Меня мариновали долго, в конечном итоге провел за решеткой я целую неделю, и только в понедельник объявили, что сегодня будет суд. Мне не дали даже переодеться, прямо в том виде, как я сидел, и повезли в здание суда в наручниках. Наверное, на этом тоже настоял детектив, чтобы я выглядел как отъявленный злодей — заросший, с нечесаными волосами.

А когда машина остановилась, и меня достаточно бережно вывели из нее, я обнаружил, что возле здания суда собралась целая толпа. И не просто люди, там были еще и журналисты. Не удивлюсь, если Костелло специально собрал их. Фотоаппараты щелкали затворами повсюду, так что завтра эти фото появятся во всех газетах. Вопрос только в том, какие статьи будут это все сопровождать — будет там написано о волке в овечьей шкуре или о несправедливо обвиненном благотворителе.

Когда конвоиры повели меня через толпу, одному из них пришлось вытащить дубинку, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений. Мы подошли к крыльцу, и тут я услышал позади крик.

— Мистер Лучано не виноват! Свободу мистеру Лучано!

— Свободу мистеру Лучано! — поддержал кто-то.

И через несколько секунд уже вся толпа скандировала это. Я повернулся, посмотрел на них, и мне в голову пришла мысль — а кричали ли бы они так же, если бы узнали, что я в действительности убил Гордона. Хотя кто-то наверняка кричал бы.

В зале суда журналистов было не меньше. Меня усадили за стол защиты, а рядом Дэвис разложил папку с бумагами.

— Все нормально, — шепнул он мне на ухо. — У них ни хрена нет.

— А почему я вообще тут? — спросил я у него таким же шепотом.

— Дьюи упрямый, — ответил он. — Надеется, что косвенных доводов будет достаточно.

Я чуть повернул голову и увидел Дьюи за столом обвинения. Выглядели мы достаточно контрастно: если я — немытый и нечесаный, то он в идеально отглаженном костюме, и даже усы, мать его, подстриг. Он к этому заседанию готовился и однозначно хотел произвести впечатление на судью.

Потом появился судья — пожилой мужчина с обвисшими щеками. Он занял свое место и объявил заседание открытым. Гул почти мгновенно стих, люди замолчали, ожидая процесса, а самое главное — развязки. И только было слышно, как на улице продолжают скандировать требование освободить меня.

— Слово предоставляется обвинению, — проговорил судья.

— Ваша честь, — Дьюи поднялся. — Обвинение намерено доказать, что подсудимый Чарльз Лучано причастен к убийству Ирвинга Векслера, более известного, как Вакси Гордон. А также к серии сопутствующих преступлений, включая поджог и организацию преступного сообщества.

Он говорил уверенно, четко проговаривая каждое слово. Я повернулся к нему, он на мгновение повернулся ко мне, и я увидел, что того азарта, который я видел во время опознания, уже нет. Он заранее знал, что проиграл.

И это меня несколько успокоило.

— Начнем с личных мотивов, — продолжил Дьюи. — Первого августа между подсудимым и погибшим произошел конфликт в клубе на Сто Двадцать Пятой улице. Обвинение вызывает первого свидетеля.

Помощник вызвал молодого парня в дорогом костюме, того самого, из-под которого Багси тогда выдернул стул. Парень подошел к свидетельской трибуне и нервно поправил галстук.

Потом была клятва говорить правду и только правду. И после этого Дьюи обратился к нему:

— Расскажите суду, что вы видели в клубе первого августа.

— Была… драка, — сказал он. — В ней участвовали пятеро мужчин. Один — невысокий в очках, второй покрупнее. И еще трое — один такой красивый, видный, и двое — кажется охрана того, что покрупнее.

— Скажите, участвовал ли подсудимый в драке?

— Мистер Лучано их разнимал, — ответил парень.

— Разнимал каким образом? — продолжил спрашивать Дьюи. — Он наносил или получил удары?

— Нет, — покачал головой парень. — Он крикнул, что это приличное место, и чтобы они вели себя прилично. И чтобы все успокоились. Они его послушались.

— Вы уверены, что подсудимый не наносил ударов?

— Уверен, — кивнул парень. — Тот красивый из-под меня стул выдернул, и я упал. А мистер Лучано пытался это остановить. И у него получилось.

— И что было дальше?

— Мы не знаем, — он покачал головой. — Тот красивый извинился, попросил принести для меня новый стул, и… Заказал нам напитки. Но мы не стали дожидаться и ушли. Нам не нужны были неприятности, сэр.

