Дэмион пришёл на следующее утро восьми утра, как мы и договаривались. Для нашей пятерки посещение школы было уже формальностью, которая окончательно закончится через несколько дней когда нам выдадут аттестаты. Хотя насколько я понимаю и они нам уже не настолько важны, раз нас уже приняли в Академию, да еще и со стипендией.

Большая часть остальных может только молиться, чтобы их оценки и способности заинтересовали государственных проверяющих и тогда они смогут попасть по квотам заплатив за это верной службой империи. Ну или как альтернатива идти в военные училища с последующим кабальным договором. Все как всегда, образование дает шанс возвыситься, но за него приходится платить. Лишь лучшим из лучших дают шанс подняться с низов и наверное это правильно. Хотя старая знать все равно будет доминировать.

Лицо у моего товарища было как у человека с больными зубами, который очень не хочет идти к зубодеру и при этом понимающие что им надо решиться или же боль будет вечной. А ещё у него в правой руке было копьё. Полноразмерное боевое, льда с тёмными разводами, собранное прямо на ходу, — он даже не заметил, как оно у него получилось.

— Кросс.

— Что?

Я показал глазами. Дэмион опустил взгляд на собственную руку, и лёд рассыпался с тихим шорохом, оставив на бетоне мокрое пятно.

— Извини, — сказал он. — Само… — И тут он увидел Лао Байя и его глаза расширились так словно он был из комиксов для девочек.

— Охренеть, откуда у тебя такой красавец? — Небо, как же понимаю чувства северных кочевников, для которых важнее всего похвала коня, оружия и детей.

— Подарок от Волков, за помощь и дружбу.

— Нехреновый такой подарок.

— Что есть то есть, сам был в шоке, но как и любой подобный подарок он означает, что мы связаны. — Кросс мгновенно изменился и из ошарашенного подростка тут же стал тем кем он был. Жестоким и умным ледяным барсом.

— Хочешь сказать это их вклад в твое будущее. Одаренный получивший стипендию в Академии Вэйхолла может быть крайне полезным.

— Именно и по мне это честно. К тому же я тоже могу на них положиться, а это уже не использование, а честный союз. — Он усмехнулся и произнес:

— Почти как у нас.

— Почти. Но мы с тобой начинали изначально в куда более худших условиях, а теперь я считаю тебя боевым товарищем и другом. И как мы и договаривались, я сделаю все возможное со своей стороны, чтобы ты смог получить дворянство.

— Знаешь, Алекс. Это так забавно звучит из уст восемнадцатилетнего пацана из приюта, но самое смешное я тебе верю. Верю, хотя и не понимаю откуда ты знаешь, то что знаешь.

— А так ли это важно?

— Нет. Отец говорил, что на пороге смерти тот кто ей заглянул в глаза может узнать многое, а ты заглядывал в ее глаза неоднократно. — Я кивнул на его слова, осознавая, что его отец был мудрым человеком.

— Он прав. Мой перелом случился когда мне разбили ядро и я сумел выжить. Алекс Доу после этого события разительно отличается от Алекса Доу, до него. И самое интересное, что в моей голове теперь полно знаний и не все из них добрые.

— Я искал информацию и толком ничего не нашел кроме того, что такими случаями очень интересуется Серый Совет. Так что мой тебе совет держись от них подальше.

— Хороший совет, но я вроде и так не стремлюсь общаться с этими детьми Озаренного.

— Мы отправляемся в Академию и ты серьезно думаешь, что там нет их наблюдателей? Уверен, что они есть в каждом из домов.

— Домов? — Я непонимающе поднял на него взгляд.

— Алекс, ты серьезно? Ты хочешь сказать, что даже не разбирался со структурой Академии?

— Знаешь, у меня как-то хватало других забот. К тому же если бы я не выиграл турнир, то и о чем думать. — Кросс посмотрел на меня как на умалишенного.

— Академия очень жестокое место. Весь поток разобьют на пять домов, каждый из которых имеет свои традиции. И проблема в том, что такие как мы им никуда не сдались. Мы чужаки, а большая часть тех кто будет учиться вместе с нами знают друг друга уже лет пять-семь.

