Лидия поднялась к нему сама.

Герман услышал шаги в коридоре и заставил себя не вставать. Встать означало бы показать, что он их считал.

Она вошла, дошла до кресла у стола и села. Не рухнула, а аккуратно села, и, самое главное, она не задыхалась. Ещё неделю назад это казалось нереальным. Даже её красивое усталое лицо казалось живым.

Впервые за эти три дня она вошла в его кабинет и не стояла потом у двери, пережидая, пока грудь перестанет ходить рывками. Просто вошла и села, как входила когда-то.

Момент её ранения он помнил по минутам, а вот сколько прошло с тех пор, считать перестал. Считала она. У неё в палате был календарь, и она вычёркивала дни карандашом, и он ни разу не спросил, до чего именно она их отсчитывает.

— Отлично выглядишь. Похоже, ты меня переживёшь, — сказал Герман.

— Разумеется, переживу. — Лидия устроилась в кресле и усмехнулась. — У тебя привычки как у человека, который не собирается стареть. И умереть в своей постели тебе явно не светит.

Кабинет за это время почти не изменился. Тот же дубовый стол, доставшийся от прежнего хозяина складов, та же настольная лампа с зелёным колпаком, те же карты районов по стенам. Красное на них поредело так, что местами проступала бумага. Синее расползлось на юг и восток.

Штайнер сидел в своей столичной усадьбе и не высовывался, прекрасно поняв, что Блэкфен для него окончательно потерян. А вот в столице его позиции были слишком сильны, чтобы дёргаться, но это всё временно.

Герман смотрел на эти карты каждое утро и каждое утро отмечал, что война, которую он ведёт, идёт хорошо, даже слишком, а человек, ради которого он её ведёт, до сих пор дышит на треть лёгкого.

— Включи новости, — сказала Лидия. — Двадцать три ноль-ноль, второй канал. Мне сказали, будет интересный сюжет и мне стоит его посмотреть.

Он взял пульт.

Экран висел на стене между картами и включался в этом кабинете от силы раз в неделю. Второй канал давал вечернюю сводку графства: цены, дорожные работы, погода, происшествия. Сюжет пошёл четвёртым.

«…дуэль по кодексу чести состоялась сегодня на рассвете в турнирном разломе. Барон Отто фон Крампф, известный охотник и владелец земель в восточном секторе, скончался на месте от травм, полученных в поединке…»

Картинки не было. Съёмка в разломе не работала, и канал выкручивался как мог: панорама разломной зоны, архивное фото барона в охотничьем снаряжении, потом фотография с турнира.

Мальчишка на трибуне. Тёмные волосы, серо-зелёные глаза, куртка не по размеру.

«…победу и правоту суд чести присудил Алексу Доу, восемнадцати лет, чемпиону турнира графства в составе команды сорок седьмой школы. По условиям, выбранным вызванной стороной, поединок проходил без оружия…»

— Без оружия, — повторила слова диктора Лидия. — Интересно, правда?

«…напомним, что днём ранее Алекс Доу был публично объявлен личным учеником ректора Академии Вэйхолла…»

Она подняла пульт и выключила экран.

Некоторое время в кабинете было слышно только вентиляцию.

Герман взял пачку с угла стола, вытряхнул сигарету, посмотрел на неё и положил обратно. До звонка того человека он не курил вообще.

— Крампф, — сказал он наконец. — Я с ним пересекался. На северных контрактах, ещё при погонах. Он тогда уже был не мальчик, брал тварей класса С руками и хвастался этим в каждом кабаке от Блэкфена до перевала.

— Он был людоловом, Герман.

— Он был отличным людоловом. И я видел, как он ломал людей тяжелее и сильнее, — твою мать, да я это видел своими глазами. — Он побарабанил пальцами по столу. — Восемнадцатилетний пацан вынес его голыми руками за семь минут.

— За семь с половиной, — сказала Лидия. — Мне прислали протокол поединка, и пацан его нагрел. И самое любопытное — дрался мальчишка как узкоглазый демон.

