Телефон зазвонил через полчаса после ухода Алисы, когда я разбирал травы на столе во флигеле.

Номер был не записан, но голос я узнал бы из тысячи: низкий, прокуренный, с той особой хрипотцой, которая получается у людей, оравших команды поверх работающих двигателей лет пятнадцать подряд.

— Мертвец. Приезжай в гости, чемпион. Стая будет тебя поздравлять с твоим новым статусом.

— Когда?

— Вчера. — Молот отключился, не прощаясь.

Я посмотрел на разложенные травы, на недосушенный корень воловьего языка, который надо было убрать в темноту до полудня, и начал складывать всё обратно в короб. Благодаря Ванде и её вылеченному мужу я сумел собрать хороший запас трав, которые мне очень пригодятся в столице графства. Исходя из того, что я наблюдаю, здесь очень недооценивают травы. Регулярное употребление правильных отваров уже дало мне фору в развитии.

Мир несправедлив, и каждый из нас рождается со своими способностями, но лишь от нас зависит, насколько далеко мы пройдём по своему пути. В прошлой жизни у меня пробудилось ядро С-ранга, и к двадцати пяти годам оно застыло на честной В по местной системе рангов. Все трактаты говорили о том, что после этого невозможно расти, и, если честно, это правда. После двадцати пяти лет ядро костенеет, становится намного более прочным, но его рост заканчивается.

Мне было уже семьдесят, когда я понял, как можно заставить его расти вновь. Годы целительства и убийств, тысячи и тысячи прочитанных трактатов как праведных, так и демонических сект. Именно тогда мне пришла в голову идея разделить свои ядра, и вместо одного ядра у меня появились три новых. И самое главное, они продолжали свой рост ещё пятнадцать лет, позволив мне стать сильнейшим повелителем духов в Небесной империи с рангом, который местная система считает S+.

На моих губах сверкала усмешка. Клянусь Небом, они ещё узнают, на что способен Линь Ша, а пока стоит навестить старых товарищей.

Логово встретило меня так, как встречает в хорошие дни: рёвом. Десятка два байков стояли перед бывшим складом ровными рядами, ещё несколько, разобранных по частям, валялись справа у стены, и над всем этим висел запах бензина, разогретого металла и жарящегося мяса.

Волки жарили мясо на улице, а это они делают по двум поводам: когда кого-то хоронят и когда кого-то провожают.

Ворота были открыты, и в них стоял Молот, скрестив руки на груди. Борода лопатой, шея шире моей головы и нос со следом от моего колена, который я потом сам ему и вправил.

— Опоздал, Мертвец, — сказал он.

— Ты сказал «вчера».

— И ты пришёл сегодня. Так что опоздал, и тебе полагается штрафная. — Он развернулся, не подавая руки, и пошёл внутрь, но я успел заметить, что он ухмыляется в свою густую бороду.

Внутри было людно, но не как при вечерних посиделках. Сегодня тут собрался внутренний круг Волков. Клык сидел в дальнем углу за длинным столом, и, когда я вошёл, он поднял руку.

Разговоры не стихли, но десяток голов повернулись в мою сторону, и кто-то у бильярда стукнул кием по полу. Раз, второй, третий. Через полминуты стучали все.

Я стоял в дверях и слушал, как двадцать взрослых мужиков колотят чем попало по бетону в честь пацана, который выиграл турнир графства для школьников.

В прошлой жизни меня чествовали иначе. Стояли на коленях, били лбами в пол, произносили формулы, каждая из которых была отточена веками до идеальной пустоты. Я принимал это как должное и не помню ни одного лица.

А эти били кием по полу, и я почему-то помнил каждого.

— Хватит, братья, — сказал Клык, и стук оборвался.

Президент Стальных Волков никогда не повышал голос. Он говорил тихо, и от этого замолкали.

Он показал мне на скамью напротив. Я сел, а мне пододвинули пивную кружку, доверху налитую багровым вином.

— Мы посмотрели твой финал, — сказал Клык. — Всем баром. Тут человек сорок было, орали так, что стёкла дрожали.

— Я проиграл свой финальный бой.

— Ты проиграл свой бой, — согласился он. — А через два дня убил на дуэле барона голыми руками. — Он отхлебнул из кружки тёмного пива. — Знаешь, что сказал Молот, когда мы увидели, как ты хромаешь на левую ногу в поединке?

— Догадываюсь.

— Он сказал: «Пацан отдаёт эту ногу». — Клык отпил. — Я тогда решил, что он перепил. Через два дня я извинился.

