Томас Дьюи сидел в приемной федерального прокурора уже двадцать минут, и с каждой секундой усидеть на месте ему становилось все сложнее и сложнее. Он боялся этого разговора, потому что понимал — если уж совсем честно, то ему теперь дорога обратно в частные детективы. Он начал делать карьеру очень резво, прошел испытательный срок, выбился в младшие прокуроры, решив полдесятка финансовых дел, но то, что произошло сегодня…

Секретарша дважды предлагала ему кофе, но он оба раза отказывался. Оставалось только барабанить пальцами по коленям — очень уж хотелось занять чем-нибудь руки. Но когда секретарша обратила на это внимание, он перестал.

Он даже не взял папку с документами — в этом не было никакого смысла. Результат уже известен всему городу, и завтра все газеты будут пестрить яркими заголовками. А в таблоидах они вообще могут быть на первой странице.

Наконец его пригласили войти. Джордж Медали, новый федерального прокурор Нью-Йорка, который сменил на этом посту Чарльза Таттла, сидел за широким столом, заваленным бумагами.

— Садитесь, Томас, — проговорил он, отложив в сторону ручку.

Дьюи сел, по привычке держа спину прямо. Он готовился к этому разговору всю дорогу от здания суда, понимал, что его вызовут. Но не думал, что это будет сам мистер Медали. Потому что при разговоре с ним все заготовленные фразы теряют смысл.

— Итак… — проговорил Медали. — Вы арестовали Чарльза Лучано. Известного благотворителя, человека, о котором пишут все газеты города. И сегодня его отпустили в зале суда, потому что вы не сумели предъявить ничего убедительного.

— Мистер Медали, у меня были свидетели, — проговорил Дьюи, вдруг почувствовав себя школьником, которого распекает строгий учитель. Хотя в его жизни такого и не было — он всю жизнь старался учиться хорошо. — Они готовы были…

— Были, — перебил его Медали. — Ключевое слово — были. Объясните, пожалуйста, что произошло со свидетелями перестрелки.

— Они были готовы указать на подсудимого, — сказал Дьюи. — Они узнали его — я видел это по их лицам. И на опознании они его узнали, но почему-то отказались подтверждать это.

— И как вы это объясните?

— С ними явно поговорили, — сказал Дьюи. — Скорее всего, в полиции у Лучано есть человек, который выдал им имена и адреса. Люди Лучано нашли их и надавили и запугали. Или заплатили. Я не могу иначе объяснить такую перемену показаний — когда человек говорит, что четко видел стрелка, а потом отказывается от своих слов.

Медали покачал головой.

— Или они просто поняли, кого перед собой видят, — сказал он. — И решили, что не хотят свидетельствовать против человека, который кормит их и их семьи бесплатным супом каждый день. И который открывает ночлежки для бездомных по всему городу. Вам не приходило в голову такое объяснение, Томас?

Дьюи промолчал, хотя ему очень хотелось возразить. Но он понимал, что федеральный прокурор прав. Лучано построил себе такую броню из общественного мнения, что ее так просто не пробить.

— Люди боятся не его, — продолжил Медали. — Они не боятся, что их изобьют или застрелят, они боятся потерять его. Потерять то немногое, что у них появилось благодаря его фонду — миску супа и крышу над головой. Для человека, который потерял или на грани того, чтобы потерять работу, это гораздо весомее, чем какая-то эфемерная справедливость.

— При всем уважении, сэр, это не отменяет того, что он гангстер, — сказал Дьюи. — Я уверен, что это он убил Гордона, уверен точно так же, как в том, что солнце завтра взойдет на востоке, а сядет на западе.

— Вы уверены, — кивнул Медали, и его лицо резко стало жестче. — Только вот ваша уверенность не является доказательством. Вы арестовали человека и устроили над ним публичный суд. Только вот его половина города считает святым, а обвинение развалилось за одно заседание. И завтра все газеты напишут о молодом амбициозном прокуроре, который преследует невинного благодетеля.

— Он не невинен, — сказал Дьюи тихо.

— Возможно, — в голосе Медали послышались стальные нотки. — Но пока у вас нет железных доказательств, ваши слова стоят очень немного. И то, что вы сделали, серьезно ударило по репутации прокуратуры.

Он замолчал, побарабанил пальцами по столу. Дьюи ждал, понимая, что сейчас ему скажут что-то очень неприятное. И что он в этом сам виноват — схватился за дело, которое свалилось на него, нашел связь с Лучано и… Не предусмотрел всего. Ему очень сильно хотелось его посадить.

— Вы понимаете, почему я вызвал вас сегодня? — спросил Медали. — Не ваш непосредственный начальник, а именно я?

— Нет, сэр, — покачал головой Дьюи.

— Потому что сегодня днем мне позвонили, — сказал федеральный прокурор. — Из мэрии, из пары изданий и даже губернатор лично поинтересовался, что происходит в моем офисе. Понимаете? Рузвельт. И все спрашивают одно и то же: почему молодой прокурор без должных оснований арестовал человека, который кормит половину безработных города в разгар депрессии.

— Я уволен? — спросил Дьюи, и его голос дрогнул, несмотря на то, что он старался, чтобы слова звучали ровно.

Медали посмотрел на него и покачал головой.