Разумеется, прислали. Она пролежала в соседней комнате кучу времени и лишь несколько дней как стала ходить сама, и всё это время у неё в тумбочке был телефон, а в телефоне — половина её столичных контактов, которых Герман никогда не видел в лицо и не собирался.

— Знаешь, что я поняла, пока смотрела? — Лидия откинулась на спинку, осторожно, следя за спиной. — Кажется, я наконец понимаю, почему заказчик хотел сломать ему ядро.

— Потому что ненавидит цинланцев?

— Хватит шутить, вслушайся. Не убить, Герман. Первый приказ был не «убить». Первый приказ был «сломать ядро до совершеннолетия». Я тогда решила, что это чья-то месть родителям, что кому-то важнее оставить мальчишку живым калекой, чем закопать. — Она смотрела на потухший экран. — А теперь я думаю, что кто-то очень хорошо знал, во что этот ребёнок вырастет, если ему не помешать.

Герман молчал.

Он думал об этом сам последние две недели и каждый раз упирался в одну и ту же стену.

— Ядро сломали, — сказал он. — Ингрид отработала чисто, я видел медицинские заключения, их писали не наши люди. Рассыпалось. Восстановлению не подлежит.

— Именно.

— И вот я не понимаю главного. — Он всё-таки достал сигарету и на этот раз прикурил. — Сломанное ядро не срастается. Ни за деньги, ни за молитвы, ни за что. А этот прошёл инициацию, поднялся на D с плюсом и через четыре месяца убил в круге охотника С-ранга. Как?

— Не знаю, — сказала Лидия. — И это меня тревожит больше всего остального.

Она сказала это ровно, без нажима, и Герман по проведённым вместе годам знал, что означает эта ровность. Лидия Вейн была астральщиком-ищейкой: она чувствовала людей за полкилометра и за эти годы ни разу не ошиблась в человеке. Когда она говорила «не знаю» вот таким голосом, это означало не пробел в сведениях. Это означало, что чутьё показывает ей нечто, чему у неё нет названия.

— Ты его видела вблизи? — спросил он.

— Только один раз, когда Ингрид его сломала. — Она помолчала. — Тогда он мне показался обычным. Тощий мальчишка со сломанным ядром, злой и умный. Я его бы отработала за пару ударов и забыла.

— А сейчас?

— А сейчас я смотрю на фотографию с трибуны и не могу отделаться от ощущения, что там на снимке взрослый мужик в чужом теле. Мне это не нравится, от него веет неприятностями.

Герман затянулся и посмотрел на неё сквозь дым.

За восемь лет она сказала подобное дважды. Первый раз — про человека, который через месяц вырезал половину северного профсоюза одним ножом, и лишь вмешательство Серого Совета остановило бойню. Второй раз — про Штайнера, ещё когда тот был просто скучным денежным мешком со связями.

— Ладно, — сказал Герман. — Тогда решаем следующим образом.

Он придавил окурок в пепельнице и сел прямее.

— Я скидываю этот заказ.

Лидия подняла бровь.

— Слушай меня. — Он загнул палец. — Первое. Аванс не тронут. Сто тысяч лежат в том же конверте, в котором пришли, я к ним не притронулся с самого начала, потому что мне с первого дня не нравилось, как пахнет от этих денег. Значит, вернуть можно хоть завтра.

— Условие было — возврат в двойном.

— Двести. — Он пожал плечами. — Двести я найду быстро. Это дорого, это обидно, но это деньги, а не люди, которых и так не хватает.

— Второе?

— Второе — пацан теперь личный ученик ректора Академии. — Герман кивнул на погасший экран. — А зная этого ублюдка, он специально объявил об этом публично. Он поставил на парне свою метку. Ты понимаешь, что это такое?

— Понимаю.

— Не уверен, что до конца. — Он поднялся и подошёл к карте. — Марк Вейл, Лидия. Марк «Последний Вздох». Санкционированный некромант с кураторами в Бюро, человек, которому позволено то, за что любого другого закопали бы в первый же год. Про него ходят очень неприятные слухи, в которые я вполне верю. Он не солдат, а оперативник, и крайне опытный.

