Утро четвертого ноября, дня выборов выдалось на удивление солнечным для ноября. Да, прохладно, но по крайней мере нет дождя. И это хорошо — некоторые наверняка поленились бы идти голосовать, если бы с неба лилась вода. А так — нормально. В очередной раз повезло, короче говоря.

Я приехал в социальный клуб, сам не знаю зачем — мог бы провести этот день дома, все равно уже сделал все, что мог, и от меня ничего не зависело. Но было любопытно. Я и раньше участвовал в таких вот выборах, обеспечивал явку и все остальное, но тогда речь шла о выборах в Госдуму, где и без того сидит куча народа. Тем более, что зачастую на тех выборах вообще никто ничего не решал — там были нормальные кандидаты от партии власти, и кандидаты-спойлеры.

А сегодня мы творили историю. Губернатора крупнейшего штата в США будем выбирать. Не по площади, а по плотности населения, ну и по значимости решений, естественно.

Так что все, что мне оставалось — это ждать результатов. Которые начнут поступать только к полуночи — пока все это пересчитают, пока утвердят, ну и прочее.

В клубе было пусто, и это хороший знак — все на голосовании. Но позже, наверное, соберутся. Только мы и Марчелло там и сидели. Марчелло сварил мне кофе, а потом пришел мальчишка с утренними свежими газетами. Я отдал ему четвертак, после чего сел за стол и развернул «Таймс». Выборы, прогнозы, все остальное. Как будто другой темы нет.

Но на третьей странице я зацепился взглядом за небольшую заметку. Ее легко можно было бы пропустить, если бы не знакомое имя в заголовке.

«ПОМОЩНИК ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА ТОМАС ДЬЮИ НАЙДЕН МЕРТВЫМ. ТРАГИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ».

Я замер. Протер глаза, но нет, текст не менялся. Все как и было. Я сделал глоток из чашки кофе, после чего принялся читать.

«Вчера вечером тело помощника окружного прокурора Томаса Дьюи было обнаружено в его квартире на Манхэттене. По предварительным данным, смерть наступила в результате повешения».

Что? Дьюи повесился? В той истории, которую я знал, он был просто несгибаемым человеком. Пер напрямую для того, чтобы исполнить свои политические амбиции, делал все, что только можно, боролся с преступностью.

Кстати, я, может быть, и не против был бы оказаться в его теле, а не в теле гангстера. Тогда мне не пришлось бы делать те ужасные вещи, которые я делал — все-таки я бандит. Ну а мои знания о мафии позволили бы мне засадить их гораздо раньше, разрушить систему Организации, и в конечном итоге в действительности стать губернатором. А потом и президентом, как он хотел.

Но нет, похоже, раз я был бандитом в прошлой жизни, то и в этой мне суждено было оказаться бандитом.

«Полиция не усматривает в произошедшем никаких признаков насильственных действий со стороны третьих лиц».

Ну… Я такого приказа не давал. Не было такого. Я, конечно, понимал, что он не отступится, и что скорее всего придется его убить. Но меня сдерживало то, что он все-таки помощник прокурора, и это скандал. А тут такое вот.

'Коллеги отмечают, что в последние недели мистер Дьюи находился в подавленном состоянии духа на фоне недавних профессиональных неудач. Его имя часто появлялось в прессе на фоне дела Чарльза Лучано, которое вел мистер Дьюи, и которое закончилось освобождением в зале суда. Бывшая жена попросила прессу уважать ее скорбь в этот трудный час, и не стала давать других комментариев.

Прокуратура от комментариев отказалась'.

Я перечитал заметку еще раз от начала до конца, потом еще раз, но, естественно, ничего не менялось. А внутри меня зарождалось тяжелое неприятное чувство.

Я хотел его уничтожить, да. Я хотел, чтобы он вылетел из прокуратуры с позором, чтобы его карьера рассыпалась в прах, а имя стало символом провала и мелочной мести. И я этого добился.

Я знал, что его придется убить рано или поздно, потому что он все равно не отступился бы. Пошел бы в частные детективы, а потом слил информацию полиции и прокуратуре, после того, как что-нибудь нарыл бы. Хотя бы для того, чтобы восстановить свое доброе имя. Нет, он все равно не успокоился бы.

Но я не хотел такой смерти. Убить его было бы относительно честно, а вот так вот, довести до самоубийства…

— Что случилось, дон Лучано? — спросил Марчелло. Похоже, что он увидел выражение моего лица.

— Ничего, — ответил я, складывая газету и откладывая ее в сторону. — Все в порядке.

