Я проснулся перед рассветом и с удовольствием отметил, что после инициации моё ядро всё-таки стало куда больше похожим на нормальное. Да, всё ещё такое же странное, но каждая кроха энергии, что оно мне восстанавливало, дарила мне ощущение возможностей.

В Небесной империи ядро — это и есть суть всего; мастера веками изучали техники, как его укрепить и сделать сильнее, но были и еретические секты, что шли другими путями. Служа новому императору, я вырезал немало таких еретиков и, в отличие от других, не стал сжигать их знания, а тщательно изучал, что и дало мне возможность создать конструкцию из трёх ядер.

Узнай кто-то о таком — и Линь Ша был бы трупом. Ну, точнее, они бы попытались сделать из меня трупа, не факт, что им это удалось. В том мире я был, наверное, самым могущественным повелителем духов, но они бы точно попытались.

Здесь моё ядро ещё слишком слабое, чтобы заниматься подобными вещами. Но есть кое-что, чего у меня не было в том мире. Там моей единственной стихией был астрал, и, если честно, ничего, кроме него, мне и не требовалось. Тут же — три стихии, связанные воедино, что означало в будущем возможность выделить каждой стихии по ядру, но это пока лишь дальние планы. Пока нужно заняться более важным. Это тело было слишком слабым, и мне стоит это исправлять. Слишком большое внимание привлекает Алекс Доу, а значит, мне придётся быть готовым ко всему.

Прислушавшись, я осознал, что дом всё ещё почти спал. Лишь где-то в дальнем крыле кто-то из младших уже гремел на кухне, за окном сад стоял в том синеватом свете, который бывает за миг до рассвета, и от вчерашней дуэли у меня остались две вещи: тупая тяжесть в ядре и злость, которой некуда было деться.

Ядро я вчера выпотрошил на пороге умирающего барона. Держать человека в сознании, когда сердце уже рвётся, дороже, чем убить, и я потратил на его последние слова больше, чем на весь бой. Слова того стоили. Тяжесть — нет.

С такой тяжестью есть ровно один способ обращаться. Гнать её через тело, пока не вытечет с потом.

Спортзал в подвале мне показали ещё вчера, между галереей и кабинетом, и я нашёл его в темноте по памяти, не зажигая верхнего света. Помещение было длинное, с низким потолком, деревянным полом и стойкой оружия у дальней стены. Пахло воском, старым потом и тем особым запахом, который бывает в залах, где занимаются полвека подряд. Никаких зеркал — и это хорошо. Зеркала — это глаза другого мира, а мне сейчас нужно быть в покое с самим собой.

Я разделся до пояса и начал разминку.

Первые двадцать минут ушли на то, чтобы разбудить тело. Суставы, потом связки, потом дыхание, потом всё одновременно и при этом прогон энергии по каналам. Для восемнадцатилетнего парня у меня было отличное тело, но для Божественного доктора Шэнь И оно было слишком деревянным, а для Злобного духа Линь Ша — слишком слабым. Оно работало ровно настолько, насколько я успел его переделать за полгода. И мне этого было мало. Позорно мало.

Вдох, выдох — и я перешёл в жёсткий стиль, предназначенный лишь для убийства, а не для красивого поединка. Его придумали для войны в узких местах: в коридорах, в проломах, в трюмах, где нельзя размахнуться, где противник ближе локтя и где выживает тот, у кого твёрже кости. В этой школе не было стоек, которые красиво смотрятся на смотре. В ней было лишь девять точек, которыми били, и каждая из них должна быть отточена до совершенства.

Локоть на развороте. Ещё локоть, обратным ходом, снизу. Колено в шаге вперёд, будто ломаешь чужую опору. Захват воображаемого затылка — и колено в это же место, дважды, коротко, без замаха.

Ритм я взял медленный. Быстро эту работу делают на публику, а по-настоящему в ней важно не то, как быстро ты дошёл, а то, входит ли твой вес в цель целиком.

Я не услышал, как он вошёл. Это само по себе стоило бы отметить: слух у меня поставлен так, что я просыпаюсь от шагов на этаже ниже. Но я работал, дыхание шло тяжёлое, и старик просто оказался у стены — стоял и смотрел, привалившись плечом к столбу, в том же тёмном халате, и по лицу его невозможно было сказать, минуту он там стоит или четверть часа.

Я остановился и выпрямился.

— Доброе утро, господин Чен.