— Но у тебя был же шанс войти во все это… — Кросс горько усмехнулся.

— Нужно лишь принести присягу графу и кончить как мой отец выполняя самоубийственный приказ. Нет Алекс, я хочу личное дворянство, чтобы вырваться из этой клоаки. Мать и сестра довольны такой жизнью, а вот я нет. — Он реально выглядел как хищный зверь запертый в клетку. — Знаешь, я иногда начинаю понимать Кайзера и меня это пугает.

— Хорошо что пугает, потому что ты Дэмион Кросс боевой одаренный льда и тьмы, а еще в тебе сидит куда большая сила, чем ты хочешь признать.

— И она меня пугает, куда больше всего остального. Ты обещал мне с этим помочь и поэтому я тут.

— Я дал слово тебе помочь и я его сдержу. Ты боишься сильнее, чем показываешь и то что копье само сформировалось тот еще показатель.

— Ты слишком умный для восемнадцатилетнего.

— А ты слишком сильный для парня из такого захолустья. — Вернул я ему ответку.

— Твоя правда и именно поэтому меня будут пытаться привязать любой ценой. Слишком мало тех кто рождается с таким талантом. Это Эйре проще, у ее семьи достаточно денег, чтобы выучить ее.

— У нее хватает своих проблем, так что мы все в одной лодке. И учти сам по себе размер ядра дает лишь шанс, важно то как ты будешь им пользоваться.

— Прекрасно понимаю и спасибо тебе за подсказку с тем, что я слишком много трачу на свои техники.

— Для того и нужны друзья и наставники. А теперь будем учить тебя жить со своей тьмой.

Я запер дверь, задвинул щеколду и опустил тряпки на высокие окна прачечной. Свет стал серым и ровным, без пятен, а от бетонного пола потянуло утренним холодом.

— Раздевайся до пояса и садись. Не на пол, вот сюда. — Я подвинул ему низкую скамью, которую сколотил накануне специально. — Спина прямая, ноги скрещены, руки на колени ладонями вверх. Сидеть придётся долго, поэтому устраивайся сразу так, чтобы через час не начало ломить.

Он разделся и сел. Плечи развёрнуты, шея напряжена, челюсть работает.

— Кросс.

— Да?

— Ты сейчас сидишь как человек, которого ведут на казнь. Если пойдёшь в работу с таким телом, я потрачу первый час на то, чтобы тебя расслабить, и это будет мой час и твоя тьма. — Я сел напротив. — Давай сначала поговорим. Так будет быстрее.

Он выдохнул. Плечи опустились на палец.

— Ты обещал замок, — сказал Дэмион. — Замок на дверь, чтобы это больше не вышло.

— Обещал.

— Так вот, я про это долго думал. — Он смотрел куда-то мимо меня, на стену. — И вот что мне не нравится. Замок это хорошо, пока он держится, но любой замок можно сломать, а что потом?

Умный парень, такой был бы прекрасным внутренним, а то и личным учеником в любой секте столицы.

— Ничего не будет, — сказал я. — Потому что замка не будет.

Он повернул голову.

— В смысле?

— В прямом. Я назвал это замком, когда мы говорили в разломе и «замок» ты бы принял, а то, что я собираюсь делать на самом деле, ты бы не принял в той ситуации. — Я смотрел ему в лицо. — Теперь ты сидишь у меня во флигеле, дверь заперта, и ты уже согласился. Поэтому говорю как есть.

— Говори. — Я ощутил как понизилась температура в комнате, Кросс непроизвольно выпустил свою основную стихию.

— Потому что запирать нечего. — Я смотрел ему в лицо. — Кросс, у тебя в ядре нет никакой твари. Нет чужого, нет вселившегося, нет проклятия рода. Там только ты.

— Ты не видел, что оно делает.

— Видел. И знаю, откуда оно взялось. — Я подвинулся ближе. — Скажи, как тебя учил отец. Только честно, без «нормально».

Дэмион пожал плечами.

— По егерской программе для отрядов спецназначения. Он говорил, школьная годится лишь для мусора.

— С какого возраста?

— Тело — лет с шести. Бег, дыхание, нож, потом копьё. — Дэмион пожал плечами. — Он говорил, что дар придёт на готовое или не придёт вовсе.

