Каменные ворота открылись раньше, чем машина к ним подъехала, и это была первая любезность вечера. Вторую я получил у крыльца: Эйра вышла и пошла в дом одна, не оглянувшись и не сказав мне ни слова, а значит, ей велели не присутствовать.

Старик развёл нас заранее. Внучка получила свой дом, ужин и постель, а я получил разговор без неё.

Тесак ждал у дверей и повёл меня не тем путём, которым мы шли в прошлый раз, а через галерею, мимо сада, словно показывая ещё частичку дома господина Цао Два Ножа. Ещё несколько раз повернув, мы пришли туда, где в конце коридора горел один тёплый огонёк. По дороге он не сказал ни слова и не оглянулся ни разу, зато шёл так, чтобы я всё время был в поле его бокового зрения. Профессиональная вежливость и одновременно полный контроль ситуации.

Кабинет Цао Чена не изменился с прошлого раза. Деревянный истукан му жень чжуан в углу, тёмное дерево, вытертая на трёх точках лаковая патина. Манекен для парных ножей со старыми следами связок. Картина воды с одинокой веткой на стене напротив входа, повешенная так, что человек, садящийся в кресло для гостей, видит её первой.

Хозяин сидел за низким столом, и перед ним стояла жаровня с чугунным чайником.

Не ужин, а чай.

Значит, слово «ужин» в приглашении означало ровно то, что оно означает в домах определённого сорта: приходите, у нас будет длинный разговор, а еду мы упомянули из вежливости.

— Садитесь, юноша.

Я сел напротив и сложил руки на коленях, как положено сидеть перед старшим, когда ты младше на шестьдесят лет и старше на целую жизнь. Цао не поднял глаз. Он готовил воду: снял чайник, послушал звук, вернул на огонь.

Мы молчали, пока вода не дошла.

Он налил первую заварку и слил её мимо чашек, промывая лист, и делал это так, как делают люди, которым за руками следить не надо. Вторую разлил по чёрным глиняным пиалам. Пар пошёл вверх ровно, без завихрений, и я поймал себя на том, что смотрю на этот пар с удовольствием старого пьяницы, увидевшего знакомую бутылку.

Двести лет назад я пил такой чай в комнатах, где решались судьбы провинций. Теперь сидел напротив старика в тёмном халате, и Небо, как я понимаю, посмеивалось где-то у себя наверху.

Я принял пиалу двумя руками и поклонился — не глубоко, ровно на ту глубину, какая полагается гостю, который знает цену чаю и не набивает себе цену знанием.

Цао наконец на меня посмотрел.

— Вы убили Отто фон Крампфа сегодня на рассвете, — сказал он. — Голыми руками, за семь минут, в круге под барьером, при свидетелях. Он был на четыре ранга выше вас и на тридцать лет опытнее.

— Всё так.

— Не спрашиваю как. — Он отпил. — Спрошу другое. Вам понравилось?

Хороший вопрос. В первые три секунды я успел придумать четыре ответа, три из которых были красивыми и лишь один был действительно честным. Красивые я отложил. Старик за свою жизнь съел столько красивых ответов, что от них у него, надо думать, изжога.

— Работа была чистая, — сказал я. — А чистой работой я доволен всегда. Если же вы про человека, то мне ни капли его не жаль. Он был редкостным ублюдком, к тому же пришёл за моей жизнью и умер, потому что слишком поверил в себя.

Цао молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: ответ он взвесил.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о деле.

Он поставил пиалу и сложил руки перед собой, и по этому движению я понял, что вступление кончилось.

— Моя внучка разорвала помолвку публично, и всё это засвидетельствовано при его сиятельстве графе и при прессе, — сказал Цао Чен. — Она сделала то, чего добивалась целых два года. Я не мог ей помочь разорвать эту помолвку, слово, данное семьёй, нерушимо. Благодаря вашей информации я сумел объявить войну и остановил свадьбу, но помолвку разорвать не мог. Думаю, вы понимаете, что разрыв между криминальной семьёй и дворянами оплачивается либо деньгами, либо кровью, либо так, как сделала моя внучка. Денег у Эшбернов мало, но совет не дал бы тройную цену за разрыв. Пролить кровь означало бы подставить всю семью. Оставался кодекс, а он требовал победы в поединке.

— Она победила и сделала это великолепно.

— Она победила. — Старик смотрел мимо меня, на картину с водой. — Я знал, что она захочет драться. Я не знал, дадут ли ей.