— Не останавливайтесь из-за меня. — Цао не двинулся. — Покажите ещё раз. Последнее.

Я показал. Локоть с разворота, шаг, колено.

— Ещё раз. Медленно.

Показал медленно.

Старик молчал долго. Потом оттолкнулся от столба и подошёл, и я увидел то, чего не видел вчера за столом: он двигался не как человек, чья жизнь близится к закату. Он двигался как вода в трубе — ровно, без потери давления, ставя стопу целиком и не перекатываясь.

— Ты бьёшь всей сутью себя, — сказал он. — Не кулаком. Кулаком бьют те, кому нужно, чтобы противник упал. Сутью бьют те, кому нужно, чтобы он не встал.

— Есть такое.

— В этом графстве так не учат. — Он посмотрел мне в лицо. — Составите мне компанию, юноша? Я стар и ленив, но утро есть утро, а спарринг-партнёров моего уровня в этом доме нет уже давно, с тех пор как Лян закончил ученичество. Эйра как бы подготовлена ни была, всё ещё слишком слаба.

Отказаться было нельзя, да я и не хотел.

— Составлю, но, к сожалению, я тоже недостаточно хорош, чтобы составить конкуренцию хотя бы Ляну, не говоря о вас.

Старик лишь улыбнулся и, шагнув вперёд, сбросил халат, оставшись в свободных штанах.

Я видел много татуированных тел, и зачастую это были тела тех, чьи татуировки рассказывают их жизнь. Глядя на то, что было изображено на теле у старика, я видел Ляна, но суть их была другой. Тату Ляна говорили всем: я принесу вам смерть, если вы встанете на моём пути.

Тату старика молчали, и это молчание было куда опаснее голоса.

На его мускулистой спине сидел монах в водопаде. Вода падала на плечи и голову, но не смачивала — обрывалась на коже и уходила паром, а пар тянулся вверх, к вискам фигуры, свиваясь в кольца тумана. Работа была старая, выцветшая по краям, и от этого казалось, что монах сидит под этой водой не шестьдесят лет, а всегда.

На шее и затылке — три закрытых глаза в треугольнике. Спящие. Я скользнул взглядом мимо, и на границе зрения веки у них приоткрылись, а когда я посмотрел прямо, глаза снова спали. Мастер, который это делал, был настоящим гением.

Грудь занимал круг жизни и смерти, и на светлой половине лежала свернувшаяся змея, а на тёмной стоял журавль. В центре, на границе света и тьмы, был иероглиф. Мне не нужно было знать цинланский, чтобы понять, что это знак «тишины», написанный так, будто его выложили инеем на стекле, и он вот-вот растает.

Руки были покрыты зарослями молодого бамбука. Между узлами стволы прихвачены изморозью, а на запястьях лёд треснул, и его словно отрубили. Кисти старика, как и у внука, были чисты от рисунков.

По рёбрам не было имён, но по ним шла рябь на воде, и в этой ряби угадывались лица, но угадывались нечестно, как угадываются в облаках. И сколько бы это ни было красиво, суть была той же, что и у Ляна.

На животе лежал могучий тигр. Лежал на льдине, а подо льдиной был омут, и в омуте отражалась луна.

На ключицах были изображены ветки чайного куста, листья которого были завёрнуты в прозрачные ледяные капли, а вместо бутонов стояли маленькие зеркала.

Клянусь Небом, этот старик расписан, словно один из монахов меча. Я знавал одного из таких стариков, и умер он в своей постели, чего в его ремесле не случается почти никогда.

Разница между дедом и внуком лежала прямо здесь, на коже, и была разницей всей их породы. Лян носил на себе то, что могла прочитать эта империя. Цао же носил на себе то, чему имя — традиция.

— Красиво, — сказал я, потому что промолчать было бы невежливо, а восхищаться вслух — глупо.

— Долго, — поправил старик. — Семьдесят лет. Последнюю делали в позапрошлом году, руки уже плохо держат иглу у мастера, который меня начинал, но даже полуслепой он закончил узор. — Он поднял ладони. — Начнём с рук, юноша. Драться сразу мне в моём возрасте скучно.

Он выставил обе руки вперёд, согнув в локтях, и я понял, чего он хочет.

Работа на касании. Игра, в которой двое стоят вплотную, руки соприкасаются предплечьями, и всё решает не сила и не скорость, а то, кто первым почувствует, куда пошёл вес другого. В моём мире её называли слушающими руками. Мастера этой игры выигрывали бой до того, как он начинался, потому что кожа быстрее глаз.

