Через три часа, с бутылкой водки в кармане старенькой спецовки, Фабер снова шел по бетонному тоннелю и в душе ругал себя за то, что обратился за помощью к Сокольскому. От выпитого накануне болела голова, хотелось спать, а перспективы рисовались самые мрачные. По собственной глупости он потерял возможность свободно передвигаться по городу, держать в поле зрения крота, и побег ничего не мог решить. Он лишь поставил бы под удар всю операцию. Почетная роль внедренного агента, крота-2, его не устраивала. Попытка завоевать доверие заняла бы несколько месяцев, да и то при сомнительном результате. Ловить Фельдшера, будучи рабом Сокольского, казалось ему бессмысленным. Значит, надо было либо навсегда исчезать, либо переходить на нелегальное положение, хотя при такой разветвленной сети информаторов натурализоваться в городе было нереально. Единственное, что Александр выяснил, — это угол территории Фельдшера, которую, впрочем, тот мог часто менять, переезжая с места на место. «Получить такую зацепку и не иметь возможности ею воспользоваться — непростительная ошибка, — сокрушался Фабер. — Убить меня за это мало».

Они с Серым спустились на уровень ниже, затем еще ниже и еще, пока не вошли через маленькую дверь в недостроенное метро. Здесь не было даже того тусклого света, который сопровождал их в коллекторе, и провожатый достал фонарик. Он посветил по сторонам. Луч выхватил из темноты мрачные своды тоннеля, скользнул вниз и уткнулся в шпалы. Чуть правее на ржавых рельсах стояла допотопная железнодорожная тележка на ручной тяге. Серый занял место на сиденье пассажира, а Александру предложил немного размяться.

— Хороший тренажер, — осветив высокие своды метро, сказал он. — Особенно по утрам, с похмелья. В спортзал ходить не надо. — В ответ Фабер лишь громко зевнул и взялся за рычаг.

Физическая работа взбодрила Александра, он почувствовал себя лучше и далее пожалел, когда Серый посветил фонариком вперед и погасил его. Фабер завидел едва заметную полоску света, который пробивался из-под двери, и провожатый пояснил, что они приехали.

Слезая с тележки, Александр вспомнил слова Клима, что магазин находится где-то в метро. Он уже ожидал увидеть нечто вроде рынка живым товаром, но действительность оказалась куда интереснее. Они проследовали по длинному коридору и очутились в большом низком зале с глухими стенами. Напротив двери висел огромный красочный плакат, на котором был изображен президент страны с двумя известными кинозвездами в обнимку. На губах троицы сияли счастливые улыбки со стоматологического рекламного проспекта. Внизу надпись гласила: «CLONdayk сделает вашу жизнь раем! Это ваш шанс стать Богом! И мы вам поможем им стать!»

В зале находились не менее двухсот клонов, не считая шести дюжих надсмотрщиков, которых, как выяснилось позже, звали «опекунами». Меньшая половина клонов — взрослые, большая — дети разных полов и возрастов. Все они были облачены в короткие белые хитоны из дешевой бязи. Клоны неумело и медленно ходили по кругу, а опекуны внимательно следили за тем, чтобы они не разбредались и правильно выполняли гимнастические упражнения. Лица у клонов были одинаково бессмысленные, иногда — испуганные. Они послушно перебирали ногами, поднимали и опускали руки и нередко с изумлением рассматривали свои конечности, будто не понимали, для чего они нужны. В длинной цепочке несчастных недочеловеков Фабер заметил несколько знакомых лиц: двух актрис с плаката, молодого, но очень успешного политика и юную дочь президента страны. Прототипами всех созданий являлись рафинированные красавицы и красавцы, все были прекрасно сложены, но зрелище почему-то напоминало прогулку в загробной тюрьме. Клоны были все же тенями реальных людей, хоть и телесными. От этой жуткой и одновременно завораживающей картины у Александра по телу побежали мурашки. Он невольно остановился и спросил у Серого:

— Это магазин?