Дэвис поднялся для перекрестного допроса.

— То есть свидетель подтверждает, что мой клиент действовал как миротворец, а не как участник конфликта?

— Да, — однозначно кивнул парень.

— Больше вопросов не имею.

Парню предложили занять место в зале, и он сел. Дьюи вызвал второго свидетеля из той же компании, он повторил все почти слово в слово — драка была между другими мужчинами, а Лучано просто разнимал их. Я осмотрелся и увидел, что несколько журналистов с бешеной скоростью строчат что-то в блокнотах.

— Обвинение вызывает Мейера Лански, — сказал Дьюи.

Я посмотрел на Дэвиса, и тот пожал плечами. Я сильно удивился — неужели они реально вытащили Мейера на суд? И неужели он все-таки явился? Хотя, может быть, ему Дикси подсказал, что так будет лучше, потому что уж кто-кто, но Мей точно не станет свидетельствовать против меня.

— Торжественно, искренне и истинно заявляете ли вы и подтверждаете, что показания, которые вы собираетесь дать, будут правдой, всей правдой и ничем, кроме правды? — спросил судья.

Ну да, он же еврей, ему нельзя клясться на Библии

— Торжественно подтверждаю, — ответил Мейер.

Дьюи поднялся и спросил:

— Мистер Лански, какие отношения связывают вас с подсудимым.

— Мы друзья, — ответил тот. — Очень хорошие друзья.

— У вас общий бизнес? — задал следующий вопрос Дьюи.

— Я могу сказать, что оказываю Чарли финансовые услуги. В основном консультационные.

— Мистер Лански, в августе вы были ранены в перестрелке. Вашего охранника убили, а вы были госпитализированы в «Белвью», где вам провели операцию.

— Было, — кивнул Мейер, тут уж отпираться было бесполезно. — Меня действительно ранили, но я понятия не имею, кому нужно было пытаться пристрелить обычного финансиста.

— Расскажите, что вы помните о том вечере.

— Да практически ничего не помню, — Мей развел руками. — Я вышел из своего офиса, пошел к машине. Услышал несколько выстрелов, а потом я почувствовал боль в руке и тут же в боку. Упал, все поплыло перед глазами, и я потерял сознание.

— Ваша честь, у нас есть справка из больницы, — сказал Дэвис. — Мистер Лански в действительности потерял много крови в тот день. И чудом остался жив.

— Мы примем во внимание медицинские документы, — согласился судья. — Прокурор, продолжайте.

— Вы узнали кого-нибудь из нападавших? — спросил Дьюи.

— Нет, — покачал головой Лански. — Я почувствовал удар, упал и сразу же вырубился.

— Вы можете подтвердить, что стреляли по вам по приказу мистера Гордона?

— А мне-то почем знать, — он хмыкнул. — Его людей я там не видел. Когда я лежал в больнице, за мной никто не приезжал и не пытался добить.

— Однако первым, кто приехал к вам, был именно подсудимый?

— Нет, — покачал головой Мейер.

— А кто?

— Протестую! — заявил Дэвис. — Это не относится к делу.

— Протест принимается, — заявил судья.

— Да я отвечу, мне скрывать нечего, — ответил Мейер. — Первым делом ко мне приехал наш общий друг, Бенджамин Сигельбаум. Но это неудивительно, он всегда был для меня как младший брат, и он беспокоился за меня. Потом приехал Чарли, убедился, что со мной все в порядке.

— Он оставил дополнительную охрану? — продолжал давить Дьюи.

Идиот. Уж на кого нет смысла давить — так это на Лански. Он никогда никого не сдаст, в этом я определенно уверен. Он, пусть и не итальянец, но все равно человек чести.

— Нет. Но несколько наших друзей согласились присмотреть за мной. Понимаете, год назад, когда Чарли порезали какие-то ублюдки…

— Мистер Лански! — сказал судья. — Держите себя в руках. Вы в суде.

— Простите, ваша честь, — кивнул Мейер. — Когда Чарли порезали какие-то неустановленные лица, которых полиция так и не нашла, его пришли добивать, а полиция то ли не захотела, то ли не смогла обеспечить его безопасность. В итоге ему повезло уехать раньше, а в больнице произошла перестрелка, и один из наших друзей погиб. Неудивительно, что мы попросили друзей присмотреть за мной.

— Мистер Лански, — обратился к нему Дэвис. — Как вы считаете, ваше ранение связано с этим делом?