И вот тут он повернул голову.

Взгляд у него был точно такой, каким я его запомнил: серые раскосые глаза человека, который привык долго смотреть на воду и по этой привычке смотрит на людей так же — не пытаясь их пробить, а ожидая, когда они сами покажут дно.

— Первый слот в вашем конверте, юноша. Он был ваш как сильнейшего.

Значит, доложили не только про дуэль.

Вэй Чен сидел за рулём четыре часа и слышал всё, что я говорил в машине. Но про конверт я в машине не говорил ни слова, а Лян приезжал в дом Ченов с пионами, и Лян, как выяснилось, отчитывается деду не только по боевому крылу.

Умеет старик собирать хорошую команду. Уважаю таких людей.

— Первый слот обычно капитанский, — сказал я. — Капитан у нас Эйра. Я всего лишь советник.

— Не играйте со мной в скромность, — сказал Цао без всякого раздражения, как поправляют ученика, взявшего неверный тон. — Вы командуете этими детьми с прошлой осени, и все, включая мою внучку, знают об этом. Порядок подавала она, но подавала тот, который согласовала с вами. Вы могли поставить её вторым номером и сберечь для лёгкого боя. Вы поставили её против сильнейшего.

— Я поставил её против того, кого она собиралась победить два года.

— Именно. — Он снова взял пиалу. — Объясните мне, почему.

Вот оно. Ради этого меня везли полтора часа на север и заваривали хороший чай.

Не «спасибо, что помогли внучке». Не «чего вы хотите взамен». Старику надо было знать, из какого соображения я это сделал, потому что от него зависит, чего от меня ждать в следующий раз, и потому что человек, который однажды правильно поступил из неправильных соображений, во второй раз поступит неправильно из тех же самых.

Врать не стоило: уверен, он почует мою ложь.

— Потому что я был должен, — сказал я.

Цао чуть приподнял бровь. Едва заметно.

— Должны?

— У нас с вашей внучкой договор, господин Чен. Заключён, когда я первый раз вышел драться за деньги в «Погребальном Звоне». — Я поставил пиалу. — Я вывожу сорок седьмую на турнир графства и довожу до финала, где она получает свой поединок с Эшберном по кодексу. Она за это идёт со мной в Академию и там прикрывает мою спину, пока я не встану на ноги.

Тишина в кабинете стала другой.

Старик поставил свою пиалу очень аккуратно, донышком точно в мокрое кольцо на столе, и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, только что выложившего козырь рубашкой вверх.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас сказали, — произнёс он.

— Понимаю. — Я не стал отводить глаза. — Я сказал вам, что моя помощь вашей внучке была оплачена вперёд и что платила она собой. Некрасиво звучит, знаю. Но вы спросили, из какого соображения, и я отвечаю: из соображений заключённой сделки. Если бы я соврал вам про благородный порыв, вы бы через месяц узнали правду и решили, что я лгу дёшево. Мне это дороже обойдётся, чем неприятный разговор сегодня.

Цао молчал долго. Потом сделал то, чего я не ждал: коротко наклонил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь скажите вторую половину.

— Какую вторую половину?

— Ту, из-за которой вы поставили её первым номером против сильнейшего, хотя договор ваш ничего такого не требовал. — Старик смотрел на меня спокойно. — Договор требовал финала. Финал вы обеспечили бы и вторым слотом. Юноша, я торгуюсь пятьдесят лет и вижу, где кончается контракт и начинается человек.

Поймал. Красиво поймал.

Я взял пиалу, отпил и позволил себе несколько секунд, потому что вторую половину я не собирался озвучивать никому, а теперь придётся, и лучше сделать это на своих условиях.

— Она бы этого не пережила, — сказал я.

— Она умирала? Мне докладывали, что она в порядке.

— Она в полном порядке. — Я поставил пиалу. — Я говорю о другом, и вы поймёте меня лучше, чем кто-либо в этом графстве. Ваша внучка два года жила с мыслью, что её судьбу решили без неё. Она приняла эту мысль, как принимают хроническую болезнь: не сдалась, но встроила в себя. Дралась, тренировалась, шла вверх, и всё это время внутри у неё сидела очень простая вещь — что бы я ни делала, за меня решат.

Старик не шевелился.