Молот, устраиваясь рядом на скамье, издал звук, который у него означал глубокое удовлетворение.

— А скоро ты уезжаешь в Вэйхолл, — сказал Клык.

— Всё так, — подтвердил я. — Через несколько дней меня ждёт Академия Вэйхолла с честно заработанной стипендией.

— И, как уже пишут в газетах, ты стал личным учеником Марка Вейла.

Он произнёс это имя ровно, но за столом кто-то отставил кружку.

— Да.

— Знаешь, кто он такой?

— Начинаю понимать.

— Не начинай, — сказал Клык. — Просто помни две вещи. Первая: он взял тебя не потому, что ты хорошо дерёшься. Вторая: если он однажды предложит тебе выбор, у тебя его не будет.

Умный человек. Он вывел это из одного газетного сообщения, а я потратил на тот же вывод несколько минут в судейской комнате при коробке с головой.

— Я запомню твои слова, Клык. Спасибо за заботу о моей шкуре.

— Запомни, Мертвец. — Клык поставил стакан. — И ещё одно. Здесь ты друг клуба, и любой из этих людей за тебя встанет. В Вэйхолле наши нашивки значат куда меньше. Там свои клубы и свои законы.

— Но ты же говорил, что у вас есть представительства в других городах графства и в других графствах тоже?

— В Вэйхолле есть наше отделение, но оно небольшое. Мы не хотим связываться с графскими ищейками. — Он чуть наклонил голову. — Там всего двенадцать человек почтенных жителей, клуб на окраине, президента зовут Том, он мой свояк, но в наших делах почти не участвует. Я ему позвоню. Он тебе не помощник в твоих делах, Алекс. Но если тебе однажды понадобится место, где переночевать без вопросов, или гараж, или пара стволов, то приедешь и скажешь, что ты Мертвец из Восточного Края.

Он подвинул мне через стол листок с номером.

Я взял его и убрал во внутренний карман, и это заняло секунды две, потому что бумажку надо было сложить вчетверо.

За эти две секунды я прикинул, во что мне обойдётся этот номер.

Ни во что. В том и дело.

Волки не давали мне долг, они закрывали свой. И расплачивались номером телефона и парой стволов, потому что больше у них ничего не было, а меньше отдать они не могли.

Хорошая порода. В моём мире таких людей ставили на границах и забывали о них лет на двадцать, а потом удивлялись, почему граница до сих пор держится.

— Принято, — сказал я.

— Хорошо. — Клык поднялся. — Тогда пошли во двор. У Гремлина для тебя есть подарок от всех нас.

Двор за Логовом — это бетонная площадка, окружённая с трёх сторон стеной складов и гаражей, а с четвёртой — воротами. Именно тут Молот учил меня управлять байком.

Сейчас посреди площадки стояло что-то, накрытое брезентом.

И вокруг уже успело собраться человек тридцать.

Я остановился. Есть определённый сорт тишины, который возникает, когда толпа людей знает то, чего не знаешь ты, и очень хочет посмотреть на твоё лицо. Я эту тишину слышал в другой жизни, стоя перед императорским шатром, и она мне тогда не понравилась.

Сейчас она была совершенно другая, какая-то тёплая, и это было, мягко говоря, непривычно.

Гремлин вышел вперёд.

Худой, жилистый, руки по локоть в чём-то чёрном, комбинезон явно не стиран с прошлой осени. Лицо человека, которому за сорок и который об этом не догадывается.

— Ну, — сказал Гремлин. — Значит, так, Мертвец.

Он поскрёб щетину, оставив на ней чёрную полосу от масла.

— Я помню наш разговор, когда ты мне сказал, что хочешь быстрого и резвого коня, а не то, что дал тебе Молот. Ты сказал, что хочешь выжимать триста двенадцать в час, как у Хаябусы, и я тебе тогда ничего не ответил, потому что ты бы всё равно не осознал, в чём проблема. Это сейчас ты стал одним из нас и уже немного понимаешь в этих лошадках, а то был как эти гражданские тюфяки.

По двору прошёл смешок.

— Теперь слушай внимательно, парень. — Гремлин поднял палец. — Триста двенадцать, клянусь Триединой, — это цифра для глянцевых журналов, Мертвец. Её достигают на прямой, на закрытой трассе, лёжа на баке, с пятнадцатью километрами разгона. Ты столько никогда в жизни не проедешь по прямой. А знаешь, сколько ты проедешь в реальности?