Сделал глоток из чашки кофе, прикурил, откинулся на спинку стула.

Ничего ни хрена не было в порядке. Потому что его убил я. Сколько статей заказал Костелло за последние дни, чтобы растоптать этого человека. Сколько унижений он пережил за последние недели: провал на суде, публичная порка со стороны прессы, заявление Рузвельта, отстранение.

Из прошлой жизни я знал, что он хоть и был очень амбициозным, но все равно верил в закон и справедливость.

Зазвонил телефон. Марчелло снял трубку, послушал, потом повернулся ко мне.

— Дон, это мистер Фарли.

Я поднялся, подошел к аппарату, взял трубку, жестом показал своему помощнику отойти.

— Джеймс, — сказал я.

— Чарли, доброе утро, — голос Фарли звучал бодро и очень деловито. — Хотел сообщить хорошие новости. Явка на участках превосходная, особенно в Маленькой Италии, в Адской Кухне и почему-то в Гарлеме. Люди идут голосовать целыми семьями.

— Это хорошо, — ответил я.

— Я думаю, что это благодаря вашему влиянию. Но меня кое-что беспокоит, — в его голосе вдруг прозвучала настороженность. — Вы читали утренние газеты?

— Читал, — сказал я. — Вы про Дьюи?

— Да, — подтвердил он. — И… Скажите пожалуйста…

— Я тут не замешан, — ответил я. — Я не давал никаких приказов, и никто из моих людей его не убивал.

Возможно, я сказал прямо, слишком резко, да и не стоило о таких вещах говорить по телефону — это однозначно. Но я сказал то, что сказал.

— Тогда это печальная история, — проговорил Фарли. — Вы, кажется, волнуетесь?

— Я не хотел его смерти, Джеймс, — сказал я. — Но мы просто раздавили его. Вот он и…

— Вы не должны из-за этого волноваться. К тому же мои источники в полиции уже сообщили, что он сделал все сам. Никаких признаков насильственной смерти, он сам сунул голову в петлю.

— Он оставил записку? — уточнил я.

— Нет, — ответил Фарли. — На его столе была папка с бумагами. Они все касались вас. Дело Векслера и еще старые заметки из газет, ну и кое-какие мысли. Мне пересказали содержимое, он копал под вас еще с августа, как только устроился в прокуратуру. Даже ходил в эти ваши… заведения.

Дьюи ходил в мои бордели? В общем-то ничего удивительного, в той истории, которую я знаю, он закрыл Лучано именно за организацию проституции. Но я реформировал этот бизнес так, что там докопаться было не до чего. И самое смешное, он стал приносить гораздо больше денег, чем раньше. Адонис засылает едва ли не самую большую долю из всех моих капо.

— Вы про варьете? — уточнил я.

— Да, — подтвердил он с облегчением, будто я помог ему подобрать нужное слово. — Про варьете. В общем, вы не должны волноваться, Чарли. Никто не связывает это с вами.

— Но вы же спросили, — сказал я.

— Мы сделали на вас ставку, я должен был убедиться. Ладно, такие вещи, к сожалению, случаются. Не вы толкнули его на этот шаг.

Он был неправ, на самом деле это сделал именно что я. И от этого на душе было погано. Удивительно — избавился от одного из своих самых страшных врагов, но при этом все равно… До чего же паршиво.

— Я, наверное, проедусь по участкам и посмотрю, как обстоят дела, своими глазами. Чуть попозже.

— Да, хорошая идея, — подтвердил Фарли. — Я думаю, это вас порядком развеселит. Все идет хорошо. До скорого, Чарли.

— До скорого, — ответил я и положил трубку.

Вернулся за стол, залпом допил оставшийся в чашке кофе и просмотрел остальные газеты. Они тоже писали про Дьюи, причем в «Дейли» постарались, там заметка была уж очень язвительной. Впрочем, «Дейли» — это вообще моя карманная газета теперь, иначе и не скажешь.

Остаток утра прошел в звонках, докладах от людей, обходивших участки, отчетах о том, как идет голосование. К обеду я решил проехаться лично, как и говорил Фарли. Мы покинули клуб, персонал которого к тому времени уже собрался, сели в машину и поехали.

Марчелло подвез меня к одному из участков в Маленькой Италии, устроенному в здании местной школы. У входа уже выстроилась внушительная очередь, люди стояли и ждали, никто не расходился. Все хотели проголосовать.

Я вышел из машины и двинулся вдоль очереди, здороваясь с теми, кого помнил, и кивая тем, кто узнавал и приветствовал меня.