— Интернат, — ответил провожатый и на вопросительный взгляд пояснил: — Эксклюзив готовят. Учат ходить, говорить. Это свеженькие. Ладно, пойдем, насмотришься еще.

Серый довел Фабера до следующей комнаты, где их встретил юнец с таким кротким выражением лица, что Александр озадаченно подумал: «Господи, ты-то как сюда попал?» Однако в определении характера он сильно ошибся. От юнца пахло дерьмом и водкой, он носил кличку Штын и вполне соответствовал своему имени.

— Будешь делать, что скажет Штын, — проговорил Серый и заторопился. — В шесть вечера я за тобой приеду. Смотри, не балуй.

Не поздоровавшись и не попрощавшись со Штыном, провожатый ушел. Тут-то и выяснилось, что кроткое выражение лица юноши предназначалось только для начальства. После ухода Серого он резко изменился. С презрительной нетрезвой ухмылкой Штын оглядел подчиненного с ног до головы и через губу приказал:

— Иди за мной. Сейчас я буду тебя учить.

Работа оказалась несложной, но предельно неприятной. Фабер должен был выносить бачки — сорокалитровые армейские термосы с дерьмом и мочой клонов. За сутки их набиралось около двадцати штук. Бачки грузились на железнодорожную тележку и по боковой ветке вывозились в канализационный коллектор. Там их надо было опорожнить, а потом сполоснуть водой из той же канализации. Руководил процессом Штын. Он занимал эту высокую должность больше двух лет, и она закрепилась за ним вместе с кличкой, о чем он сразу и предупредил Александра.

Вначале Фабер подумал, что Штын с первого взгляда невзлюбил его. Юнец обращался к нему с нескрываемой враждебностью. Но вскоре Александр понял, что этот, в сущности, забитый парень боится и ненавидит весь мир.

В его тщедушном, провонявшем дерьмом теле жил затаившийся зверь, который отчаянно рвался на свободу и не имел возможности проявить себя во всем своем людоедском великолепии. Естественно, неудовлетворенные амбиции выплескивались на всех, кто попадал к нему в зависимость, и даже на бессловесных клонов. Фабер не раз замечал, как в тайне от опекунов Штын пинал их ногами и злобно шипел ругательства.

С первого дня Александр усвоил, что бесполезно пытаться найти с юнцом общий язык и ни в коем случае нельзя позволять ему садиться на шею. Беспрекословно слушаясь, Фабер тем не менее дал ясно понять начальнику, что кроме бачков с дерьмом ему терять нечего. Когда Штын обозвал его уродом, Александр рассмейся и спокойно сказал:

— А у нас в семье все уроды. Дядька сидит за убийство, какого-то хмыря в говне утопил. Меня тоже разыскивают за убийство. А то бы я сидел на этой помойке? Скрываюсь.

После такого «изящного» предупреждения Штын принял предложенную дистанцию и правила игры.

За три дня Фабер полностью изучил работу интерната и познакомился со всеми опекунами. В отличие от Штына, они были вполне коммуникабельными ребятами. Похоже, по этому принципу их и отбирали — для обучения клонов требовалось усердие и беззлобный нрав.

Александр видел, как привезли новую партию клонов. Половина из них были негритянки и азиатки. Фабер даже помогал разгружать вагончик и переносить новорожденных клонов в казарму на нары. Здесь они начинали обучение: впервые вставали на ноги, пробовали есть, испражняться в бачки, в общем, пользоваться телом.

За все это время Александр ни разу не встречался с Хафизом. Тот был занят рестораном и борделем. И только на четвертый день вечером Серый позволил новичку подняться в ресторан. При этом он предупредил, что еда — за счет заведения, а стоимость выпивки вычтут из зарплаты. Ежедневная бутылка водки, которую выдавали на работу, в счет не шла. Она полагалась за вредность и для притупления обоняния.