— А когда пришёл?

— В тринадцать. — Он помолчал. — Через месяц после похорон бабки, я запомнил.

— И что он сделал на следующий день?

— Начал гонять по-настоящему.

Вот и весь диагноз.

— Тогда слушай, что с тобой произошло, — сказал я. — Твой отец сделал всё правильно, и именно этим тебя и сломал. Он семь лет строил тебе тело, и построил такое, какое бывает у взрослых. А когда пришёл дар, он начал грузить ядро так, как это тело выдерживало.

— И что?

— А то, что тело выдерживало, а тринадцатилетний мальчик — нет. — Я смотрел ему в лицо. — Обычного подростка от перегруза защищает собственная слабость: он просто падает и не может продолжать. Тебя не защищало ничего, ты мог продолжать. Ядро пошло вверх так, как не ходит ни у кого в тринадцать лет. А воля, которая этой силой владеет, растёт от прожитого, и её нельзя разогнать программой.

— И что?

— И часть твоей стихии перестала тебя слушать.

Он молчал.

— Не ушла, не заменилась, не стала чужой, — сказал я. — Свернулась в узел и начала вести себя как отдельное существо, потому что ты сам обращался с ней как с отдельным. Ты назвал её тварью, Кросс. Ты считал часть себя тварью в подвале и морил её голодом, чтобы она была послабее.

— Она и есть тварь.

— Она голодная, — поправил я. — Голод — это не характер. Это то, что бывает с тем, кого не кормят.

Дэмион смотрел на меня, и я видел, как ему это не нравится. Гораздо удобнее, когда в тебе сидит чужое: чужое можно ненавидеть.

— Такое лечат подавлением, — сказал я и мое лицо непроизвольно скривилось от такой глупости. — Печать, контроль, ограничители, «держись, парень». Так делают, потому что другого не знают, и каждый год подавления делает узел плотнее и злее. Ты не дверь держал. Ты держал себя, и держал ровно тем способом, который тебя и портил.

— В империи тьму не развивают, — сказал Дэмион. — Считается слишком опасной. Лишь базовый минимум.

— Стихия — это инструмент. У инструмента нет нравственности, она есть только у руки. Тьму не развивают не потому, что она порочна, а потому, что ею трудно управлять, и проще запретить всем, чем научить немногих.

— Хочешь сказать, что ты сможешь научишь?

— Смогу дать тебе понимание, но учиться тебе придется самому. — Я посмотрел ему в лицо. — И, между прочим, твоя первая стихия — лёд, и он в тебе никуда не делся. Они у тебя сплелись, Кросс. Тьма и лед очень опасная связка. Я видел как ты используешь тьму и понимаю почему ты ее боишься. Ты всю жизнь считал одну половину себя приличной, а вторую позорной, а они растут из одного корня.

Он молчал долго. Потом спросил ровно то, что должен был:

— Тогда что ты собираешься делать?

— Впустить её.

Дэмион дёрнулся так, что скамья скрипнула.

— Что?

— Сидеть. — Я не повысил голос. — Сядь и слушай до конца, потом будешь пугаться.

Он сел обратно. Медленно.

— Твоя тьма — не болезнь и не проклятие. Это твоя стихия, Кросс, такая же, как лёд у Эйры и воздух у Лины. Просто у них она легла ровно, а у тебя часть её свернулась и озлобилась, потому что росла быстрее хозяина. — Я подался вперёд. — Она не за дверью. Двери нет и не было. Есть ты и часть тебя, которую ты объявил чужой.

— Отец говорил…

— Твой отец делал то, что умел, и продержал тебя живым столько, сколько сам прожил. За это ему поклон. — Я поднял ладонь. — Он не умел другого. Тут почти никто не умеет. Я умею.

— Откуда?

— Из-за границы жизни и смерти. Считай, что я заплатил за это знание той личностью, что я был. Я знаю, что с этим делают, — сказал я. — И знаю, чем кончается, когда давят до конца, и чем — когда признают своим. Второе кончается лучше.

Он смотрел на меня, и я видел, как у него работают мозги, но самое главное он знал, что я никогда ему не лгал.

— Что от меня требуется?