— Вот я раньше никогда на выборы не ходил! — говорил какой-то старичок. — Но теперь буду на каждые ходить и голосовать за Рузвельта! Кандидат от народа!

Это было забавно, особенно если учесть, что Рузвельт имел происхождение из старых денег, был членом одной из старейших семей Нью-Йорка. И у него дядя — пусть так его назовем — был президентом США.

— Дон Лучано, — окликнула меня пожилая женщина. — Пришли проголосовать?

— Не могу, — я покачал головой. — Я пока что не гражданин.

— Вот незадача, — она покачала головой. — Вы-то уж точно знаете, за кого нужно голосовать.

— А вы и без меня знаете, — я улыбнулся, и она рассмеялась.

Мы проехали еще несколько участков в разных частях квартала, и везде картина повторялась. Длинные очереди, спокойная атмосфера, и люди, которые открыто говорили, что голосуют за Рузвельта. Более того, даже определенная агитация в этих очередях продолжалась. Да мы тут все уши людям прожужжали с этим Рузвельтом, теперь за него проголосуют хотя бы чисто для того, чтобы от них отстали.

Потом я поехал домой, проверить, как дела у Гэй. Там меня встретила Мария, которая сообщила, что синьора уехала голосовать примерно час назад, после того, как к ним заехала Роуз.

Прикинув примерно, где находится ближайший избирательный участок, мы с Марчелло приехали туда. Я надеялся застать там Гэй, ну и просто посмотреть, как проходят выборы в более благополучном районе города. Публика тут порядком отличалась от жителей Маленькой Италии и Нижнего Ист-Сайда.

Этот участок находился в здании библиотеки. Очередь тоже была немаленькая, так что я двинулся вдоль нее. Меня опять же узнавали, но пореже — это в Маленькой Италии я был героем. Хотя многие меня все равно знали хотя бы из газет.

Вскоре я увидел Гэй, которая стояла в очереди вместе с Роуз. Заметив мое приближение, жена окликнула меня.

— Чарли! — сказала она. — Что ты здесь делаешь?

— Решил проверить, как у тебя дела, — ответил я и поцеловал ее в щеку. — Как очередь? Долго стоите?

— Минут двадцать уже, — ответила она, слегка поморщившись. Потерла поясницу — тяжесть живота уже начинала сказываться, и спина у нее, естественно, побаливала. — Ничего, все хорошо.

— Хочешь, я найду тебе стул? — спросил я, оглядываясь в поисках чего-нибудь подходящего. Не увидел, но в крайнем случае прямо в здание зайду и попрошу. Мне не откажут.

— Не нужно, — она покачала головой. — Осталось совсем немного, вон уже вход видно.

— Мистер Лучано, — проговорила Роуз, тоже решила поздороваться.

— Как дела, Роуз? — спросил я.

— Все прекрасно, — она улыбнулась. — Мы даже думаем переехать куда-нибудь в пригород. Винни присмотрел для нас прекрасный домик.

— Неплохой вариант, — кивнул я. — А если захотите просто квартиру побольше, то в нашем доме сдаются. И недорого.

— О, было бы неплохо, — она улыбнулась. — Я бы не отказалась переехать поближе к Гэй.

Я подумал о том, что неплохо было бы уже выкупить эту квартиру, да и еще одну по соседству и подарить Винни. Он заслужил на самом деле. Еще годик, и можно будет, там цены будут уже на дне.

Мы несколько минут постояли вместе, а очередь медленно продвигалась вперед. Здесь, кстати, открытой агитации не было, большинство держались нейтрально. Ну так и люди тут другие живут, не настолько эмоциональные.

— Ты какой-то задумчивый, — заметила Гэй. — Что случилось?

— Томас Дьюи мертв, — ответил я тихо, чтобы этого не услышал никто посторонний.

Гэй замерла и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Как это мертв? — спросила она.

— Повесился, — ответил я. — Написали в газете сегодня утром.

— Это… — начала она и тут же замолчала. Естественно, она не могла задать такого вопроса, когда мы стоим посреди толпы.

— Нет, — я покачал головой. — Я не давал такого приказа. Никто его не трогал, он сам.

Гэй помолчала, потом взяла меня за руку и крепко сжала.

— И ты из-за этого расстроен, Чарли? Он же пытался тебя посадить.

— Я не знаю, — пожал я плечами. — Я такого не хотел. Не думал, что он просто сломается.