Перед рестораном Фабер больше часа простоял в тесной душевой кабинке. Он три раза вымыл голову, долго терся мочалкой, потом вылил на себя полфлакона дешевого одеколона, и все равно запах дерьма ощущался так, будто он только что выбрался из выгребной ямы.

Ресторан оказался большим и каким-то вызывающе провинциальным. Все здесь говорило о полном безвкусии хозяев и предельной демократичности нравов. Зал походил на солдатскую столовую, украшенную по случаю Нового года мишурой и фонариками. И свечи на столах, по-видимому, обязательные в Медведках, не делали его уютнее, зато давали юнцам возможность творить в темных углах все, что им вздумается, — стоило только задуть свечу. К грохоту, под который здесь ели, пили и танцевали, добавлявшись истошные крики и визг. И только в непродолжительных паузах между отдельными фрагментами этого странного концерта можно было оценить децибельную нагрузку на барабанные перепонки. В наступившей тишине уши сразу закладывало, становилось больно и страшно, словно ты внезапно оглох.

Александр устроился у стойки бара, подальше от музыкантов. После четырех суток подземной жизни среди бачков с дерьмом ресторан казался ему верхом цивилизованности, хотя и раздражал грохот. Во время очередной паузы он заказал себе самое лучшее, что обнаружил в меню, и бутылку шампанского.

Когда Фабер расправился с бифштексом и жареной картошкой, кто-то легко похлопал его по плечу. Поворачиваясь, он мгновенно перебрал в уме всех, кто мог это сделать, и не угадал. Позади него стояла Мара. Она выглядела так же, как во время последней встречи, только в выражении лица у нее появилось что-то жалкое и просительное.

— Ты меня покормишь? — тихо спросила она. Александр не услышал ее слов, вопрос он понял по тубам и жестом предложил сесть на соседний табурет. Так же жестами он объяснил бармену, чтобы девушке подали то же, что и ему. Парень криво усмехнулся, из чего Фабер понял, что тот знает Мару, но заказ выполнил и даже поставил второй фужер.

Мара ела медленно, словно по принуждению, шампанское только пригубила и время от времени с загадочным видом поглядывала на Александра. Разговаривать из-за шума было невозможно, но после того, как девушка расправилась с едой, она придвинулась вплотную к Фаберу и сказала в самое ухо:

— Спасибо. Спас от голодной смерти. — Несмотря на иронию, Александр в ответ кивнул и рассеянно оглядел зал. — Если у тебя есть деньги, пойдем в кабинет, — неожиданно предложила Мара. — Там не так шумно, можно закрыть дверь и поболтать.

— Здесь есть кабинеты ? — перекрикивая музыку, удивленно заорал Фабер.

— А где их нет? — крикнула ему Мара. — Здесь и курильня есть. Хочешь?

— Нет, не балуюсь, — ответил Александр и сразу понял, что сгоряча сморозил глупость.

— А спрашивал зеленку, — напомнила девушка.

— Хотел попробовать, — нашелся Фабер. — Попробовал. Больше не хочу. Не мой кайф.

Во время наступившей паузы он подозвал официанта и попросил отвести в «отдельный нумер». Официант понимающе кивнул.

Если до ужина ресторан вернул Александра к жизни, то кабинет сильно разочаровал. Пустая, тесная коробка без окон, со столом, четырьмя стульями и дешевым эстампом на серой стене. Правда, здесь действительно можно было отдохнуть от грохота, и сытый Фабер наконец почувствовал себя в относительном комфорте. Он заказал еще бутылку шампанского, кофе и сладости и развалился на стуле.

— Ты что, пьешь одеколон и закусываешь говном? — откровенно разглядывая Александра, усмехнулась Мара. Фабер оценил ее прямоту, прикинул, как поострее ответить, но решил не соревноваться в остроумии и просто сказал:

— Работа такая. Вляпался в одно неприятное дельце. Теперь вот приходится расхлебывать.

— Ты не расстраивайся, — серьезно проговорила девушка. — Работа, она и есть работа. Это лучше, чем чеки продавать.

— Не знаю, не пробовал, — ответил Александр и разлил вино по бокалам.