— Сидеть, дышать и не сопротивляться. — Я встал, взял с полки чашку с отваром, который томился с ночи, и поставил перед ним. — Пей. Горько, зато расслабит мышцы и притупит панику. Панику мы притупляем, а не убираем, потому что мне нужно, чтобы ты боялся ровно настолько, чтобы не наделать глупостей.

Он выпил и скривился, любой бы скривился от этого отвара. Даже я, но он был сейчас идеальным.

— Теперь главное, Кросс, и слушай внимательно, потому что от этого зависит, встанешь ты сегодня отсюда или нет. — Я сел напротив, вплотную, колени в колени. — Я поведу тебя в твоё собственное ядро. Ты почувствуешь меня внутри, и это неприятно, к этому не привыкают. Не выталкивай. Всё, что ты будешь чувствовать, кроме моего присутствия, — твоё. Тьма будет вести себя как голодное животное, которому открыли клетку. Она попробует тебя на вкус.

— Попробует?

— Она будет проверять, кто из вас хозяин. И вот тут я тебе помочь не смогу, потому что это твоё ядро и твоя стихия, а я в ней чужой. Я могу вести, могу держать края, могу вытащить тебя, если пойдёт совсем плохо. Но встретиться с ней придётся тебе.

— А если я не выдержу?

— Потеряешь контроль.

Я сказал это ровно, без смягчения, потому что человек имеет право знать, чем платит.

— Здесь, во флигеле, прямо сегодня. Тьма выйдет вся сразу, и я буду ближе всех. — Я выдержал его взгляд. — Я остановлю тебя, но что будет с тобой не знаю. Так что лучше не лажать.

Дэмион сглотнул.

— Ты мог мне этого не говорить.

— Мог. — Я пожал плечами. — Но человек, которого ведут вслепую, дёргается в самый неподходящий момент. Мне нужно, чтобы ты знал ставку и решил сам.

Он сидел, глядя в пол. И считал варианты.

Долго считал. Я не торопил: тот, кого торопят, соглашается телом и не соглашается головой, а мне нужны были обе.

— Алекс.

— Да.

Дэмион поднял голову, выдохнул и сказал:

— Начинай.

— Ложись на спину. Руки вдоль тела. Судя по тебе скамья тут лишняя.

Он лёг на бетон, подстелив куртку. Я сел рядом, растёр ладони и положил левую ему на грудину, а правую на живот, чуть ниже пупка, туда, где у одарённого сидит ядро.

— Три вдоха. Считай сам.

Чужое ядро — это всегда чужой дом, и первое, что чувствуешь, входя, — что тебя тут не ждали. Ядро Дэмиона было плотным, тяжёлым, крепко сбитым, с той характерной ровной структурой, которую даёт наследственная сила.

И оно было прекрасно.

Я не сразу подобрал это слово, а подобрав, не стал от него отказываться. Каналы шли широкие и чистые, русла пробиты глубоко, стенки уплотнены равномерно, без слабых мест на стыках. Так выглядит сосуд, который нагружали каждый день с первого дня и ни разу не дали ему остыть.

Пять лет. Всего пять лет с пробуждения, а работа стоит как десятилетняя.

Хорошо тебя учили, парень. По-настоящему хорошо, я такое видел у гвардейцев императора.

А поверх старой работы шла другая, поздняя, и её я узнал сразу: расширения на пределе, сделанные не по плану, а по нужде. Так растёт ядро у того, кто раз за разом берёт технику, которую не тянет, и берёт её через край, потому что подсказать больше некому.

Ты гонял себя, как гонят лошадь, Кросс. И почему-то не загнал.

Лёд — первый, проснувшийся раньше, разошедшийся по всему сосуду ровно и обстоятельно. Тьма — второй, пришедший позже и потому легший поверх, обвивая ледяные русла своими. Не борьба, не вытеснение. Так растут два дерева из одной ямы: корни перепутались, и разделить их можно только убив оба.

Красивая работа природы, пожалуй я такого идеального сочетания вживую не видел ни разу.

А потом я дошёл до узла.

