Вэй Чен привёз меня во флигель к девяти, и последние сорок минут я потратил на то, чтобы привести себя в состояние, при котором с человеком можно работать.

Тело после подвала гудело всё. Плечо, которое старик схватил за сустав, отдавало при подъёме руки; грудина помнила тигриную ладонь; на левом бедре наливался синяк размером с чужую стопу. Я снял рубашку и лёг на пол. Мне пришлось потратить полчаса, чтобы перебрать себя изнутри, как перебирают часы: снял отёк с плеча, разогнал застой в грудине, вытолкнул кровь из бедра, прогнал энергию по каналам, чтобы ускорить восстановление организма.

Гражданскому целителю нельзя приходить к пациенту с чужой болью в руках, да и со своей тоже нежелательно. Она передаётся, и это непреложный факт. Пациент её не видит, но чувствует, и через десять минут работы начинает бояться того, что ты делаешь, а страх сводит каналы вернее любой судороги. Это когда ты оперируешь на поле боя, до какой-то чужой боли тебе уже нет дела, слишком много её витает вокруг.

К десяти я был достаточно чист, чтобы работать.

Алису привёз её отец, довёл до двери и уехал на смену, а она вошла сама, двигаясь на ощупь, но крайне уверенно. Круглые тёмные очки в стальной оправе делали её лицо намного более взрослым.

— Алекс, привет, я пришла. — Она безошибочно повернула голову в мою сторону.

— Привет, Алиса. Садись и снимай очки.

Она сняла очки и села на табурет посреди комнаты, повернувшись ко мне, и я в очередной раз отметил, как она это делает: находит человека по ощущениям раньше, чем по свету, и только потом доворачивает зрачки. Привычка Зрящей после травмы. Отвыкать от неё она будет дольше, чем приобретала.

Но сейчас она повернула голову не на меня, а на свой тренировочный манекен, который стоял в дальнем конце. И меня на мгновение накрыло воспоминание, как я готовил эту девочку к школьному турниру. Как делал этот тренажёр специально для неё.

Ключицы, грудные, шея, основание черепа, затылок, виски, скулы — всё анатомически честно, с прикреплениями мышц там, где им положено крепиться. Так меня учили в другой жизни: врага знают не в лицо, врага знают, как знают собственную ладонь, и лепят его столько раз, сколько нужно, чтобы рука сама находила нужное место в любое время.

В глину я вложил каплю своей крови, наполненной силой. Некроэнергетика делает мягкий материал жадным до целостности: вмятины от ударов затягиваются сами за сутки, и манекен служит месяцами вместо недели. Удобно, когда работаешь с новичком, который лупит куда попало. Всего-то надо его обновлять раз в пару дней, чтобы он не начал портиться.

Важнее было лицо, которое я слепил. Мужское, лет сорока, грубое, с короткой стрижкой и тяжёлой челюстью. Я вылепил его по фотографии с её телефона. Лицо того, кого она искренне ненавидела.

Тогда я спросил, кто это.

«Неважно», — сказала Алиса.

И я не стал давить, потому что не имел права требовать откровенности от человека, скрывая при этом куда больше самому. Я просто взял телефон, посмотрел на экран, вернул его и вылепил ей лицо её врага, чтобы ей было куда бить.

С того момента я не спрашивал ни разу о нём.

— Ложись, — сказал я. — Работать придётся долго, и это будет неприятно.

Алиса легла прямо на пол, вытянулась и положила руки вдоль тела, ладонями вверх. Так её никто не учил. Так ложатся люди, которые уже поняли, что во время работы лучше не сжиматься.

Я сел рядом, растёр ладони и положил пальцы ей на виски.

— Три вдоха. Считай сама.

Она сосчитала.

И я вошёл в её энергетику и поблагодарил Небо за то, что на инициации плотность моего ядра стала куда выше. Теперь я могу работать с ней, когда она не сопротивляется. Да, трачу в три раза больше энергии, чем если бы мы были одного ранга, но важен сам факт возможности.

Я гнал энергию по перебитым каналам вокруг глазниц, поддерживал то, что осталось, растворял мелкие спайки и знал, что делаю: даже не лечу, а не даю ухудшиться. Кайра писала в бумагах «поддерживающая терапия» и была права до последней буквы.

Но наша совместная работа с целительницей оказалась на редкость эффективной. И её организм ожил, отвечая на нашу заботу.

Каналы, которые изначально лежали, как перерезанные нитки, тянулись. Обходили рубец с двух сторон, кривыми, некрасивыми, неправильными петлями, но тянулись навстречу друг другу, и в трёх местах уже почти сомкнулись.