— Ты не виноват, Чарли, — Гэй покачала головой. — Каждый сам отвечает за то, как справляется с трудностями. Он, значит, не справился, вот и все. Твоей вины в этом нет.

Я кивнул, хотя все было не так. Если уж кто-то и был виноват в смерти Дьюи, то это я. Но опять же, конкретно его смерть не вызывала у меня никаких эмоций. Я просто не хотел, чтобы это произошло именно так.

Очередь продвинулась, и вскоре Гэй и Роуз оказались у самого входа. Чиновники избирательной комиссии проверили документы и списки зарегистрированных, и пустили их внутрь. Я остался снаружи.

Минут через десять они вышли.

— Ну как? — спросил я, когда Гэй спустилась со ступеней.

— Сделала свое дело, — ответила она, снова взяв меня за руку.

— И за кого проголосовала? — спросил я.

— За Рузвельта, естественно… — Гэй широко улыбнулась. — Знаешь, странное чувство… Я ведь до этого на выборы не ходила, а тут вот так вот, да еще и за кандидата, которого видела лично.

— Демократия, — я улыбнулся. — При всех ее недостатках настоящая демократия дает голос каждому, и он будет учтен.

Да. Правда, в этот раз учли и мой голос. И пусть сам я не мог поставить галочку в бюллетене, но только вот мой голос — это все те люди, которые сегодня пришли голосовать за Рузвельта.

— Хочешь, мы тебя подбросим, Роуз? — спросил я.

— Нет, мистер Лучано, — она покачала головой. — Я поеду на такси, мы с Винни договорились увидеться.

— Хорошо, — только и оставалось кивнуть мне.

Мы разошлись. Мы с Гэй отправились к машине и поехали домой.

* * *

Когда мы приехали домой, я отпустил Марчелло, сказал, что если что-то понадобится, то вызову его. Гэй, едва переступив порог, сказала, что очень устала, и отправилась в спальню отдохнуть. Сказала только разбудить ее к ужину, иначе проспит все на свете. Ну в общем-то это нормально, она в последнее время постоянно спала.

Мария убиралась в доме, сметала пыль, а потом, очевидно, собиралась мыть полы — по крайней мере, ведро для этого она уже приготовила и даже воды набрала. Я, чтобы не мешать ей, отправился в кабинет. Снял пиджак, потом галстук, пододвинул стул к окну, открыл его. Потом достал из ящика сигару, отрубил кончики. Налил себе выпить. Подумал — не помянуть ли Дьюи, не оставить ли по русской традиции ему виски с куском хлеба. Все-таки, когда человек, даже враг, кончает вот так…

Нет, надо было отвлечься от этих мыслей. Я уселся на стул, достал блокнот и принялся вычеркивать свои планы, которые уже успел выполнить. Суповые кухни, ночлежки — вот это вот все. Но пришло время строить новые. Как с благотворительностью, так и с бизнесом.

«Аннабель» уже начали снимать, и в прокат она выйдет, я подозреваю, достаточно скоро — если уж вокруг темы ужасов поднялся ажиотаж, то ее будут доить, причем по-быстрому. И тут я в финансировании фильма не участвовал, и договоренностей у меня никаких нет. Но я буду не я, если не продавлю их на десять процентов прибыли. Но уже не с первого доллара, конечно.

Миллион на «Фламинго» уже выделен, и люди, которые должны заниматься проектированием, в ближайшее время отправятся на Кубу, чтобы осмотреть участки на берегу, которые мы купили.

А с Кубой и помимо этого связано достаточно много интересов. Батиста, судя по сведениям, которые мне отправляли телеграммами мои люди, уже начал стремительно заводить друзей. А еще мы нашли связи со студенческими организациями. Так что если я завезу туда оружие, а еще лучше — людей…

Я ведь могу завезти их и под видом строителей. И крепкие гарлемские парни не откажутся поучаствовать в небольшой заварушке за денежку. Не очень малую по их меркам, но для меня это будут считанные копейки.

И тогда, когда Батиста возьмет власть… Главное — направить его в правильное русло, чтобы он не тиранил народ, а нормально правил. Ну и, естественно, помогал мне. Но тогда Куба станет моей оперативной базой, где мы развернем подготовку ЧВК, которой я грезил все это время.

В тридцать пятом году война Италии с Эфиопией, и это шанс свергнуть Муссолини. Сицилия. Что-то я подозреваю, что в достаточно скором времени мне придется туда поехать. А оттуда в Германию. Мне нужна связь с американским послом в Германии, который поможет мне связаться со Штрассером.