— По договору я был обязан вывести её в финал, — сказал я. — Я мог сделать это чисто: поставить её вторым номером, снять слабого противника, взять титул и закрыть свою часть сделки. Всё по букве. И она бы до конца жизни знала, что в тот единственный день, когда можно было решить за себя, за неё опять решили. Пусть из добрых соображений. Пусть свои. — Я посмотрел ему в глаза. — Дальше эта мысль растёт как опухоль. Такое лечат не лекарствами, господин Чен, и к сорока годам оно даёт сильного бойца с выеденной серединой. Хорошая работа, хорошая репутация и полная невозможность хотеть чего-то своего.

Тишина в кабинете была плотной. За окнами в темнеющем саду шумела молодая листва.

— Так что расчёт был простой, — закончил я. — Я мог исполнить договор по букве и сберечь фигуру. Я предпочёл исполнить его по смыслу и рискнуть.

Цао Чен долго смотрел на меня, и я впервые видел на этом сухом лице что-то, кроме вежливого внимания.

— Несколько лет назад, — сказал он наконец, — я сидел на совете семьи и говорил старейшинам ровно то же самое. Другими словами. Хуже вашего. — Он усмехнулся углом рта. — Я сказал: мы не отдаём своих в дом, где их будут считать вложением. Мне ответили, что дом хороший, кровь древняя, а девочка привыкнет и родит наследников, которые возьмут дом под контроль.

— Вы проиграли тот спор.

— Я его проиграл, потому что был прав недостаточно громко. — Старик отставил пиалу. — И вот что я вам скажу про ваш договор, юноша. Я слышал за свою жизнь много сделок, и почти все они делались так: один берёт больше, чем даёт, а второй узнаёт об этом позже. Ваша сделана иначе. Вы могли закрыть её по букве, и она бы этого не заметила. Вы закрыли её так, что она получила больше, чем выторговала.

Он посмотрел мне в глаза.

— Такие долги я запоминаю отдельно.

Он сказал это и замолчал, и в комнате повисло то, о чём мы оба знали и о чём никто не собирался говорить вслух.

Мы уже заключали сделки. В этом самом кабинете я выложил ему на стол дневник Маркуса в переплёте из человеческой кожи и лакированный ящик с алтарными артефактами и не взял за это ни кредита. Он тогда сказал, что не хочет меня больше убивать, и это стоило дороже любых денег. Потом были имена из дневника, которые его люди снимали по одному, и человек, которого он приставил охранять сестру Дэмиона.

Между нами лежала цепочка одолжений, каждое из которых по отдельности не было сделкой, а вместе они были ею. И теперь я уезжал в Академию личным учеником Марка Вейла, и мы оба понимали, что это значит, и оба молчали, потому что предложить сейчас означало торопиться, а торопиться в таких делах — то же самое, что показать нужду.

Старик не торопился. И правильно делал.

Я тоже не стал.

— Долги мы посчитаем потом, — сказал я. — Сегодня я приехал не за этим.

— А за чем?

— За тем же, за чем вы меня позвали. Поговорить о ней.

Цао налил ещё, и это был знак, что беседа продолжается на другом уровне.

— Тогда говорите, — сказал он. — Что вы намерены с ней делать?

Вопрос был поставлен ровно так, как ставит человек, у которого один-единственный близкий человек на весь мир и который слишком стар, чтобы это скрывать.

— Свою часть договора она теперь исполняет в Академии, — сказал я. — По букве это означает, что она прикрывает мне спину. Так вот, господин Чен, по букве я эту часть с неё снимаю.

Цао поднял глаза.

— Снимаете?

— Не отменяю. Снимаю обязательность. — Я взял пиалу и грел о неё ладони, потому что руки после дуэли всё ещё держали в себе холод чужой смерти. — Если она захочет стоять у меня за спиной, я буду этому рад больше, чем чему угодно в столице. Если не захочет — договор считается закрытым тем, что было три дня назад. Я своё получил, она своё получила, и дальше каждый может жить как пожелает. Но если она будет рядом со мной добровольно, это будет другое.

— Почему?

— Потому что три дня назад она впервые в жизни сама решила, кем ей быть. — Я поставил пиалу. — И самое глупое, что я сейчас могу сделать, — это стать вторым в очереди тех, кто распоряжается её жизнью. Разница между женихом и кредитором меньше, чем кажется, если и тот и другой считают, что ты им должна.

— В бою вы будете ей приказывать.