— Я вообще не понимаю, почему меня вызвали, ваша честь, — Мейер обратился к судье. — Я не понимаю, как мое ранение связано с Чарли, кроме того, что мы друзья. Меня подстрелили какие-то бандиты. Вы знаете, я — финансист, у меня куча недоброжелателей среди конкурентов и среди тех, кто не хочет возвращать долги. При чем тут Чарли я вообще не понимаю, честно говоря.

По залу прошел смешок, судья постучал молотком, призывая к порядку. Дьюи покраснел и попробовал зайти с другой стороны:

— Какой именно общий бизнес связывает вас с мистером Лучано?

— А мы обязаны раскрывать свои схемы? — повернулся к нему Мей. — Я боюсь, что это конфиденциальная информация. Здесь достаточно журналистов, и если я сейчас расскажу вам все, то ими начнут пользоваться все. Скажу только, что у нас все законно. Мы совместно инвестируем, и оба среди учредителей благотворительного фонда, который кормит тысячи людей в день.

— Мистер Лански, обвинение вопросов больше не имеет, — сказал Дьюи, резко выдохнув.

— Защита тоже вопросов не имеет, — кивнул Дэвис

— Вы свободны, — сказал судья.

Лански отошел и нашел себе место в зале, сел. Дьюи заглянул в папку и сказал:

— Обвинение располагает сведениями, что особняк Ирвинга Векслера был сожжен людьми, связанными с подсудимым.

— Протестую, — сказал Дэвис. — Это дело не является юрисдикцией прокуратуры Нью-Йорка. Это даже не Джерси — это вообще Филадельфия.

— У нас есть свидетель. Детектив отдела поджогов из полиции Филадельфии.

— Вызываем третьего свидетеля, — сказал судья.

Там вообще получилось смешно. Вышел какой-то толстый мужчина в костюме и просто зачитал отчет о том, что были найдены следы поджога. Канистры из-под бензин, и что возникло несколько очагов возгорания.

— Есть ли у обвинения прямые доказательства связи поджигателей с моим подзащитным? — спросил Дэвис у Дьюи.

Тот пожевал губами, после чего покачал головой и сказал:

— Прямых доказательств нет. Мы предполагаем связь, исходя из мотива.

— Предположения не являются доказательствами, ваша честь, — тут же вставил Дэвис. — К тому же мотив не доказан. Причин конфликта моего подзащитного с потерпевшим нет. Они никак не связаны между собой.

Судья кивнул и что-то пометил в бумагах. Я заметил, как Дьюи бросил быстрый взгляд на своего помощника, и лицо у него резко стало жестче.

Ни хрена у них на меня нет, если только сейчас не выйдет свидетель и не скажет, что это был я. Вот только на опознании меня никто не «узнал». И есть все шансы, что этого и не случится.

— Переходим к главному эпизоду, — сказал Дьюи. — Перестрелка двадцатого августа, в которой погибли двенадцати человек, включая Ирвинга Векслера и патрульного офицера Алекса Мерфи.

Зал притих. Дэвис рядом со мной чуть напрягся.

— На месте перестрелки обнаружены тела двух людей, аффилированных с Сальваторе Бруни, который является членом преступной группировки, возглавляемой подсудимым.

— Протестую! — тут же заявил Дэвис. — Это голословное обвинение. Факт существования преступной группировки ничем не подтвержден.

— Протест принят, — сказал судья. — Обвинение, будьте более сдержанны в выражениях.

Дьюи вздохнул, а потом вызвал первого свидетеля.

Ввели мужчину средних лет в кожаной куртке, я запомнил его с опознания. Он занял место и нервно огляделся по сторонам, посмотрел на меня, а потом на Дэвиса. Кажется, они все-таки переговорили.

— Расскажите суду, что вы видели, — попросил Дьюи.

— Я гулял, — сказал он. — Потом услышал резкий визг шин, а потом — выстрелы. Спрятался в одном кафе, хорошо хоть меня хозяин не выгнал, он тоже испугался. Увидел, как из машины стреляют — они буквально изрешетили вторую машину, кого-то точно убили. Потом задние двери открылись, из них вышли двое. Началась перестрелка.

— Вы узнали кого-нибудь из участников? — спросил Дьюи.

Мужчина замялся, посмотрел на меня, потом снова на Дьюи, после чего сказал:

— Я был далеко, видел только силуэты. Лиц не заметил, к тому же все были в шляпах.

— Однако на опознании вы указывали на некоторое сходство с подсудимым.