Я приложил свои предплечья к его.

Кожа у него была сухая и прохладная, а под кожей — стальные мышцы.

— Толкайте, — сказал Цао.

Я толкнул. Не сильно, на треть.

Моя рука ушла в пустоту.

Он не отбил и не отвёл. Он просто перестал быть там, куда шёл мой вес, а его собственная ладонь оказалась у меня на груди, легла плоско, без удара, и я почувствовал, как через эту ладонь в меня входит его вес, весь, целиком, от стопы через колено, бедро, поясницу и плечо.

Пол ушёл. Я сел на копчик, крепко, и зал ответил гулом.

— Опять, — сказал старик.

Второй заход я строил иначе. Не толкал — ждал, и, когда он двинулся первым, попробовал разорвать дистанцию, чтобы перевести всё в свою игру, в жёсткое, где я на локте и колене работаю лучше многих.

Я успел разорвать. Даже успел войти обратно с локтя.

Локоть мой встретил его предплечье, соскользнул, и в ту же долю секунды его вторая рука прошла по внутренней линии, коротко, тремя ударами подряд, каждый из которых пришёл в одну и ту же точку под грудиной. Не сильно. Обозначил.

Третьего касания хватило бы, чтобы у меня отказало дыхание на минуту.

— Опять.

Третий раз я поддался.

Не сильно и не грубо. Просто на встречном движении сделал шаг чуть шире, чем надо, и подставил ему бедро — дал старику взять чистый бросок, потому что человеку за семьдесят приятно кидать восемнадцатилетнего, а мне ничего не стоило доставить ему это удовольствие.

Я лёг на пол, и Цао Чен зашипел.

Именно зашипел — коротко, сквозь зубы, как шипит вода на раскалённом камне.

— Прекратите.

— Что прекратить?

— Вот это. — Он отступил на шаг и посмотрел на меня сверху вниз, и в серых раскосых глазах не было ни капли вчерашней вежливости. — Юноша, я не старейшина на приёме и не гость, которого надо развлечь. Вы третий раз подставили мне бедро, и подставили так грубо, что это увидел бы и новичок. Если вы думаете, что доставили мне радость, то вы не понимаете старика, что соскучился по схваткам.

Стыдно мне не было. Мне стало смешно, и я не стал этого прятать.

— Простите, — сказал я, поднимаясь. — Привычка. Слишком долго было выгодно казаться слабее.

— Здесь невыгодно. — Старик снова поднял руки. — Здесь выгодно быть тем, кто вы есть, и я это увижу в любом случае, поэтому давайте сэкономим время. В полную силу, Алекс Доу. Всё, что у вас есть.

Ну хорошо, дедушка Цао. Ты просил сам, так что не вини меня за жестокость.

Я пошёл работать в полную силу.

И вот тут стало по-настоящему интересно, потому что в полную силу я работаю в очень нехорошей манере — той, которую придумали для узких мест, где не размахнёшься. Я разорвал его руки изнутри, локтем снизу вверх, войдя в самую тесноту, где его слушающие руки должны были потерять преимущество. Локоть, разворот, второй локоть с другой стороны, колено в бедро, захват за шею.

Захват за шею я почти взял.

Почти.

Его тело сложилось внутрь моего движения, как складывается ткань, шея ушла, а колено моё встретило пустоту, и в следующее мгновение старик уже стоял вплотную — не отскочив, а войдя ещё ближе, туда, где локоть не работает вообще.

Кисть его легла мне на плечо. Пальцы согнулись.

Он взял меня за плечевой сустав, как берут за ручку двери, и провернул.

Я знаю анатомию плеча лучше, чем любой доктор этого мира. Я знаю, где связка сдаётся первой и на каком угле она отдаёт хозяину сигнал «сейчас порвётся». Он нашёл этот угол за пол-удара сердца и остановился ровно на нём.

Пол снова оказался внизу.

— Хорошо, — сказал Цао, глядя, как я встаю. — Это была хорошая работа. Идеальная для коридора и крайне жестокая. Мне нравится. Ещё раз.

Мы сходились ещё несколько раза, и каждый раз я оказывался на полу.

Четвёртый раз был подобен удару клюва журавля. Он поймал мою руку на входе, повёл, и всё моё усилие ушло по кругу мимо цели, а его локоть встал точно на мою ключицу и продавил вниз.