— Скажи мне, о мудрый старец.

Ответом были новые смешки.

— Километр, — сказал Гремлин. — Ты всю жизнь будешь ездить по километру. От поворота до поворота, от светофора до светофора, от неприятности до неприятности. И я построил тебе машину на километр прямой дистанции.

Он взялся за брезент.

— Я вообще-то не собирался ничего строить, думал найти что-то готовое, но человек предполагает, а Королева Битвы решает всё за нас. — Он дёрнул ткань. — Так что смотри: венец моего мастерства.

Брезент сполз, и я перестал думать.

Это был не мотоцикл. То есть формально — мотоцикл, чёрный матовый, голый, без обтекателя, с низким прямым рулём и открытым справа ремнём компрессора. Титановый выпуск снизу, побежалость на трубах. Маленькие острые крылышки по бокам бака. Задняя резина заметно уже, чем ждёшь от такой машины.

Но всё это я разобрал потом.

Сначала я увидел тигра.

По баку, по боковинам, по всему левому боку и дальше, на хвост, шёл белый тигр. Оскаленный, в прыжке, с прижатыми ушами и вывернутой мордой — не декоративный зверь с открытки, а зверь в тот момент, когда он уже решил убивать и уже пошёл за своей добычей. Морда была нарисована так, что становилось не по себе: художник знал, как выглядит хищник, который смотрит на тебя как на мясо.

А по шерсти его, вдоль хребта и по лапам, бежали молнии.

Тонкие, синеватые, ветвящиеся, живые. Они шли по белому меху так, будто зверь только что вышел из грозы и гроза осталась в нём.

Я стоял и смотрел, и двор молчал, и где-то очень далеко старый белый тигр повернул ко мне голову и ощерился в той своей манере, которую я принимал за угрозу, пока не понял, что это смех.

Лао Бай, брат мой, ты снова рядом со мной.

— Откуда? — сказал я.

Голос вышел не такой, как я хотел.

Гремлин смотрел на меня очень внимательно, и я вдруг понял, что он ждал именно этого вопроса и что вся эта толпа во дворе собралась не машину смотреть, а слушать ответ.

— Ты помнишь, как мы за твоей девочкой ездили? — спросил он.

— Помню.

— Похоже, всё же ты помнишь не всё. — Гремлин вытер руки о комбинезон. — Ты тогда под конец вырубился прямо в машине своего дружка. Я ехал вместе с вами на переднем сиденье и слышал, как ты бредил, Мертвец.

Я молчал, потому что помнил лишь свои сны о тигрином брате.

— Я половину не разобрал, — сказал Гремлин. — Но одно слово повторялось. И ещё ты про тигра говорил. Белого. С молниями. Что он старый, что он смеётся, что он тебя тащит куда-то, а ты не хочешь. И под конец ты его позвал.

Он помолчал.

— Ну вот я и подумал. Раз человек в беспамятстве зовёт зверя — значит, зверь у него настоящий. Такое не выдумывают, когда без сознания. — Гремлин пожал плечами. — Красил Дэйви, он у нас по художествам мастак. Молнии — это уже я придумал, ты про них говорил, но было слишком невнятно. Если не то — перекрасим, краска не икона.

— Не надо перекрашивать, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Я подошёл к машине.

Вблизи было видно, что работа сделана человеком, который не спешил. Швы на самодельных кронштейнах не зачищены, металл не покрашен — там, где Гремлин делал руками, он не прятал, что делал руками. Клеймо его стояло на раме слева, маленькое, кривое.

А потом я увидел заднее седло.

И остановился второй раз.

Оно было ниже, чем бывает, и куда уже. Со ступенькой, упирающейся в поясницу, и с узким кожаным ремнём поперёк. И подножки под ним стояли не там, где их ставит завод: ниже сантиметра на три с половиной и ближе к центру.

Я знаю анатомию лучше, чем кто-либо в этом дворе. Мне хватило одного взгляда, чтобы прочитать, под кого это сделано.

— Гремлин.

— Да, Мертвец?

— Кронштейны подножек. — Я присел на корточки. — Их нет в каталогах.

— Само собой, нет. — Он подошёл и присел рядом. — Гнул и варил. Дважды переделывал, первый раз высоко вышло.

— Под кого гнул?

Гремлин посмотрел на меня как на дурака.

— Под твою женщину, под кого ещё.

Я поднял голову.

— Ты её видел один раз, — сказал я.