— Ты его боишься.

— Я его уважаю, — сказал Герман. — Это разное, и в моём возрасте второе полезнее. — Он провёл ладонью по карте, не глядя. — Говорят, вокруг него кружат духи тех, кого он положил. Не знаю, правда это или байки, но одно я знаю точно: кладбище у этого напомаженного хлыща побольше моего. А у меня, Лидия, кладбище приличное.

— В прямом бою ты его сделаешь?

— В прямом бою я против него не выстою. — Он сказал это спокойно, потому что врать ей было бессмысленно, а себе — вредно. — Я огонь и звук, я умею жечь и рвать, я делаю это лучше всех в этом графстве. Он делает то, чего я не понимаю. Против непонятного не воюют, против непонятного отходят.

Лидия слушала молча. Потом наклонилась, вытащила из сумки плоскую папку и бросила её на стол.

Папка проехала по дубовой столешнице и остановилась ровно перед ним.

— Открой, — сказала она. — И потом объяснишь мне ещё раз, как ты собираешься скидывать этот заказ.

Герман открыл.

Три страницы распечаток. Выписки по счетам, схема прокладок, копия доверенности на управление активами. Ничего криминального по отдельности, всё вместе — цепочка, которая вела от того самого конверта со ста тысячами через четыре компании к одному имени.

Он прочитал имя. Прочитал ещё раз. Потом закрыл папку и очень аккуратно положил на неё ладонь.

— Виконт Ллойд, — сказал он.

— Виконт Ллойд.

— Тот самый.

— Тот самый, Герман. Из столицы. — Лидия смотрела на него не мигая. — Который никогда, ни разу не заказал ничего для себя. Он всегда посредник. Он берёт заказ у старой знати, оформляет, находит исполнителя, платит и закрывает концы. И у него, насколько я знаю, ни один заказ ещё не остался невыполненным.

Герман медленно опустился обратно в кресло.

Он вспомнил тот голос по защищённому каналу. Мужской, без акцента, ровный и скучный, как у бухгалтера в дождливый понедельник. Человек, который говорил с ним так, будто заранее знал, что ему не откажут, и не потому, что угрожал, а потому что за двадцать лет ему не отказывали ни разу.

Тогда он подумал: старая аристократия. И был прав, и не понимал, насколько.

— Как ты сумела на него выйти? — спросил он.

— Через людей, которых ты не хочешь знать по именам. — Лидия чуть улыбнулась одной стороной рта. — Валяться без дела в кровати — это неприятно, Герман. Мне было нечем заняться, кроме как лежать, едва дышать и думать. Я думала о том, кто именно велел нам сломать ребёнку ядро, и потратила на этот вопрос чужое время и твои деньги.

— Сколько?

— Отчёт на второй странице. Около двадцати пяти кусков.

Он не стал смотреть отчёт, зная, что она никогда не врёт в таких делах.

— Хорошо, — сказал Герман. — Ллойд. Дальше что?

— Дальше самое неприятное. — Лидия сложила руки на коленях. — Ты не можешь отказаться.

— Я могу вернуть деньги.

— Ты можешь вернуть деньги человеку, для которого двести тысяч — это стоимость месячных расходов. — Она подалась вперёд, и он увидел, как ей это далось: под ключицей у неё дёрнулось, и она переждала. — Дело не в деньгах, Герман. Никогда не было в деньгах. Ллойд не мстительный, он крайне аккуратный и педантичный. Он не станет тебя наказывать за отказ. Он просто перенесёт заказ.

— На другого исполнителя.

— На нас, — сказала Лидия.

В кабинете стало очень тихо.

— Ты знаешь, как это работает, — продолжила она. — Мы взяли заказ. Мы его вели кучу времени. Мы знаем имя мальчишки, знаем этапы, знаем, что первым приказом было сломать ядро до совершеннолетия, и, что важнее всего, мы знаем срок. Ты хоть раз задумался, почему именно до совершеннолетия?

— Задумывался. Ответа нет.