Пятый походил на змею. Он вообще не встретил удар. Он утёк с линии и вошёл сбоку, обвив мою руку своей от кисти до плеча, и в конце этой спирали лежал мой собственный локоть, вывернутый под таким углом, что мне пришлось падать самому, чтобы сберечь сустав.

Шестой был самый обидный. Я поймал его. Я честно, красиво, чисто поймал его на встречном шаге и вложил в колено всё, что у меня было, а он принял это колено на бедро, качнулся назад, забирая мою силу в себя, и вернул её обратно вместе со своей.

Я улетел спиной на два шага и приземлился на лопатки.

Седьмой я запомню надолго. Я сразу вспомнил, как бил Лао Бай. Старик перестал быть водой и стал весом: шагнул в меня, как шагают в дверь, которую надо выбить, и ударил основанием ладони в грудь. Просто ударил тигриной лапой, без всяких хитростей. Меня подняло на носки и снесло.

Я лежал на спине, смотрел в низкий потолок и дышал.

Восемнадцатилетнее тело гудело от плеч до пяток и честно сообщало мне, что оно, вообще-то, вчера убило человека, а сегодня уже сорок минут получает по всем костям сразу.

Не будь у меня целительского контроля над собственной сеткой каналов, я бы завтра не встал. Сегодняшняя цена этой тренировки была написана у меня в мышцах вполне разборчиво, и платить по ней предстояло ночью.

Цао подал мне руку.

Я взялся, и он поднял меня одним движением, ровно, без рывка.

— Садись, — сказал он и сам сел на пол, скрестив ноги, посреди зала, как садятся в конце занятия старики, которых больше не смущает, что кто-то увидит их сидящими на полу.

Я сел напротив.

— Теперь я скажу, что видел, — начал Цао. — Слушай внимательно, юноша, потому что второй раз я это говорить не стану, а вам это куда нужнее, чем я думал.

— Слушаю вас, старший.

— Ты знаешь, как убивать людей, не хуже меня, а то и лучше.

Он сказал это ровно, как сказал бы «на улице дождь».

— Не догадываешься, не научен, а именно знаешь. У тебя в голове лежит готовая работа: где встать, куда войти, что сломать первым, чтобы остальное сломалось само. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — И при этом у тебя тело мальчишки.

— Я и есть мальчишка, — сказал я.

— Не перебивай, я ещё не закончил. — Старик поднял палец. — Ты не понимаешь, насколько плохо твое положение. У тебя в голове стоит техника, которую это тело не выдерживает. Каждый твой локоть проходит правильно, а плечо под ним не держит. Каждое колено идёт куда надо, а таз за ним не успевает. Ты бьёшь так, как бьёт человек, который весит на двадцать-тридцать килограммов больше и тренировался лет пятьдесят. Знаешь, чем это кончается?

— Догадываюсь.

— Не догадываешься. — Он усмехнулся углом рта. — Это кончается тем, что однажды ты всё сделаешь правильно и порвёшь себе то, что у тебя порвётся раньше противника. И умрёшь не от чужой техники, а от собственной, что для мастера самая обидная смерть из всех.

Он был прав.

Я знал это про себя, знал в цифрах и в ощущениях, и всё равно услышать это со стороны от человека, который увидел за сорок минут, было отдельным опытом. Хороший диагност. В моём мире таких брали в наставники к наследным принцам.

— Что делать, я знаю, — сказал я. — Времени нет.

— Времени никогда нет. — Цао помолчал. — Ладно. Теперь второй вопрос, и он мне интереснее первого.

Вот оно. Я ждал этого вопроса с той минуты, как он остановил меня и попросил показать локоть ещё раз.

— Откуда у вас это? — спросил Цао Чен.

— Что именно?

— Не играйте, юноша. — Старик поднялся на колени и легко встал, чтобы показать: короткий шаг, локоть снизу вверх, разворот бедра. Мой локоть. В точности мой, вплоть до угла кисти. — Вот это. Так бьют в южных лесах, юноша. Далеко на юг от Цинланя, там, где влажно и где люди с рождения дерутся в тесноте, потому что деревья не дают размахнуться. Школа старая, мерзкая и очень жестокая. Мне приходилось с ними биться.

Он сменил стойку.

— А вот это. — Другой шаг, длиннее, колено с накатом всего тела. — Это уже центральные холмы Цинланя. Там бьют точнее и злее, и там колено ценят выше кулака. Дела семьи приводили меня и туда.