Он сидел на одном участке косы, там, где тёмная жила должна была лечь вдоль ледяной и не легла. Она свернулась. Стянулась в плотный ком, и ком этот жил — не отдельно от Дэмиона, а вместо него, как живёт своей жизнью рука, отсиженная до онемения.

Край мне показали. Больше не нужно, туда не заглядывают целиком.

И этого края хватило, чтобы опознать. Практик разгоняет силу быстрее, чем растёт его понимание себя, и сила, которой не хватило хозяина, находит хозяина в себе самой. Так теряли учеников. Так теряли учителей.

Здесь этого не знали. Здесь такое называли проклятием рода и лечили подавлением.

Значит, лечим мы.

«Кросс. Слышишь меня?»

Я не говорил вслух, но он услышал: внутри своего ядра человек слышит того, кто вошёл.

«Слышу.»

«Иди к узлу. Медленно. Я рядом.»

Он двинулся.

И тьма проснулась.

Она не бросилась. Это было хуже: она обратила внимание. Огромное, спокойное, неспешное внимание чего-то, что лежало здесь дольше, чем существует род Кроссов, и вдруг заметило, что мышь в углу зашевелилась.

Дэмион застыл.

«Дыши.»

«Она смотрит.»

«Смотрит. Она всегда смотрела, просто ты не оборачивался. Иди дальше.»

Он пошёл. Я держался в полушаге, и всё, что я мог, — держать края его ядра, чтобы структура не расползлась от нагрузки. В саму границу я не лез. Чужак в чужой стихии — это лишний вкус, а сейчас ей надо было пробовать только его.

И она попробовала.

Я почувствовал момент, когда она коснулась — не тела, а того, что человек считает собой. У Дэмиона перехватило дыхание, спина выгнулась дугой, и с бетона он поднялся на лопатках и пятках, как поднимаются при судороге.

Внутри было хуже.

Она искала в нём то, что берут первым. Страх — нашла и попробовала на зуб. Злость на отца — попробовала. Ту ночь, когда он сорвался в первый раз и увидел лицо матери. Кайзера и долг. Алису.

На Алисе она задержалась.

«Не отдавай», — сказал я.

«Не отдам.»

«Тогда назови ей, кто ты.»

«Что⁈»

«Она спрашивает, чья она. Она не понимает слов, она понимает только уверенность. Отвечай.»

И Дэмион Кросс, парень с плотным наследственным ядром и годами страха злобы, сделал единственное, что мог сделать в такой ситуации человек его склада.

Он разозлился.

Не на тьму. На себя. За годы, которые он звал тварью то, что было им самим, и морил голодом собственную руку, потому что она однажды сжалась в кулак не вовремя.

Я почувствовал эту злость, как чувствуют жар от печи.

«Моё», — сказал Дэмион.

Тьма надавила.

«МОЁ», — сказал Дэмион.

И она отступила.

Не сдалась, не подчинилась, не легла к ногам — так с ней не бывает и не будет никогда. Она просто перестала пробовать и начала входить, и вот тут началась настоящая работа, потому что то, что крупнее ядра, не помещается в него само.

Дальше два часа я делал то, ради чего вообще здесь сидел и молил Небо, чтобы мне хватило сил. Как же мне мало моего ядра. И это Кросс сам впустил меня в свою энергетическую систему, но даже так на любое действие с ним я трачу просто безумную прорву сил.

Я вёл её по руслам. Расширял каналы там, где она шла слишком густо. Держал структуру, когда её выгибало. Дважды останавливал всё, потому что Дэмион уходил в беспамятство, и вытаскивал его обратно на поверхность, давая отдышаться. Один раз он закричал, и я порадовался, что во флигеле толстые стены.

К десятому часу утра у меня почти не осталось энергии и я вышел, не закончив перестройку даже наполовину, но самое важно было сделано и теперь мой ученик наконец-то сможет принять свою тьму цельной.

Мир вернулся холодом бетона под коленями и болью в спине от неподвижности. Дэмион лежал на полу, дышал часто и неглубоко, и был мокрым от макушки до пояса.

Я проверил его пульс, посмотрел зрачки, послушал ядро снаружи.

— Кросс.

— М-м.

— Открой глаза. Скажи, как тебя зовут.