— Помнишь, ты говорил, что видел моего клона? — вспомнила Мара и спокойно поинтересовалась: — Ты ее трахнул?

Рука Фабера застыла в воздухе, он изобразил на лице растерянность и ответил честно:

— Нет. Клянусь, нет. Она была какая-то...

— Зря, — не дала ему договорить Мара. — Я хотела спросить, понравилась я тебе в постели или нет?

Александр выдержал паузу, потом опустил взгляд, подумал, что именно так должен выглядеть смущенный лох, и, чуть заикаясь, ответил:

— Можно попробовать и так, без клона. Понравится — я тебе честно скажу.

— У тебя лицо глупее, чем слова, которые ты говоришь, — грустно улыбнулась девушка.

— Да-а? — искренне удивился Фабер. — Я такое уже слышал, только наоборот. Ты знаешь Владимира Сергеевича? Это он так говорит.

— Нет, не знаю, — глядя ему в глаза, чеканно проговорила Мара, но, подумав, поправилась: — А кто его не знает?

— Он что, популярный певец, по вечерам поет в киноконцертном зале? — пошутил Александр и, пошлифовав перстень о брюки, полюбовался им.

— Владимир Сергеевич — очень деловой человек, — как-то разом сникнув, ответила девушка. — И очень страшный.

Фаберу ужасно хотелось подробнее расспросить Мару о Сокольском. Его интересовали мелочи, те самые, из которых складывается человеческая жизнь. Какие-то особенности, привычки, тончайшие наблюдения, из тех, что замечают только женщины и профессиональные разведчики. Он лишь подумал, как бы похитрее развить разговор о кроте, но тут Мара поставила фужер и с горечью сказала:

— Я ведь разговаривала со своим эксклюзивным клоном. Она как ребенок. Ей уже два года. Клоны столько не живут. Она многое понимает. Знаешь, у нее было такое несчастное лицо... Там совсем не было страха, одна боль. Она мне сказала: «Ляля, спаси меня. Помоги мне. Я отдам тебе свое платье». Это единственное, что у нее есть. Хозяин лупит ее, как собаку. Скорее всего, скоро забьет насмерть и выбросит.

— Да, жалко, — посочувствовал Александр.

— Почему люди такие? — тихо, с надрывом произнесла девушка. — Откуда взялось столько больных: людоедов, насильников, извращенцев? Они трахают клонов маленьких детей, а потом жарят их, как поросят, и подают на стол к водке. Что происходит, Саня? Кто мы такие?

— Люди, — спокойно ответил Фабер, но Мара, казалось, не слышала его. Она токовала.

— В последнее время я часто жалею, что сама не клон. Что все вижу и все понимаю. Но это же невозможно ни понять, ни объяснить, Саня!

— Почему? Можно. У меня друга убили, — сказал Александр, не вдаваясь в подробности, кем был его друг. — Они сбили его машиной, а потом долго катались по нему. На следующий день их нашли. Они сказали, что было скучно. Чего же здесь непонятного? Скучно. Мне тоже было очень плохо. Потом привык. Человек ко всему привыкает.

Девушка кивала, но, похоже, думала о своем. Торопливо допив вино, она нервно закурила, выпустила дым и спросила:

— Ты знаешь, чем отличается взрослый человек от ребенка?

— Знаю, — пожал плечами Фабер.

— Ничего ты не знаешь. Ребенок думает, что мир конечен: комната, квартира, двор, улица, а дальше ничего. Он только отдаленно ощущает бесконечность мира. А взрослый знает, что мир бесконечен, но ощущает его конечность.

— Ну, ты и загнула, — усмехнулся Александр. — А в чем разница-то?

— В ощущениях, — разочарованно ответила Мара и ткнула недокуренную сигарету в пепельницу.

— Ты умная девчонка, — медленно проговорил Фабер и поморщился. Ему вдруг стала неприятна роль провинциального дурачка, захотелось поговорить с Марой о жизни, может быть, утешить или чем-то помочь. — Зачем тебе наркота? Взяла бы и уехала, начала все с самого начала.

