет экипаж, а столичный воздух тебе вреден. Лекарь ясно сказал: нервическая горячка лечится покоем и сменой климата. Вот я и проявляю христианское милосердие.

«Милосердие», надо же.

Память графини Верадель фон Райс услужливо подкинула мне картинки последних двух лет. Два года планомерного, методичного унижения. Джулиан женился на сироте из древнего, но угасшего рода ради ее богатого столичного приданого и солидных векселей. Деньги он спустил на ипподроме, в закрытых карточных клубах и на подарки своей ненаглядной баронессе Селесте Дюваль. А когда у законной жены закончилось золото, в ход пошли придирки, холодная травля и обвинения в «неумении вести себя в обществе». Довели женщину до нервного срыва, заперли в пустой спальне, а теперь притащили сюда — подписать окончательный грабеж под видом полюбовного развода.

Прежняя Верадель, скорее всего, залила бы этот пергамент слезами, упала бы на колени или просто безвольно черкнула пером, лишь бы прекратить муку.

Но прежней Верадель больше не было. Теперь здесь была я.

— Подайте мне текст соглашения, господин нотариус, — ровным, сухим голосом произнесла я.

Голос прозвучал хрипловато, связки явно пересохли от долгого молчания, но в нем не было ни слезинки. Ни единого намека на истерику.

Джулиан насмешливо фыркнул, скривив тонкие губы:— О, мы решили проявить характер? Похвально. Читай, если думаешь, что твои куриные мозги способны разобрать имперский канцелярский слог.

Нотариус молча пододвинул ко мне два плотных листа гербовой бумаги. Я аккуратно стянула перчатку с правой руки — пальцы оказались тонкими, аристократичными, с аккуратными ногтями, но кожа была ледяной — и взяла документ.

Текст был составлен с иезуитской подлостью.

Джулиан Моро забирал себе весь столичный особняк, каретный парк, конюшни, городские ренты и драгоценности «в счет покрытия семейных расходов и уплаты супружеского долга». Мне же, в качестве отступного, великодушно отписывалось родовое гнездо моих предков — замок «Вересковый Холм» на крайнем Севере, в провинции Белых Скал, со всеми прилегающими землями, лесами и…

Я зацепилась взглядом за восьмой пункт, набранный убористым мелким почерком:«...со всеми историческими обременениями, фискальными недоимками и обязательствами перед Короной, накопленными означенным поместьем за минувшие десятилетия».

Вот оно. Я едва сдержала холодную усмешку.

Виконт не просто вышвыривал надоевшую жену в никуда. Он вешал на меня гигантский долговой капкан. «Вересковый Холм» в столице давно считался гиблым местом: замерзшие пустоши, разрушенный замок, на котором висел колоссальный долг по налогу на неосвоенные территории. Корона годами требовала выплат, и Джулиан, как номинальный распорядитель приданого, рисковал попасть под суд гильдии казначеев.

Сбросив замок на меня в статусе единоличной владелицы, он очищал свое имя перед кредиторами, отправляя бывшую жену прямиком в долговую тюрьму, как только имперские фискалы постучат в северные ворота.

Какая прелестная, неприкрытая мерзость.

— Ну что ты там вычитываешь? — раздраженно бросил виконт, доставая из кармана золотые карманные часы на массивной цепочке и с щелчком откидывая крышку. — Селеста ждет меня у модистки через сорок минут. Подписывай, Верадель. Или я аннулирую предложение, и тогда ты вылетишь отсюда со справкой о душевной неполноценности. Выбирай: глухой север или столичный приют святой Магдалины для буйнопомешанных.

Он угрожал. Пытался давить на остатки страха, не понимая, что перед ним сидит человек, который в свое время лично выбивал акты приемки у самых неподкупных пожарных инспекторов района.

Я медленно подняла голову и посмотрела Джулиану прямо в глаза. Спокойно. Внимательно. Так, как смотрят на некачественный, треснувший кирпич, который нужно немедленно выбросить из кладки, чтобы не портил фасад.

Виконт от этого взгляда на мгновение осекся. Ухмылка на его лице дрогнула, а рука с часами непроизвольно опустилась.

— Господин Торн, — обратилась я к нотариусу, игнорируя бывшего мужа. — Будьте любезны, откройте Свод Законов Империи Арденвейл. Раздел третий, глава девятая: «О статусе депрессивных и климатически поврежденных северных территорий».