— И у меня нет. Но у Ллойда есть, и он знает, что мы знаем про этот срок. — Она откинулась назад. — Исполнитель, который отказался посреди дела и остался живым, — это дырка в его репутации. Он не может себе позволить дырку. Он закроет её, и закроет тихо: приедут люди, которых мы не увидим, и через неделю в Блэкфене будет новый некоронованный король, а про Германа Айронфеста напишут, что он не поделил территорию со Штайнером и получил своё.

— Штайнер обрадуется.

— Штайнер получит подарок и даже не поймёт, от кого. — Лидия смотрела на него без всякого выражения. — Вариантов ровно два. Или мальчишка умирает, или умираем мы. Третьего нет, я искала его всё это время.

Герман сидел и молчал.

Он был солдатом много лет и приличную часть из них — в северном секторе, где выбор между плохим и худшим предлагается по три раза в неделю. Он умел такие выборы делать быстро.

Здесь быстро не выходило, и он понимал почему.

Мальчишка ему откровенно нравился.

Это была неудобная, глупая, совершенно бесполезная в его ремесле мысль, и он держал её при себе с той самой ночи, когда Дэмион Кросс пришёл в этот кабинет и попросил освободить его от долга. Мальчишка со сломанным ядром переиграл его тогда чужими руками, и переиграл красиво, и Герман, разбирая потом по частям, как именно это было сделано, ловил себя на профессиональном удовольствии.

Он убивал людей, которые ему нравились. Не раз. Но всегда предпочитал этого не делать.

— Как? — спросил он.

Лидия наклонилась вбок, к его столу, и вытащила из-под него узкий чёрный кейс.

Положила на стол. Щёлкнули замки.

Внутри, в вырезанном по форме поролоне, лежала винтовка. Разобранная на три части, с оптикой в отдельном гнезде, вычищенная и смазанная так, как чистят вещь, которую доставали не для продажи.

Герман посмотрел на неё, потом на Лидию.

— Всё это время она лежит у меня под столом, — сказал он. — И я узнаю о ней только сейчас.

— Я привезла её из Северных графств вместе с собой, ещё до тебя. — Лидия провела пальцем по краю кейса, не касаясь металла. — Вспомню старые навыки. Тысяча двести метров при боковом ветре я держала стабильно. Сейчас, конечно, хуже, но мне не нужно тысяча двести с обычной пулей. Сейчас будет сто пятьдесят с тяжёлой дозвуковой, а это, Герман, разный подход. Там пуля идёт быстро, воздух её почти не трогает. Здесь она ползёт секунду, и всё это время её тащит. Три метра вниз, полметра вбок, если потянет с реки. Ветер и поправка на духах. Без них не взялась бы.

— Ты сумасшедшая.

— Я крайне практичная. — Она закрыла кейс. — Подумай сам. К нему нельзя подойти в открытую: он берёт голыми руками людоловов класса С. Его нельзя отравить: он, как выяснилось, ещё и целитель и, судя по отчётам, чувствует состав в еде раньше, чем берёт вилку. Нельзя нанять группу: он теперь под именем Вейла, и любая группа, которая на него выйдет, сначала объяснится с Бюро.

— А пуля объяснений не требует.

— Пуля — это скучно, Герман. Пуля — это несчастный случай, ограбление, шальной выстрел, чей угодно долг. Пуля не оставляет следов стихии, а именно по следам стихии Вейл будет искать. — Лидия постучала ногтем по крышке кейса. — Он некромант. Он будет искать того, кто работал со смертью, но пацан не увидит убийцу. Он никого не найдёт, потому что работал свинец. И моя игрушка может стрелять модифицированными патронами с пистолетной пулей, так что на снайпера вряд ли подумают. И пули у меня экранированные, так что твой милашка-некромант меня не найдёт. Из него достанут девять миллиметров. Не винтовочную пулю, Герман, а обычную девятку. И копы будут искать того, кто мог оказаться рядом. Кого-то, кто мог подойти вплотную к везучему мальчику. — Она усмехнулась.

Герман встал и подошёл к окну.