— А ты помоги мне, — встрепенулась девушка. — У тебя есть деньги. Давай убежим вместе. Я тебе буду благодарна по гроб жизни.

— Нет у меня денег, — буркнул Александр и пояснил: — Счет заблокировали. Я продал машину, через полчаса ее взорвали, менты думают, что это я. А я ни сном, ни духом.

Душераздирающий монолог Мары сильно зацепил его. Сохраняя внешнее спокойствие, Фабер заметался и мысленно пообещал себе после операции вернуться в Медведки — замолвить за нее словечко, увезти, попытаться как-то изменить ее жизнь. Но сейчас он не мог позволить себе ни единого намека на свои возможности. Единственное, что пришло ему в голову, — он достал ключ-карту от квартиры и положил перед Марой.

— Живи у меня, — наклонившись к столу, предложил Александр. — Это лучше, чем на стадионе со всякой шушерой. Я там все равно не появляюсь. Меня ищет милиция, твой дружок Хабар и хозяин «Звезды Востока». А тебя не тронут.

Девушка взяла ключ, сунула в кармашек куртки и налила себе шампанского. Она не промолвила ни слова, и Фабер попросил:

— Только не приводи туда наркоманов. Квартира не моя, дядькина.

— Ладно, — пообещала Мара и вдруг заторопилась. — Я пойду, Саня. У меня еще дела. Не бойся, я там буду жить одна. А наркотики я брошу, когда будет ради чего.

Встреча с девушкой оставила тяжелый осадок. Впервые в жизни Александру захотелось напиться до свинского состояния, но он взял себя в руки. В четыре утра надо было отправляться на работу, а с похмелья она стала бы непереносимой.

Выпив еще фужер вина, Фабер расплатился и отправился спать. В коридоре он неожиданно увидел Хафиза и бросился к нему как к родному.

— Хафиз! — призвав на помощь весь свой актерский талант, взмолился он. — Подожди, давай поговорим.

— Я тороплюсь, Саня, — не останавливаясь, ответил начальник. — Заходи ночью... часа в два.

— Я быстро, — семеня за ним, торопливо проговорил Александр. — Я хочу спросить... Хафиз, я так и буду всю жизнь убирать говно?

— Пока да, — ответил тот. — Я тоже убирал. И Серый убирал. Они едят, значит, им надо срать. Надо?

— Надо, — печально согласился Фабер с очевидной истиной. — Только я искал другую работу.

— Другой у меня нет, — отрезал Хафиз и вошел в свой кабинет. Александр без приглашения проследовал за ним и остановился посреди комнаты.

— Может, я тогда лучше сдамся ментам, а? — как бы советуясь, спросил он. — Разберутся, отпустят.

— Не отпустят, Саня, — в упор глядя на него холодными титановыми глазами, уверенно ответил Хафиз. — На тебя уже все собрано. Ты в розыске. Минимум пятнашку получишь. А здесь месяц потаскаешь говно — повысим. На, выпей. — Начальник налил стакан водки и поставил на край стола. Фабер обреченно взялся за стакан.

— Назначите старшим говноедом? — вздохнул он, но начальник пропустил реплику мимо ушей.

— Ты парень неплохой, не выдрючиваешься. Потерпи.

— Ладно, — вздохнул Александр и поднес стакан ко рту. — Ух, как я провонял! Представляешь, закусываю огурцом, а кажется, что говном.

Хафиз от души расхохотался, с искренней симпатией похлопал Фабера по плечу и — это прозвучало неожиданно в его устах — философски заметил:

— Говно — не самое страшное в этой жизни, Саня. От него можно отмыться.

— Пробовал, очень трудно, — тихо проговорил Александр, и Хафиз еще раз рассмеялся.

— Ладно, я подумаю, — пообещал он.

С преданным уважением посмотрев на своего начальника, Фабер выдохнул и залпом выпил водку.