— Нет. Пока нет. Вы — толковый юрист, Томас, и вы — честный человек, что совсем уж редкость в наше время. Но я требую от вас впредь действовать осторожнее. Пока у вас нет твердых доказательств и реальных улик, вы не тронете этого человека.

Дьюи почувствовал, как у него невольно сжались кулаки. Не тронуть этого человека. Да если его посадить — это сделает всю прокуратуру звездами не хуже чем те, что играют в кино. Особенно если все правильно обставить. А уж какой это будет триумф для нью-йоркской фракции республиканской партии. Если уж сам Рузвельт благоволит Лучано, и если вскроются факты коррупции в Таммани-холл, где тоже в большинстве своем сидят демократы…

Это, правда, если он заговорит. А в чем Дьюи уверен точно — так это в том, что этот ублюдок со шрамированным лицом будет молчать. Ничего не скажет. Но это не помешает отправить его на электрический стул.

— Вы ведете расследование конкретно против него, так, Томас? — спросил федеральный прокурор.

— Да, — кивнул Дьюи, решив сознаться. Все-таки у него была отдельная папка, куда он собирал все, связанное с Лучано. Записи, которые молодой прокурор составил о борделях, газетные вырезки и прочее.

— Прекратите его, — сказал Медали. — Нам не нужен скандал. Я не удивлюсь, если в газетах об этом будут писать много, так что очень прошу вас… Не высовывайтесь.

Дьюи кивнул, хотя это далось ему нелегко. А еще он знал, что сейчас врет своему начальнику. Он не прекратит сбор доказательств — это точно.

— Это все, — сказал федеральный прокурор, снова взяв в руки ручку. — Можете идти.

— Всего доброго, сэр, — сказал Дьюи, поднимаясь.

— Всего доброго, — кивнул он.

Дьюи вышел из кабинета, потом из приемной и остановился в коридоре, чтобы немного перевести дух. И сейчас он почувствовал, что злоба, которую он едва сдерживал весь разговор, начинает требовать выхода наружу.

Полиция. Да, вот на кого нужно перевести стрелки. Пусть полиция работает, а сам он какое-то время побудет в стороне. Их обязанность — ловить тех, кто нарушает сухой закон. Лучано — один из них, причем один из самых крупных бутлегеров Нью-Йорка. И рано или поздно кто-нибудь из его людей заговорит — это точно.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу, чтобы просто подышать воздухом. Рядом стоял молодой помощник прокурора по фамилии Салливан, они периодически пересекались по работе. Он стоял и курил.

У Дьюи не было друзей, но Салливан был относительно близким человеком. И Томасу очень хотелось выговориться, потому что все, что сегодня произошло… Было очень несправедливо.

— Отчитали? — спросил Салливан, выпустив изо рта струю дыма.

Дьюи поморщился — он не любил запах табака. И надеялся, что когда-нибудь настанут времена, когда курить будет уже не модно.

А еще вся прокуратура уже в курсе этой истории с арестом. И теперь будут судачить об этом, говорить о провале Томаса за его спиной.

— Отчитали, — ответил Дьюи. — Но не уволили.

— Это уже хорошо, — Салливан попытался улыбнуться. — Могли. И все-таки, как так вышло — у тебя были свидетели, и тут никто из них не указал на Лучано?

— Не знаю, — Дьюи покачал головой. — Медали думает, что они просто испугались потерять человека, который кормит их и дает им ночлег.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что люди Лучано каким-то образом выяснили о них и поговорили до опознания. У них было несколько дней, и если кто-то слил информацию… Заплатили или пригрозили — у этих бандитов ведь один ответ на все. Я видел их лица, я уверен, что они узнали его сразу.

— Думаешь, среди наших есть крыса? — тут же посерьезнел Салливан.

— Не знаю, среди наших или среди полиции, — Дьюи покачал головой. — Имена свидетелей знал очень ограниченный круг людей. Лучано… Этот ублюдок…

— Выглядит так, будто для тебя это личное, — заметил Салливан.

— Ничего личного, это просто правосудие, — ответил Дьюи, сам про себя подумав, что врет. — Он смеется над нами, над всей системой. Строит из себя благодетеля перед журналистами, а сам приказывает сжигать особняки. И убивает людей. А другие аплодируют ему на ступенях суда, как будто он — герой, а не какой-то паршивый бандит.

— Ну, мелким его назвать точно нельзя, — Салливан хмыкнул. — Определенно.

— Да, — кивнул Дьюи. — Он — крупная шишка в их организации. И убрать его — это единственный шанс разобраться с ней. Отруби голову змее, и ее тело уже ничего не сможет сделать, будет только в конвульсиях биться.

— Или на ее месте отрастет сразу три, — сказал Салливан и затянулся. — Как у лернейской гидры.

— Может и так.

— Так что Медали-то сказал?

— Приказал оставить его в покое.

— И ты перестанешь?

— Нет конечно, — Дьюи хмыкнул. — Просто в следующий раз, когда судья будет подписывать ордер на его арест, у меня в руках будут железные доказательства. Поверь мне, я упеку его за решетку. А еще лучше — отправлю на электрический стул.

— И все-таки это личное, — хмыкнул Салливан.

— Может быть и так, — нехотя согласился Дьюи. Потому что говорить о своих политических амбициях ему не хотелось вообще.

Томас кивнул Салливану и отправился обратно в кабинет — вроде бы злость прошла, да и выговорился.

Пусть Лучано думает, что победил. Никто в этом мире не неприкосновенен.