— Я говорил, что кто-то похож, — уточнил мужчина. — Они были итальянцами — это точно, в хороших костюмах. Но я не могу утверждать под присягой, что это был именно мистер Лучано. Слишком далеко было, да и я старался не смотреть.

Дьюи этот ответ явно не устроил. Он попытался надавить еще, стал задавать наводящие вопросы, явно пытаясь заставить мужчину указать на меня. Потом Дэвис заявил очередной протест, заявив, что Дьюи намеренно добивается того, чтобы свидетель оговорил меня.

Судья протест принял, и мужика отпустили, но он в зале задерживаться не стал и ушел наружу. Потом было еще двое с опознания. Женщина на суд не явилась. Дьюи предположил, что на нее оказали давление, Дэвис заявил, что обвинение слишком много полагается на предположения, судья принял это.

Потом судья посмотрел на Дикси и спросил:

— У защиты есть что предъявить суду по существу дела?

— Есть, ваша честь, — поднялся Дэвис. — Защита намерена показать, что подсудимый в указанное время находился в другом месте.

Я улыбнулся. Алиби фальшивое, но только вот все, кто будет свидетельствовать, связаны Омертой, даже несмотря на то, что не являются членами Организации. Потому что они посещают мой клуб, и знают, что надо говорить, и когда надо молчать.

И началось — один за другим люди из социального клуба на Малберри-стрит. Им заранее было сказано, что говорить, Костелло с Дэвисом об этом позаботились. Марчелло, старик-завсегдатай из тех, что частенько играли у нас в бриск, еще один молодой парень. Каждый подтверждал, что видел меня в клубе двадцатого августа, что я приехал туда прямо с вокзала. Марчелло так вообще сказал, что это он меня вез.

Дьюи не сдавался, пытался найти расхождения, спрашивал про точное время, но их ответы складывались в одну картину. Да, по сути мы врали судье, но только вот какая разница, если подумать?

Дьюи закончил перекрестный допрос последнего свидетеля и какое-то время молчал, глядя в свои бумаги. Я смотрел только на него, его идеально подстриженные усы уже топорщились, как у таракана — он слишком много раз хватался за них. Я отметил, что костяшки пальцев, сжимавших его папочку, побелели.

— Все, конец, — тихо сказал Дэвис, наклонившись ко мне. — У них ничего нет.

— Ты уверен? — все-таки спросил я.

— Они ни мотива не смогли доказать, ни действия. Все закончится уже сегодня.

Судья закрыл папку с бумагами, посмотрел на Дьюи, после чего спросил:

— У обвинения есть что добавить, прежде чем суд примет решение?

Дьюи медленно поднялся, открыл рот, чтобы сказать что-то, закрыл. Выдохнул через нос и проговорил:

— Ваша честь, обвинение настаивает, что совокупность представленных фактов указывает на причастность подсудимого к произошедшим событиям. Мы настаиваем на том, чтобы оставить его под стражей для проведения дополнительного расследования.

— Проблема в том, что фактов нет, и все это — совокупность предположений, — заметил судья. — Мистер Дьюи, я выслушал показания свидетелей, и ни один из них не подтвердил присутствие подсудимого на месте преступления. Показания о драке в клубе, напротив, характеризуют подсудимого как человека, который пытался предотвратить конфликт. Связь с поджогом в Филадельфии не доказана вовсе. А алиби подсудимого подтверждено несколькими независимыми свидетелями.

Дьюи промолчал, хотя по набухшим желвакам на его скулах было понятно, чего ему это молчание стоило.

— Суд находит, что представленных доказательств недостаточно для передачи дела на рассмотрение большого жюри, — продолжил судья. — Оснований для оставления подсудимого под стражей не имеется. Чарльз Лучано подлежит немедленному освобождения из-под стражи. Заседание объявляю закрытым.

Он стукнул молотком, и зал тут же взорвался. Журналисты повскакивали со своих мест и ломанулись наружу. Подозреваю, что к телефонным будкам, чтобы успеть сообщить в редакцию, что обвинение осталось ни с чем. За окном по-прежнему были слышны выкрики, люди требовали для меня свободу.

Дэвис повернулся ко мне и впервые за все время нашего знакомства широко улыбнулся.

Я посмотрел на Дьюи, который резкими движениями собирал бумаги в свою папочку. Он повернулся поймал мой взгляд. По его лицу было ясно, что заканчивать он не собирается, и все равно попытается меня засадить. Считает, что проиграл битву, но не войну.