Старик за конторкой моргнул. Его выцветшие водянистые глаза за стеклами круглых очков округлились.— Прошу прощения, миледи?..

— Вы прекрасно меня слышали, — мой голос наполнился мягкой, но несокрушимой уверенностью. — Параграф сорок два, примечание второе. Согласно закону о Великом Заморозке, принятому еще при короле Альбрехте Третьем, любые земли, признанные зоной аномального природного бедствия и не приносившие дохода свыше двадцати лет, освобождаются от выплаты исторических недоимок ровно на десять лет с момента вступления во владение новым прямым наследником рода. При условии, что владелец принимает титул Хранителя и не претендует на государственные дотации.

В кабинете повисла звенящая, густая тишина.

Было слышно, как за тонким оконным стеклом моросит унылый столичный дождь и цокают копыта по мокрой брусчатке.

Нотариус медленно потянулся к толстому фолианту в потертой кожаной обложке, стоявшему на полке за его спиной. Его костлявые пальцы быстро зашуршали пожелтевшими страницами. Джулиан нахмурился, на его щеках проступили некрасивые красные пятна.

— Что за бред ты несешь? — процедил он, подаваясь вперед и упираясь холеными руками в стол. — Какие законы Альбрехта? Ты бредишь, женщина! Торн, прекратите балаган, дайте ей перо!

— Минуту, ваша светлость, — глухо отозвался нотариус, водя узловатым пальцем по строчкам. Он замер, поднял очки на лоб и посмотрел на меня с совершенно новым, почти благоговейным выражением лица. — Леди Верадель... абсолютно права. Норма архаичная, но действующая. Никем не отменялась. Если поместье переходит в ее личную, неделимую собственность по праву крови, фискальный долг перед Короной замораживается на десять лет.

— Вот как, — протянула я, не сводя взгляда с багровеющего Джулиана. — Значит, поступим следующим образом. Мы переписываем восьмой и девятый пункты соглашения.

— Ты не посмеешь диктовать мне условия! — прошипел виконт, теряя светский лоск.

— Посмею, Джулиан. И ты согласишься на каждое мое слово, — произнесла я тихо, но с таким весом, что он невольно отшатнулся на полшага. — Ты получишь свой развод прямо сейчас. Ты оставишь себе дом, экипажи, мои украшения и деньги, которые ты успел проиграть. Но взамен замок «Вересковый Холм» и все прилегающие северные земли переходят ко мне в безусловную, единоличную и пожизненную собственность. Без права вмешательства опекунского совета, без твоего надзора и без каких-либо твоих прав требования в будущем. С полной автономией и фиксацией моратория на долги.

— Ты с ума сошла? — окрысился он, но в его голосе уже сквозила паника. — Зачем тебе эти камни без гроша в кармане? Ты сдохнешь там через месяц!

— Если я сдохну, тебя это только обрадует, не так ли? — я тонко усмехнулась. — Но если ты откажешься подписать этот вариант сейчас, господин Торн засвидетельствует, что я нахожусь в здравом уме и твердой памяти. И завтра утром мой иск о незаконной растрате супругом целевого приданого ляжет на стол Высшего суда Магистратуры. Твоя драгоценная баронесса Селеста очень удивится, когда твое имущество арестуют прямо накануне столичных балов, а кредиторы явятся описывать даже твой лавандовый шейный платок.

Джулиан задохнулся от возмущения. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. Он привык иметь дело с запуганной девочкой, а не с женщиной, которая препарировала его жалкую жизнь с точностью опытного хирурга.

— Торн! — рявкнул он. — Это правда? Она может подать такой иск?

Нотариус сухо кашлянул в кулак, пряча профессиональное злорадство:— Если леди Верадель откажется подписывать добровольный отказ от претензий... да, милорд. Разбирательство займет не меньше года. И на это время все ваши счета будут заморожены судом. Таков закон.

Джулиан шумно, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Он посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью, но за этой ненавистью я отчетливо видела страх. Страх потерять лицо, статус и деньги прямо сейчас.

— Переписывайте, — процедил виконт, отворачиваясь к запыленному окну. — Переписывайте эту проклятую бумагу. Пусть подавится своими северными сугробами. Ноги моей не будет на этой проклятой земле.