— Дэмион… Кросс. — Он с трудом сфокусировался на мне. — Алекс, я…

— Погоди с «я». Сначала цифры. — Я поднял два пальца. — Сколько?

— Два.

— Сколько мне лет?

— Восемнадцать. — Он моргнул. — Или двести. Я так и не понял.

Я засмеялся от его незамысловатой шутки, которая на удивление точно попала в цель.

— Значит, голова работает. Лежи.

Он полежал ещё минут пять, потом сел, и я не стал ему помогать, потому что человеку в такой момент важно сесть самому.

И вот тут он это заметил.

Я видел по лицу, как он замер, прислушался и пошёл внутрь сам, впервые за восемнадцать лет — не с ужасом, а с любопытством.

— Тихо, — сказал Дэмион.

— Да.

— Нет, ты не понял. — Он смотрел на свои руки. — Оно всегда… давило. Всё время. Я думал, так у всех, что это просто как жить. А сейчас тихо.

— Потому что ты перестал воевать сам с собой. — Я поднялся, разминая колени. — Она — это ты, Кросс. Твоя часть, как рука или печень. Печень ты тоже не запираешь.

— Значит, ты меня вылечил?

Вот тут надо было говорить точно, и я сказал точно.

— Нет.

Он поднял голову.

— Узел никуда не делся, — сказал я. — Он остался и останется навсегда. Твоя тьма как была искажённой, так искажённой и будет: она голодная, она злая, и она никогда не станет ровной, как лёд у Эйры. Это не лечится. Это врастает в тебя навечно.

— Тогда что мы сделали?

— Ты признал её своей, а она признала тебя хозяином. — Я налил ему воды. — До сегодняшнего дня у тебя внутри жило нечто и грызло прутья. С сегодняшнего дня у тебя внутри живёшь ты, только очень нехороший в одной своей части. Разница огромная, и вся она в твою пользу.

— То есть я не стал безопаснее.

— Ты стал опасным по-настоящему, — поправил я. — Раньше ты был ходячей бомбой и я просто не представляю какая же у тебя воля, что ты сорвался лишь раз. Теперь ты человек с оружием, которое не станет добрым. Захочешь применить сгоряча — применишь, и остановить тебя будет некому.

Дэмион сидел на полу, мокрый, бледный, с трясущимися руками, и молчал.

Потом сказал, глядя в стену:

— Он проверял меня раз в месяц. Ладонь на грудь и слушал. Я до сих пор помню, какая она была тяжёлая.

Я не стал отвечать. Тут не отвечают.

— А потом его не стало, и я стал делать это сам. — Дэмион смотрел в одну точку. — Клал руку и слушал. Я же не понимал ни хрена, Алекс, я просто повторял, как он. Мне казалось, если делать как он, оно не сорвётся.

— Оно и не сорвалось.

Он повернул голову.

— Ты видел? Там, внутри?

— Видел. — Я сел напротив. — Твой отец латал тебя грубо и правильно. Последние годы латал ты сам, и латал неправильно. — Я выдержал его взгляд. — И оно всё равно держалось, Кросс. Половина твоего ядра стоит на упрямстве, а не на технике, и я такого раньше не видел ни разу.

Дэмион отвернулся и некоторое время разглядывал мокрое пятно на бетоне, оставшееся от копья.

— Он бы разозлился, — сказал он наконец. — Что я впустил.

— Разозлился бы. — Я пожал плечами. — А потом посчитал бы то же, что посчитал ты, и согласился бы, потому что он был егерь, а егеря считают риски профессионально. Просто ему для этого понадобилось бы недели три и много ругани.

Дэмион неожиданно фыркнул.

— Три недели — это ты его плохо знал.

— Я его вообще не знал.

— Полгода, — сказал Дэмион. — Минимум.

Он посидел ещё немного и сказал совсем другим голосом:

— Спасибо.

— Не благодари. Мы начинали как враги, а теперь мы друзья и союзники. Я сделаю все чтобы ты смог достичь дворянства, но условия те же. Вассалитет лишь передо мной.

— Для этого ты должен сам его получить.

— И я его получу.

Он оделся, дошёл до двери и там остановился.

— Алекс, знаешь, а я тебе верю. Мы вместе поднимемся вверх……