Надо решать с ним как-то, причем как можно скорее. И это будет сложно — я даже не предполагаю, что с ним делать. Хотя теперь у меня появилась кое-какая идея, как даже самого безгрешного человека, каким он и является, выставить виноватым.

Меня выпустили из зала суда, Лански и Дэвис пошли вместе со мной, а вокруг была куча людей, которая что-то одновременно говорила, но подходить ближе они не решались.

А потом я вышел на крыльцо, и стоило мне там появиться, как крики стали громче, кто-то захлопал в ладони, а следом захлопали и все остальные. Я покивал им. Нужно будет сделать заявление.

Только вот сперва меня обступили журналисты со своими блокнотами. Один из них протолкнулся вперед и спросил у меня:

— Мистер Лучано, что вы чувствуете после освобождения?

— Облегчение, конечно, — ответил я, стараясь говорить спокойно, несмотря на то, что в душе все ликовало. Я все-таки умудрился оставить систему правосудия с носом. В очередной раз. — Я рад, что справедливость восторжествовала. Жаль только, что я целую неделю провел в камере, вместо того чтобы работать на благо нашего города.

— Вы намерены подать иск против прокуратуры за незаконное задержание? — спросил еще кто-то.

— Нет, — я покачал головой. — Мистер Дьюи выполнял свою работу. Он ошибся — все ошибаются, даже самые безгрешные из нас. У меня нет к нему личной обиды.

Фотографы продолжали щелкать затворами, Лански чуть отвернулся, чтобы его лицо не попало в кадр, хотя было понятно, что и так попадет.

— Что вы скажете тем, кто считает вас опасным преступником? — спросил кто-то еще.

Я немного подумал, после чего улыбнулся и сказал:

— Будь я действительно опасным преступником, меня бы не задержали. Будь я виновен — дело не дошло бы даже до суда. А еще я рад, что мое дело живо — столовые работают, а ночлежки уже со дня на день начнут принимать людей.

Среди ближайшей части толпы, людей, которые слышали меня, пошел одобрительный гул. Кто-то начал скандировать мое имя.

— А что вы чувствуете по поводу того, что столько людей пришли вас поддержать?

— Пожалуй, я обращусь к ним, — ответил я и поднял руку, чтобы попросить тишины. Не сразу, но толпа послушалась, и люди замолчали, обратились в слух. — Я хочу поблагодарить вас всех, — сказал я, повысив голос, чтобы меня слышали даже задние ряды. — За то, что пришли сюда, за то, что верили в мою невиновность, несмотря на то, что вам пытались доказать обратное. Этот город дал мне очень многое, и я собираюсь вернуть долг. Спасибо вам!

Раздались новые аплодисменты, кто-то выкрикнул мое имя, и толпа снова заскандировала его. Лански тронул меня за локоть и прошептал на ухо:

— Хватит. Пора уходить.

— Мистер Лучано… — проговорил еще один репортер.

— Все вопросы моему адвокату, — ответил я, посмотрев на Дикси. Тот кивнул — громкое дело действительно не помешало бы его репутации.

А мы стали спускаться к машине, которая стояла чуть в стороне. Возле нее уже был Марчелло — похоже, что это он привез Лански. Он открыл нам дверь, и мы сели на заднее сиденье. Сам он быстро обежал машину, уселся на водительское, завел двигатель, и мы поехали. Толпа расступилась, пропуская нас.

— Ну и как ощущения? — спросил Мейер, поправив очки.

— Не знаю, — я покачал головой. — Странные, честно говоря. Я и не думал, что вы соберете такую толпу в мою поддержку.

— Никто ее не собирал, — ответил он.

— Это как? — я повернулся к Лански.

— Они сами пришли, — пожал он плечами, а потом добавил. — Ну а чего ты удивляешься? Ты же именно этого и хотел, когда начал кормить людей.

— Ладно, — сказал я. — Куда мы едем-то?

— Ко мне в офис, на Деланси, — ответил Лански. — Нам надо многое обсудить.

— А что, что-то плохое случилось? — спросил я.

— Увидишь, — он улыбнулся.

Что ж, если бы случилось что-то действительно плохое, он бы так себя не вел. Ну и если честно, я бы предпочел сперва съездить домой, чтобы помыться и переодеться. Но раз уж им хочется сперва поговорить, то пусть так.

Надо будет только позвонить Гэй и сообщить, что со мной все хорошо, и меня отпустили. Хотя она наверняка и так об этом узнает, потому что слушает радио, а уже скоро, в полуденных новостях, расскажут о том, что суд закончился ничем.