И сразу стало понятно, почему она видит пятнами.

Три перемычки. Три места, где новая ткань подошла вплотную к своей паре и остановилась, потому что между ними стоял старый рубец: тонкая, плотная, мёртвая полоска, которую живому каналу не пробить самому.

Исправлять такое я умел прекрасно и делал это сотни раз, если не больше.

И знал, чего это стоит тому, кто лежит под моими пальцами.

— Алиса. Слушай внимательно. — Я не убирал пальцы с её лица. — Сейчас будет больно. Не как в разломе, по-другому. Как будто тебе в глаза насыпали песка и пороха одновременно, а потом подожгли. Держаться придётся примерно четверть часа, потом отпустит и станет чуть легче. Я могу заглушить боль, и тогда работа займёт три-пять сеансов вместо одного, потому что глушение забивает те же каналы, по которым я тебя чиню. Выбираешь ты, я сделаю, как ты скажешь.

Она молчала секунды две, а потом задала вопрос:

— А если я вытерплю?

— Почти уверен, что справлюсь за один раз, но сегодня будет адски больно.

— Тогда без ослабления. Делай как надо, я справлюсь.

— Подумай ещё раз. Я не подгоняю.

— Алекс Доу. — Она нашла зрачками моё лицо, и её полуслепые глаза смотрели мне прямо в глаза. — Я была слепая, полностью слепая, и почти с этим смирилась. Потом ты и целительница сделали чудо, и я начала хоть немного видеть. А сейчас ты говоришь, что между мной и зрением всего четверть часа боли. Алекс, я выдержу.

Я не стал спорить, хотя, может, стоило бы предупредить её немного честнее. Суровые бойцы, которых я так чинил, отрубались на седьмой минуте, и это считалось нормой, а она должна оставаться в сознании, чтобы лечение было по-настоящему эффективным.

— Ложись ровно. Руки не сжимай, сжатые руки тянут плечи, а плечи тянут шею. Если станет невыносимо — скажи слово «стоп», я услышу и остановлюсь, и это не будет поражением. Договорились?

— Конечно. — Вот только в её голосе было слышно, что это ложь. Она не остановится, даже если станет совершенно невыносимо. Моя Зрящая, великолепный клинок.

Я начал.

Первую перемычку взял снизу, с наружного края, где рубец тоньше всего. Собрал энергию в тонкую иглу, поставил остриё точно в стык живого и мёртвого и стал вести — не пробивая, а протачивая, потому что рубцовую ткань нельзя рвать, её надо размягчить и уговорить пропустить сквозь себя.

Алиса выгнулась от боли уже через три секунды.

Но не закричала. Втянула воздух сквозь зубы, длинно, и вцепилась пальцами в деревянный пол так, что её ногти начали скрести дерево.

— Дыши, — сказал я. — Не держи. На выдохе легче.

Она задышала. Часто, мелко, как дышат в схватках, и из-под сомкнутых век у неё пошли слёзы — сразу с обеих сторон, быстрые, крупные, и я знал, что это не от жалости к себе. Это железа отвечает на раздражение так, как ей положено отвечать.

Первую перемычку я прошёл за четыре минуты.

— Одна из трёх, — сказал я. — Слово не сказано?

— Не сказано, — выдавила она.

Вторая спайка была куда хуже. Она сидела ближе к центру, там, где рубец плотнее и где под ним лежит то, что не любит вмешательства вообще. Я вёл иглу медленнее, по волосу, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы дать тканям осесть.

На седьмой минуте у неё пошла дрожь по всему телу — та мелкая, частая дрожь, которая означает, что человек уже не терпит, а работает на одном упрямстве.

Я мог остановиться. Прикинул: остановка стоит нам двух дней и одного лишнего сеанса, зато она отдышится.

Я не остановился, потому что она не сказала слова.

Это была её работа, и отбирать её у неё я не имел права. Ровно то же самое я объяснял вчера дедушке Цао про Эйру, только вчера речь шла о поединке, а сегодня о четверти часа под руками беспощадного целителя, и разницы между ними не было никакой.

Вторая перемычка пошла на двенадцатой минуте, и Алиса была ещё в сознании, недаром говорят, что женщины лучше терпят долгую боль.

— Две, — сказал я. — Половина позади. Хочешь минуту?

— Не хочу. — Голос у неё сел до сипа. — Не хочу два раза начинать.

Умница.