— Парень, я, твою мать, из артиллерийской разведки. У меня намётанный глазомер, — сказал Гремлин без всякой гордости, как сообщают группу крови. — Что сложного её было срисовать. Прикинул, потом дважды перегнул для удобства. Сядет и скажет, что неудобно, — переварю за вечер.

Он довольно ухмыльнулся, увидев моё выражение лица.

— И вот ещё что. Подрамник съёмный, на болтах. Пять минут — и машина одноместная, на шесть кило легче и чище по обдуву. Ставится обратно так же. — Гремлин посмотрел на меня. — Но я собирал её изначально с местом для пассажира, Мертвец. Мог собрать одиночку, было бы проще и быстрее, но не стал.

— Почему?

— Потому что мужику, который в бреду зовёт тигра, надо кого-то возить, — сказал Гремлин. — Иначе он уедет и не вернётся.

Во дворе было очень тихо.

Я стоял на корточках у чужой работы стоимостью в небольшой дом, и в груди у меня было то самое ощущение, с которым я в обеих жизнях справлялся хуже всего.

Долг. Не тот долг, который считают в кредитах. Тот, который ложится в основание и потом держит на себе всё остальное.

Я поднялся.

— Сколько это всё стоило? — сказал я. — И не ври мне, я умею считать. Донор тут явно Россо Диаволе. Это двенадцать тысяч минимум. Компрессор с поршневой и головками — девять. Подвеска — шесть. Карбоновые колёса — четыре. Тормоза, электроника, титан. Работа бесценна. — Я посмотрел ему в глаза. — Сорок четыре тысячи, Гремлин. Плюс-минус.

По двору прошёл гул.

— Сорок одна, — сказал Гремлин. — Тормоза мне продали свои.

— И где ты взял сорок одну тысячу?

Ответил не он.

— Стая скинулась, — сказал Клык. — Ты закрыл нам много проблем, а после того как Кайзер не отпустил парня, он давал нам много жирных контрактов на сопровождение, своих людей у него не хватало. Я понимаю, что ты с ним на ножах, но считай, что он оплатил большую часть этого красавца.

Он стоял позади всех, привалившись к воротам, и говорил тихо, как всегда. Небо любит шутить. Может, кто-то бы и возмутился, но мне прекрасно известно, что такое теневая жизнь и как она устроена. Будем считать, что частично я взял с Кайзера деньгами.

— Это не благотворительность, парень, это знак дружбы и благодарности. — Он оттолкнулся от створки и подошёл. — За тобой числится Гремлин, которого записали в покойники, и Молот, который ходит по земле, а не лежит в ней, а ещё много другого.

Молот за моей спиной хмыкнул.

— У нас за такое платят всегда, — сказал Клык. — Деньгами платить другу клуба было бы оскорблением, а вот исполнить мечту… — Он усмехнулся. — Это по-нашему.

Я поклонился всей стае разом, и двор тут же смолк. Большая часть не поняла, что это значит. Здесь так не делают, здесь бьют по плечу и суют пиво. Но что-то они всё-таки прочли, потому что никто не пошутил.

— Я вернусь, — сказал я, выпрямляясь. — Не знаю когда. Но за мной долг, и я его помню.

— Знаем, — сказал Клык. — Поэтому и отпускаем.

— Хватит соплей! — заорал Молот. — Заводи давай, чемпион, или я сам сяду!

Ключ мне сунул Гремлин.

— Слушай сюда, Алистер. — Он вдруг стал абсолютно серьёзным, и я увидел того человека, с которым говорил о том, что я потомок приграничья, как и он. — Двести сорок сил на двести двенадцать килограммов. Без электроники это не мотоцикл, а способ самоубийства, поэтому я поставил всё: трекшн на три уровня, антивилли, ABS с отключаемым задом. Два режима. «Улица» — сто шестьдесят. «Полный» — все двести сорок. Первый месяц ездишь на «Улице», и я это тебе не просто советую, а рекомендую, как ты мне рекомендовал, что делать после того как почистил рану.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, но повторять не буду. — Он ткнул пальцем в маховичок под седлом. — Вот это подвеска. Два положения, я подписал. «Один» — преднагрузка на максимум. «С ней» — на два оборота вниз и отбой мягче. Не перепутай: на жёсткой деваху будет подбрасывать на каждой трещине, она у тебя лёгкая, пружина под неё не продавится.

Он выпрямился.

— И последнее. Резина.

— Что резина?