Внизу лежал ночной Блэкфен: цепочки фонарей вдоль Литейной, чёрное пятно промзоны, дальше огни нижнего города. Его город. Он воевал за него всю эту зиму и весну, потерял своих и чуть не потерял её.

— Проще мне сжечь щенка Рёвом Императора, — сказал он, не оборачиваясь. — Один выдох. Пятьдесят метров, полсекунды, и нет ни мальчишки, ни проблемы, ни этой твоей винтовки.

За спиной было молчание.

Потом Лидия заговорила, и голос у неё стал тот самый, которым она разговаривала с ним раз в год и от которого у него всегда сводило скулы.

— И рассказать всем, что это сам Кайзер его убил?

Он не ответил.

— Герман. Ты применял её один раз за последние пять лет, и то на промзоне против десяти наёмников Синдиката, которые пришли убивать тебя первыми и ранили меня. Ты помнишь, что было потом?

— Помню.

— Ты помнишь плохо. — Она говорила ровно, не повышая голос, и от этого было хуже. — Полиция графства. Спецотдел. Три недели проверок. Люди в штатском в твоих клубах, люди в штатском у складов, запросы из столицы. Тебя вытащило только одно: это были наёмники Синдиката Теней, пришедшие на территорию с оружием, и любой суд назвал бы это самообороной, даже если бы очень не хотел.

— Меня вытащили старые товарищи.

— Старые товарищи приехали охранять мою палату, и я им за это благодарна до конца жизни. — Лидия смотрела ему в спину. — Но если бы это были не наёмники Синдиката, а восемнадцатилетний мальчишка, чемпион турнира графства, любимец публики и личный ученик ректора Академии, — тебе бы этого не простили. Никто. Ни спецотдел, ни Хромой, ни твои старые товарищи. Рёв Императора видели все, кто должен был его увидеть, и половина этих людей до сих пор помнит, что Айронфест жив и его можно использовать в политике.

Герман стоял у окна и смотрел на свой город.

Она была права до последнего слова, и он знал это ещё до того, как произнёс про Рёв, и сказал он это, честно говоря, ровно затем, чтобы она возразила.

— Значит, свинец, — сказал он.

— Значит, свинец.

— И ты сама.

— И я сама. — Лидия помолчала. — У меня есть план, Герман. Я его собирала лёжа на спине и глядя в потолок, и он хорош. Ты в нём не участвуешь ни в одной точке. Не отдаёшь приказ, не выделяешь людей, не знаешь дату. Если что-то пойдёт не так, ты будешь ни при чём, и это не фигура речи: тебе действительно нечего будет сказать, потому что ты действительно не будешь знать.

— Я против.

— Я знаю.

— Лидия. — Он наконец обернулся. — Ты недавно лежала с трубкой в груди.

— И поэтому мы ждём.

Она сидела в кресле у его стола — бледная, сухая, с потемневшими глазницами — и смотрела на него так же, как смотрела восемь лет: спокойно и до конца.

— Через три дня мне снимают последние повязки, — сказала Лидия Вейн. — Дальше неделя, чтобы поставить дыхание и вернуть руку. Стрелять на задержке я пока не могу, но это вопрос тренировки, а не лёгкого. Через десять дней я буду годна для засады, потом разведка.

— А потом?

— А потом я займусь этим везунчиком.

Герман смотрел на неё и думал, что за восемь лет так и не научился её отговаривать и что, вероятно, именно поэтому она до сих пор жива, а он до сих пор король этого паршивого города.

Он вернулся к столу, взял пачку и достал ещё одну.

— Три дня, — сказал он. — Потом неделя. Потом ты покажешь мне план целиком, и, если он мне не понравится, мы будем спорить.

— Мы поспорим, и я выиграю.

— Возможно. — Он прикурил. — Но сначала — три дня.

Лидия улыбнулась — настоящей улыбкой, короткой, какие у неё случались нечасто, — и потянулась за кейсом.

— Оставь, — сказал Герман. — Пусть тут полежит, чтобы ты не наделала глупостей раньше времени.

Она посмотрела на него, поняла всё, что он не стал говорить, и не стала говорить в ответ.

За восемь лет они научились не заполнять паузы словами.