Третья была самой тонкой и самой неприятной, потому что лежала прямо на месте старого разреза, там, где по ней когда-то прошло костяное лезвие. Я работал восемь минут и всё это время слушал не только ткани, но и её: как идёт пульс, как держится дыхание, не поплыло ли сознание.

Она не поплыла.

На последней минуте я почувствовал, как игла прошла насквозь и два конца канала нашли друг друга — коротко, с той характерной отдачей, которую целитель ни с чем не спутает.

Я убрал руки.

— Всё. Кончено. Лежи и не открывай глаза минут пять.

Алиса лежала и судорожно дышала. Слёзы у неё шли уже сами, без её участия, стекали в волосы у висков, и рубашка на груди была мокрая от ключиц до рёбер.

Я принёс полотенце, смочил, отжал и положил ей на лоб.

— Больно? — спросил я.

— Уже нет. — Она помолчала. — Печёт. Как будто в лицо бросили горсть углей.

— Так и должно. К вечеру пройдёт основная боль, но погано будет ещё несколько дней.

Я сел рядом на пол, привалившись спиной к стене, и позволил себе одну минуту ничего не делать. Работа была хорошая. За последние две недели это была первая работа, за которую мне ни перед кем не пришлось бы отчитываться, и оттого приятная вдвойне.

Через пять минут она открыла глаза.

Я знал, что увижу, поэтому просто сидел и ждал, когда она заметит сама.

Алиса медленно повернула голову. Посмотрела на окно. На потолок. Потом на меня, и зрачки её остановились не в районе плеча, как вчера, а точно на лице.

— Мертвец, — сказала она осторожно. — У тебя нос.

— Есть такое.

— Нет, ты не понял. Я вижу, что у тебя нос. И вот тут тёмное. — Она подняла руку и провела пальцем по воздуху там, где у меня были брови. — Ты хмуришься.

— Не хмурюсь. У меня лицо такое.

— Хмуришься, — сказала Алиса убеждённо и вдруг засмеялась, хрипло, со всхлипом на конце, потому что горло у неё было сорвано.

Лица она по-прежнему не различала. То, что она получила, укладывалось в простую формулу: раньше человек был пятном, теперь у пятна появились крупные части. Прочитать что-нибудь она не сможет ещё долго, а может, и никогда, но скорее всего сможет. Хотя кому я вру? Я молю Небо, чтобы её зрение восстановилось.

Говорить ей это сейчас я не собирался. Скажу через неделю, когда она сама упрётся в предел и придёт с вопросом. Хороший лекарь не отбирает у пациента радость раньше времени; плохой отбирает её сразу, чтобы потом никто не сказал, что он обнадёжил. Я же лучший из лучших и уверен, что Небо ответит мне на мои молитвы. Даром, что ли, я отдал свою жизнь, чтобы избавить мой старый мир от Владыки Металла. В моём сознании раздался смешок, и в этот раз я с ним был согласен. Избавил один мир и притащил его в другой.

Она полежала ещё, глядя в потолок и, кажется, изучая балку, а потом повернула голову вбок и замерла.

Я проследил направление.

Манекен стоял у окна, на свету, и с того места, где она лежала, серое лицо на верхушке столба было видно лучше всего остального в комнате.

Алиса смотрела на него долго.

— Я его вижу, — сказала она.

Голос изменился. Я услышал это раньше, чем понял смысл: из него ушёл весь сегодняшний хрип, вся усталость и всё детское, и осталось что-то ровное и очень взрослое.

— Знаешь, Алекс, я его постоянно била и ни разу не видела. — Она села на полу и не отводила глаз от манекена. — Ты тогда сказал: представь, что это человек, которого ты хочешь ударить. Чтобы точки лучше запоминались. А я не представляла. Мне и представлять было не надо.

Вот оно. Вечность назад я вылепил ей это лицо и сказал ровно то, что говорят в таких случаях: ненависть — топливо, опасное топливо, но если направить его в нужное русло, ты станешь очень опасной.

Я тогда знал, что делаю. Я растил себе оружие.

Не из злого умысла — из привычки. В моём мире так поступали со всеми одарёнными детьми, у которых нашлась настоящая обида: обиду находили, чистили, затачивали и вставляли в рукоять. Из таких получались лучшие исполнители, потому что человек с личным счётом не устаёт и не торгуется.

Я взял наивную девочку, дал ей лицо врага и научил бить по точкам. Она лупила это лицо и не видела его.

Сегодня она его увидела и пришла ко мне со счётом.

Всё правильно. Ровно то, к чему я её вёл, только пришло на два года раньше, чем я планировал, и попало на тот единственный день, когда я почему-то не хочу получить нужный результат.