— Первые десять минут она холодная, — сказал Гремлин. — И на холодной зад срывается без предупреждения. Не так, как ты привык. Просто раз — и ты уже лежишь. Это не поломка, Мертвец. Это характер зверя.

Он отступил на шаг.

— Заводи.

Я перекинул ногу через седло.

Машина села подо мной иначе, чем Айрон Хог. Ниже, злее, компактнее — я не сидел на ней, я в неё влез, коленями в бак, руки на низкий прямой руль, вес чуть вперёд. Кто-то очень внимательный подгонял высоту седла под мой рост, и я даже знал кто.

Звук не был рёвом. Компрессор вышел на холостые с высоким свистом, и под этим свистом лёг низкий тяжёлый бас двухцилиндрового, и вместе они дали то, чего я никогда не слышал у машин этого мира: звук чего-то живого, что дышит и ждёт.

Ворота открыли. Молот махнул рукой, показывая на выезд, и я тронулся с площадки в переулок между складами, а оттуда — на длинную прямую вдоль промзоны, которая тянется до самого поворота на болота и по которой в это время суток не ездит никто.

Первые десять минут я почти не разгонялся, прислушиваясь к ощущениям и разогревая резину. Я объехал квартал на второй передаче, чувствуя, как машина злится подо мной, как она рвётся из-под руки на каждом открытии газа и как электроника её осаживает.

Потом резина наконец-то прогрелась, и я выпустил зверя на полную. Двести сорок сил ударили в поясницу, переднее колесо пошло вверх и было прижато обратно раньше, чем я успел среагировать, а мир сузился до полосы асфальта и свиста над басом. Ста километров машина достигла быстрее, чем я досчитал до трёх. Двухсот — раньше, чем кончилась половина прямой.

Я не летел. Я мчал по земле, всем весом, вгрызаясь в неё резиной, и земля отвечала.

Меч не сопротивляется. Меч везёт.

А эта тварь подо мной хотела вырваться, и каждую секунду я держал её волей и руками, и в этом было что-то настолько знакомое, что я расхохотался в шлем.

Именно так ведёт себя тигр, которого пытаются укротить.

Поворот я прошёл на грани и вышел из него с открытым газом, и зад пошёл в сторону, и электроника поймала его за долю секунды до того, как я успел бы это сделать сам.

Хорошо, Гремлин. Очень хорошо.

Обратно я ехал медленно.

Во дворе Логова меня ждали все тридцать человек. Я заглушил, снял шлем и сидел, положив руки на бак, и чувствовал, как под ладонями остывает нарисованная шкура белого тигра.

— Ну как? — сказал Гремлин.

Тридцать человек смотрели на меня и ждали, и я понимал, что для этого человека мой ответ важнее сорока одной тысячи.

— Он живой, — сказал я.

Гремлин закрыл глаза и медленно выдохнул.

А потом Молот запрокинул голову и завыл.

К нему присоединился второй, третий, и через секунду выли все тридцать глоток, и звук поднялся над промзоной и пошёл гулять между складами, отражаясь от кирпича и жести.

Волчий вой в Восточном Крае означает много чего. В тот вечер он означал только одно, и мне не надо было переводить.

Я не выл вместе с ними. Тигры не воют.

Но я сидел на своей машине посреди этого воя, и мне впервые за две жизни было немного жаль, что у меня есть дела в другом городе.

Потом было мясо, много мяса и выпивки.

Его жарили с полудня на трёх решётках у стены, и, когда вой стих, Молот загнал всех за длинный стол во дворе и лично раскладывал по тарелкам куски величиной с ладонь, приговаривая, что чемпион худой, как велосипед, и что в столице его кормить не будут.

Я ел и слушал.

Разговоры шли обычные. Ругали новую партию резины, спорили, можно ли поставить компрессор на Айрон Хог, и спорили так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Про мой отъезд не сказали ни слова.

Гремлин сел рядом со мной, поставил передо мной кружку с вином и тихо произнёс:

— Слушай сюда, Алистер, — сказал он. — Остальным это не нужно знать. Твой зверь имеет небольшую коробку рядом с бензобаком. Её не трогаешь и не открываешь, пока я не разрешу. Я временно перевожусь в столичный чаптер, так что с твоим другом продолжу работать, он ещё не до конца готов под тебя.

— О чём ты?

— Ты одарённый, и в тебе кровь приграничья. Скажу сразу: ты разоришься, если будешь это использовать, но этот байк сконструирован так, чтобы этот зверь мог ходить в разлом…