— Разумное решение, господин Моро, — невозмутимо заметила я.

Следующие двадцать минут в кабинете стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом гусиного пера господина Торна. Я внимательно следила за каждой выводимой им строчкой. Никаких двусмысленных формулировок, никаких лазеек для опекунов. Полное, безоговорочное отчуждение. Замок и земли переходили лично графине Верадель фон Райс, свободной незамужней даме.

Когда нотариус закончил, он посыпал чернила кварцевым песком, сдул серые крупицы и положил передо мной два обновленных экземпляра.

— Прошу вас, миледи. Ваша светлость.

Я взяла перо. Пальцы больше не казались чужими — они слушались идеально. Легкий нажим, уверенный росчерк с аккуратным нижним завитком. Моя первая подпись в этом новом мире. Точка отсчета.

Джулиан подошел к столу рывком, выхватил перо из моих пальцев так, словно оно было раскаленным железом, и размашисто черканул свое имя.

— Забирай свой экземпляр и проваливай, — бросил он, даже не глядя на меня. — Твой дорожный сундук уже привязали к наемному дилижансу у крыльца. Больше ты от меня не получишь ни единого медного гроша. Надеюсь, северная метель быстро научит тебя уму-разуму.

— Не беспокойтесь о моем разуме, Джулиан, — я аккуратно свернула свой лист в плотный свиток и спрятала его во внутренний карман дорожной шерстяной накидки. — О своем побеспокойтесь. Карточные долги имеют неприятное свойство расти быстрее, чем ваша самооценка.

Я натянула вторую перчатку, тщательно расправила манжеты темно-серого шерстяного платья и встала из-за стола.

Спина была прямой, подбородок поднят. Корсет давил на ребра, напоминая о том, что это тело еще слабо, но внутренний стержень держал меня крепче любой магии.

— Всего доброго, господин Торн. Благодарю за службу.

— Да хранят вас Древние Боги, миледи, — негромко и с неожиданным почтением отозвался старый нотариус, склонив седую голову.

Я развернулась и пошла к выходу, не удостоив бывшего мужа даже мимолетным взглядом. Дверь кабинета закрылась за моей спиной с сухим, окончательным щелчком.

Лестница гильдии законников вела вниз, в сырой полумрак столичного переулка. Спускаясь по истертым каменным ступеням, я глубоко вдохнула влажный, пахнущий дымом и речной тиной воздух. Голова кружилась от наплыва новой информации, но страха не было. Было пьянящее, забытое чувство абсолютной свободы.

В сорок лет остаться без копейки, в чужом мире, с одним сундуком и замерзающим замком на краю цивилизации?

Что ж. Бывало и похуже. По крайней мере, здесь надо мной больше не стоял ни один паразит, считающий себя вправе указывать, как мне жить и дышать.

Выйдя из-под козырька подъезда, я увидела два экипажа.

Первый — роскошная закрытая карета Джулиана, покрытая темно-вишневым лаком, с позолоченными фонарями и четверкой породистых гнедых. Из приоткрытого шелкового занавеса на меня с любопытством и брезгливой жалостью смотрело хорошенькое, густо напудренное личико баронессы Селесты в умопомрачительной шляпке с павлиньими перьями.

Я лишь скользнула по ней равнодушным взглядом, словно по пустому месту, отчего фаворитка Джулиана недовольно поджала губы и резко задернула штору.

Чуть поодаль стоял мой транспорт.

Тяжелый, неуклюжий наемный дилижанс на высоких колесах, запряженный парой выносливых битюгов с косматой шерстью. Сзади к багажной решетке был намертво прикручен веревками мой единственный потертый кожаный сундук. Пожилой кучер в промасленном брезентовом плаще уныло жевал травинку, поглядывая на затянутое свинцовыми тучами небо.

— Вы леди Верадель? — сипло осведомился он, увидев меня. — До Белых Скал путь неблизкий. Дней пять трястись, если перевал не занесет ранним бураном. Готовы к такой дороге, барыня? Чай, не на прогулку едем.

Я подошла к экипажу, взялась за холодный железный поручень и уверенно поставила ногу на деревянную подножку.

— Готова, — спокойно ответила я, заглядывая в темное нутро кареты. — Трогай, любезный. Нам нужно успеть до темноты выехать за городские заставы. Наш путь лежит на Север.