— Расскажешь? — сказал я, и она рассказала.

Отец её держал две мастерские: одну на Литейной, вторую у промзоны. Не богатство, но крепкое дело на четырнадцать человек, доставшееся ему от собственного отца. Мать вела бумаги. Бабушка жила с ними и, по словам Алисы, была единственным человеком в семье, который умел её по-настоящему понимать.

Потом появился этот.

Он не отнимал мастерские. Он их выкупил, честно, по договору, с подписями и печатями, и в договоре была одна строчка мелким шрифтом, которую отец Алисы прочитал, но не понял, потому что он мастер, а не юрист. Через полгода оказалось, что по этой строчке он должен ещё, и должен столько, что дом уходил тоже.

Дом они отбили. Бабушка продала всё, что у неё было, включая обручальное кольцо мужа.

— Она мне это кольцо обещала, — сказала Алиса ровно. — Я его в руках держала. Тяжёлое такое, с царапиной.

Бабушка умерла через четырнадцать месяцев.

Не от голода или горя, а от старого сердца, которое к тому времени лечили не тем, чем нужно, потому что на то, чем нужно, денег больше не было.

— Мне было двенадцать, — сказала Алиса. — Мама тогда сказала, что бабушка просто старенькая. А я уже видела. Не так, как сейчас, а по-своему. И я видела, что она гаснет не потому, что старенькая.

Она наконец повернулась ко мне.

— Он живёт в столице, Мертвец. У него шикарный дом за рекой в премиальном квартале и четыре дорогих машины, я узнавала. Он таких, как мой папа, к тому году переехал восемь человек. Понимаешь? Восемь судеб и их семей, но куда важнее, что он убил одну старушку с больным сердцем. Я его ненавижу…

Я слушал и не перебивал.

— Я хочу ему отомстить, — сказала Алиса. — Не сейчас. Я знаю, что сейчас я никто и ничего не могу. Но я восстановлюсь, и я стану сильной, и я его найду.

И, помолчав:

— Ты же научишь меня мстить?

Она смотрела мне в лицо — новыми глазами, которые видели только пятна, — и ждала ответа, и я в эту секунду очень отчётливо понял, что от того, что я сейчас скажу, зависит, каким человеком она станет к тридцати.

Соврать было легко. Сказать «научу» — ещё легче, и это был бы честный ответ, потому что я уже начал её учить в самом начале и ни разу об этом не пожалел.

Тот, кто говорит «научу», покупает себе преданность на десять лет вперёд и получает в свою свиту хорошего мстительного человека. Я знаю эту породу изнутри. Я сам такой человек, и я знаю, во что он обходится тем, кто его создал.

Только вот создали меня без спроса. Точнее, я сам себя создал, ведь за моей спиной была не только мёртвая бабушка, а незахороненные останки старика-шамана и всей моей деревни. В моём мире месть — это не право, это священная обязанность, и я исполнил её.

Меня никто не спрашивал, хочу ли я, потому что спросить было некому, и то, чем я стал, было единственным способом не сдохнуть. У неё выбор есть. У неё есть отец с мастерской, мать с бумагами, дом с включённым светом и человек напротив, который умеет задавать правильные вопросы.

Было бы свинством не задать их.

— Отвечу, — сказал я. — Но сначала ты ответишь мне на три вопроса, и отвечать будешь честно, иначе весь разговор бессмысленный.

— Спрашивай.

— Первый. Чего ты хочешь: чтобы он был мёртвый или чтобы он знал, за что?

Алиса открыла рот и тут же закрыла. Она явно ожидала другого вопроса.

Просидела молча секунд десять и наконец начала говорить:

— Чтобы знал. Мёртвый… это ему хорошо. Мёртвому ничего.

— Хорошо. Второй. Если бы завтра тебе принесли всё, что он забрал — обе мастерские, деньги, дом, кольцо, всё, кроме бабушки, потому что бабушку никто не принесёт, — ты бы отказалась от мести?

Она думала дольше.

— Нет, — сказала Алиса. — Не отказалась бы. Потому что дело не в деньгах, Мертвец. Он же не просто взял. Он посмотрел на моего папу и решил, что папу можно. Понимаешь? Он решил, что с нами так можно. И бабушку мне никто не вернёт.

Умница. Я почти улыбнулся, потому что второй вопрос я задавал всем своим ученикам, вот только правильно на него отвечал лишь один из шести.

— Третий, — сказал я. — Самый важный, и по нему я буду решать. Что ты будешь делать на следующий день после того, как всё кончится?