Он опустился обратно и посмотрел на меня.

— Между этими двумя школами четыре сотни километров гор и триста лет вражды. Их не преподают вместе. Их вообще не преподают чужакам. — Голос его не изменился ни на волос. — А вы работаете обеими. И работаете так, будто вам их вкладывали в тело годами, с детства, поочерёдно, а не показывали на видео.

Я молчал.

— Армейский охотник вас этому не учил, — сказал Цао. — Я знаю за вашего Ханта. Хороший солдат, хорошая школа, имперская, я бы такого взял к себе не думая. Но он не из Цинланя и в южных лесах не был ни дня. Никто в этом графстве не мог дать вам то, что я сейчас видел. — Он наклонил голову. — Так кто учил вас этим техникам, Алекс Доу?

Врать этому старику в лицо, в его доме, после того как он сорок минут честно объяснял мне моими же костями, чего я стою, я не собирался.

Я улыбнулся.

— Это знание со мной с того момента, как мне разбили ядро, — сказал я истинную правду. Целиком, до последнего слова. Просто к этой правде приложено очень много того, чего нет.

Цао Чен очень медленно наклонил голову набок.

И я увидел, как за его серыми раскосыми глазами со щелчком встаёт на место чужой вывод — не тот, который был правдой, а тот, который был единственно возможным в этом мире для человека его знаний и его опыта.

— Значит, вы не один, — сказал он тихо, и я понял, о чём он говорит. Спасибо тебе, Эйра, за рассказ о семье.

Я не ответил. Ни да, ни нет.

Старик посидел молча, глядя на меня так, как смотрят на человека, о котором только что узнали нечто, меняющее его цену в обе стороны сразу.

— И моя внучка знает, — сказал он наконец. — Знает и не сказала мне.

— Она узнала не от меня.

— Разумеется, не от вас. — Он вдруг сухо усмехнулся. — Она узнала сама, потому что она умная девочка, а потом решила промолчать, потому что она… — Цао поискал слово и, кажется, нашёл не то, которое искал, а то, которое было правдой. — Потому что она хороший друг.

Он сказал это, и в его сухом лице что-то дрогнуло.

Я смотрел на него и понимал, что вчерашний разговор про смех, который он не слышал четыре года, был только половиной. Вторая половина сидела перед ним прямо сейчас: его любимая внучка держала при себе чужую тайну и не отдала её деду. И это для него было интересным.

Старик мог считать это предательством, но он считал это хорошей новостью, и я на его месте считал бы так же. Лишь тот, кто может выбирать сам, сможет достичь величия.

— Он с тобой по доброй воле? — спросил Цао Чен.

Вопрос был снова задан на «ты», и я понял, что это не оговорка. Старик меня ты и вы, так чтобы ему было удобно. Очень интересный дед у Эйры.

Я мог соврать. Мог сказать «да» и получить союзника поспокойнее, а мог промолчать и оставить старика в подвешенном состоянии. Обе дороги были рабочими, и обе мне сегодня не годились, потому что человек, который три часа назад отдал мне свою внучку под присмотр, заслуживал ответа.

Я покачал головой.

— Нет, дедушка Цао.

Тишина в подвале стала такой, что стало слышно, как наверху, в доме, кто-то ходит по деревянному полу.

Цао Чен смотрел на меня долго. Потом кивнул сам себе, поднялся с пола — снова легко, без рук — и подобрал свой халат.

— Понял, — сказал он.

И, набрасывая халат на плечи, добавил тем же ровным тоном, каким объяснял мне разницу между южными лесами и центральными холмами:

— Если станет совсем плохо, юноша, приходи. Помочь я тебе, скорее всего, не смогу: то, что у тебя внутри, старше меня и, полагаю, сильнее всего, что есть в этом графстве. — Он затянул пояс. — Но я обещаю, что похороны у тебя будут достойные. Со всеми положенными обрядами, по нашему обычаю и по твоему, если ты скажешь мне, какой он. Это немного, зато это я исполню точно.

Я засмеялся.

Не из вежливости. Впервые за очень долгое время я засмеялся по-настоящему, и смех этот вышел коротким и хриплым, потому что грудь после его последнего удара работала неохотно.

— Спасибо, дедушка, — сказал я. — Это лучшее предложение, которое мне сделали за две недели.

— Мне очень много лет, — сказал Цао Чен, направляясь к лестнице. — В моём возрасте похороны — единственная услуга, которую можно обещать с полной уверенностью…