И нужно подготовить убийства. Сперва Геринг. Потом сам Гитлер. Без местных профессионалов этого провернуть не получится. Тут помогут связи Лански с евреями и опять же те самые сицилийские мафиози, которые без проблем могут на какое-то время отправиться в Берлин.

В общем, все интересно.

По благотворительности остался, пожалуй, завершающий штрих — ясли и детские сады. И тут все, я сделаю все, что возможно. Но жителям Нью-Йорка и так жизнь облегчил, причем сильно. Можно, конечно, масштабировать кухни и ночлежки, но здесь мы упираемся уже в другую проблему — деньги. Там больше просто не нужно, мы не сможем столько отмывать. Даже с учетом того, что в дело вписался «аутфит» и Рейна с Мангано. Профачи тоже интересуется, что даст нам еще сколько-то сотен тысяч в год, а вот Бонанно не хочет. Он держится сам по себе, и у него свои интересы.

А еще Вегас. И покупка производителей алкоголя. Чем дальше, тем больше, мать его.

Деньги, деньги, деньги. Где бы их взять все. Вот чего Лански было не вложить все имеющиеся у нас на троих семь миллионов. Мы бы сняли двадцать с лишним, и сейчас вообще ни о чем думать не пришлось бы.

С другой стороны, это прям совсем риск был бы.

В общем, планы старые я вычеркнул, а написал в конечном итоге еще больше, чем их до этого было. Даже голова заболела.

И сидел я так несколько часов.

Ближе к шести Мария приготовила ужин, и я разбудил Гэй. Поели вдвоем, потом сели в гостиной и стали читать. Я — газеты, в поисках чего-нибудь, что проглядел, а Гэй — книжку. Я включил радио, и периодически там проговаривали предварительные результаты выборов. Рузвельт лидировал.

А к одиннадцати ночи началось.

— Дамы и господа, — произнес диктор, и его голос звучал очень торжественно. — По данным, поступившим с избирательных участков штата Нью-Йорк, губернатор Франклин Делано Рузвельт одержал победу над своим соперником Чарльзом Таттлом с беспрецедентным отрывом. Губернатор набрал два миллиона сорок тысяч голосов против семисот тысяч у его оппонента.

Я замер, посмотрел на Гэй, та подняла голову. Почти полтора миллиона разницы, это сокрушительная победа, а не просто переизбрание, мать его. По-моему, в реальной истории все было не так внушительно, пусть я этого и не помню толком. Но тут вмешался я. И похоже, что мне удалось переписать историю, пусть и не обеспечив победу против поражения, а просто сделав ее гораздо более внушительной.

— Это самый крупный отрыв на губернаторских выборах в истории штата Нью-Йорк, — продолжил диктор. — Аналитики уже называют это событие явным сигналом того, что демократическая партия готовится к куда более масштабной борьбе на президентских выборах, которые пройдут через два года.

— Это хорошо, да? — тихо спросила Гэй.

— Это очень хорошо, — выдохнул я. Получилось. У меня получилось. Они понимают, что такая разгромная победа у них именно благодаря мне. И это — начало очень хорошей дружбы с очень важным человеком.

— Сейчас губернатор Рузвельт выступит с обращением к жителям штата из своей резиденции в Олбани, — сказал диктор.

И через несколько секунд зазвучал знакомый голос.

— Жители великого штата Нью-Йорк, — начал Рузвельт. — Сегодня вы оказали мне великую честь. Этот результат — не мой личный триумф, это ваш триумф, триумф людей, которые устали ждать, пока правительство наконец обратит внимание на их страдания из-за кризиса, который обрушился на нашу страну. Я всеми силами постараюсь оправдать ваше доверие.

Я невольно покачал головой. Как бы не возгордиться. Часть этой победы принадлежит и мне.

— Я хочу поблагодарить каждого, кто сегодня нашел в себе силы прийти на избирательные участки. Каждого фермера, каждого рабочего, каждую семью. Я благодарю вас за то, что, несмотря на все трудности, вы не потеряли веры в то, что перемены возможны.

— Почему ты улыбаешься? — спросила у меня Гэй.

И я действительно поймал себя на том, что улыбался. Протянул руку, сжал ее ладонь и сказал:

— Выборы выиграл очень хороший человек. Теперь все будет гораздо лучше, чем раньше.

Гэй улыбнулась в ответ, сжала мою руку, и мы остались сидеть так, слушая, как Рузвельт продолжает обещать жителям штата лучшее будущее. То самое будущее, к которому я непосредственно приложил руку.