Алиса моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Вот он всё знает и всё потерял, и ты стоишь над ним, и с этой минуты у тебя больше нет цели, потому что она лежит перед тобой. — Я смотрел ей в лицо. — Что ты будешь делать утром?

Она молчала долго. Гораздо дольше, чем на первые два вместе.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я так далеко не думала.

— Вот. — Я подался вперёд. — И это единственное, что меня в тебе беспокоит. Не то, что ты его ненавидишь, ненавидь на здоровье, он заслужил. А то, что ты собираешься построить себя вокруг него.

— Я не…

— Собираешься, — сказал я. — Ты сейчас сказала: я восстановлюсь, стану сильной и найду его. Ты поставила его в конец своего пути, Алиса. Он теперь твоя вершина. Всё, что ты будешь делать пять лет, ты будешь мерить им, и когда ты его достанешь, окажется, что ты выстроила себя под форму человека, которого ненавидишь.

Она сидела очень прямо и очень тихо.

— И вот что тогда бывает, — сказал я. — Ты дойдёшь. Ты его достанешь, потому что ты упрямая, а он всего лишь богатый и старый. И на следующее утро ты проснёшься с дырой в том месте, где пять лет была цель, и в эту дыру полезет всё, от чего ты этой целью закрывалась. Я видел таких людей. Они не радуются. Они начинают искать следующего.

— А ты? — спросила Алиса вдруг.

Я замолчал.

Она смотрела на меня своими новыми глазами, в которых я был пятном с носом и бровями, и Зрением, в котором я, надо думать, был чем-то совсем другим.

— Ты ведь тоже, — сказала она. — Я же чувствую. У тебя внутри такое же. Только очень старое и очень… — Она поискала слово. — Улёгшееся.

Умная девочка. Опасно умная.

— Тоже, — сказал я. — И скажу тебе одну вещь, которую больше никому не скажу. Я своё дело довёл до конца. Полностью. Так, как хотел, до последнего человека в списке. — Я помолчал. — А потом было утро, Морок. И оно было пустое.

В комнате стало очень тихо.

— Так что я тебя научу, как правильно мстить, — сказал я. — Научу всему, что знаю, и знаю я много. Но с одним условием, и оно не обсуждается.

— Каким?

— Ты найдёшь себе что-нибудь второе.

Алиса нахмурилась.

— В смысле?

— В прямом. Что-нибудь, что ты хочешь просто так, не из-за него. Хоть что: работу, человека, ремесло, глупую мечту про домик у моря. Одну вещь, ради которой тебе будет интересно проснуться на следующее утро после. — Я поднялся с пола. — Найдёшь — я тебя научу мстить, и мы сделаем это красиво и по-взрослому, и он всё поймёт, я обещаю. Не найдёшь — я тебя всё равно буду учить драться, но мстить пойдёшь без меня.

— Это шантаж, — сказала она.

— Это условие. Разница в том, что при шантаже ты теряешь то, что у тебя есть, а тут ты просто не получаешь того, чего пока нет.

Алиса думала.

Она сидела на полу, скрестив ноги, во всё ещё мокрой от слёз рубашке, с обожжёнными изнутри глазами, и решала первый по-настоящему взрослый вопрос в своей жизни. Я не торопил.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поищу.

— Не «поищу». Найдёшь.

— Найду. — Она подняла на меня глаза. — Но, Алекс, я тебе честно скажу: я пока не знаю ничего такого. Кроме вас.

— Это тоже вариант, — сказал я. — Плохой, потому что мы все смертные и все однажды кончимся. Но для начала сгодится.

Она кивнула. Потом встала, нашла свои очки на стуле. И сделала это без ощупывания, увидев на светлом дереве тёмное пятно, а потом надела.

И уже у двери обернулась к манекену.

— Мертвец. А можно я его пока оставлю?

— Пока оставь, — сказал я. — Ты по нему точки учила и продолжишь учить, а глине всё равно, чьё лицо носить. Захочешь — перелеплю на кого угодно за один вечер.

— Спасибо. — Она постояла. — Только теперь я его вижу.

— Это меня радует, и именно поэтому этот разговор и состоялся.

— Ты не тот Алекс Доу, которого я знала, но я рада, что ты мой друг…

Когда за ней закрылась дверь, я налил себе воды, сел у стены и посмотрел на глиняное лицо у окна.

Мужик лет сорока. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, глаза человека, привыкшего, что мир ему принадлежит. Я не спросил у неё его имя. Мне плевать, как его зовут, я всего лишь знаю, что, когда она его разорит, он умрёт. Моей ученице пока рано знать, что за спиной нельзя оставлять живых врагов…