— В бою буду. Бой — это работа, там приказ спасает жизни, и она это понимает лучше меня. — Я поставил пиалу. — А вне боя пусть делает что хочет, включая глупости. Особенно глупости. Она восемнадцать лет прожила без единой собственной ошибки, господин Чен, и это не достоинство, это дыра в биографии. Человек, которому не давали ошибаться, ломается на первой же настоящей ошибке, потому что у него нет опыта, как это переживают.

— Вы говорите как её дед.

— Я говорю как тот, кто немного понимает эту жизнь, — сказал я. — Ваша внучка ко мне не нанималась и в моей опеке не нуждается. Я нужен ей ровно до тех пор, пока могу научить чему-то, чего она не умеет. Когда это кончится, она пойдёт дальше, и я не собираюсь её удерживать.

Цао молчал долго. Потом коротко кивнул.

— Она вас не бросит, — сказал он.

— Знаю. Поэтому и не удерживаю.

Старик вдруг издал сухой короткий звук, и мне понадобилась секунда, чтобы понять, что второй генерал семьи Чен смеётся.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, юноша. Тогда о том, чего вы не знаете, а знать должны.

Он отставил чайник и заговорил ровно, без пауз, как отдают сводку.

— В столице моя внучка окажется без семейного щита. Здесь, в Блэкфене, за её спиной стоит боевое крыло, и любой, кто захочет объяснить ей, как надо было поступить с помолвкой, сначала объясняет это Ляну. В Вэйхолле у нас есть дом и есть люди, но там мы гости. Там сидят те, кому мы неинтересны ровно до тех пор, пока не начинаем мешать.

— Эшберны не забудут.

— Эшберны — половина беды. — Цао посмотрел мне в глаза. — Эдмунд Эшберн проиграл девушке публично, по правилам, и с этим ему жить. Такие мальчики мстят мелко и сразу, это переживаемо. Меня беспокоит его отец. Дом Эшбернов потратил на этот брак четыре года и вложил в него больше, чем деньги. Они вкладывали в него репутацию, и репутацию им сожгли за восемь минут при полутора тысячах свидетелей.

— Что они могут?

— Не тронут её. — Он сказал это без сомнения. — Тронуть Чен в Вэйхолле после публичного поединка означает признать, что кодекс им не писан, а этого старые дома себе не позволяют. Они сделают иначе. Они будут годами закрывать перед ней двери. Академия, гильдии, разломные лицензии, места в отрядах. Везде, где решает не сила, а подпись. Моя внучка сильная, юноша, и она будет биться в эти двери и не поймёт, почему они не открываются.

Вот это была настоящая проблема, и старик выложил её на стол ровно так, как выкладывают то, что не могут решить сами.

Против меча Чены выставили бы Ляна. Против подписей у них не было ничего.

— Вы говорите мне это, — сказал я, — потому что личный ученик ректора Академии открывает двери там, где решает подпись.

— Я говорю вам это, — сказал Цао Чен, — потому что вы поедете туда через несколько дней и потому что вы уже показали, что умеете считать людей, а не только выгоду. — Он помолчал. — Просить я не буду. У вас своих бед больше, чем вы рассказали в машине, и я не настолько выжил из ума, чтобы вешать на союзника чужой груз без спроса.

— Спросите.

Старик посмотрел на меня.

— Присмотрите за ней в столице, — сказал он. — Не защищайте. Она этого не простит ни вам, ни мне. Просто будьте рядом и, если увидите закрытую дверь, скажите ей, что дверь закрыта не потому, что она слаба.

Я думал ровно два вдоха.

Просьба была маленькая по форме и очень большая по существу, и старик подал её так, чтобы я мог отказаться, не потеряв лица. Красиво подал. В Небесной империи так умели человек десять на всю страну, и половина из них были министрами.

— Присмотрю, — сказал я. — И одно скажу сразу, чтобы потом вам не пришлось выяснять у других. Если кто-то в столице закроет перед ней дверь из-за Эшбернов, я эту дверь открою. Способ выберу по обстоятельствам, и способ может вам не понравиться. Возможно, очень не понравится.

Цао Чен наклонил голову.

— Мне не обязательно знать способ.

— Тогда мы поняли друг друга.

— Мы поняли друг друга давно, юноша. — Он снова взялся за чайник, и это означало, что серьёзная часть кончилась. — Ещё одно, и это уже не про Эйру. Вейл.

Я ждал этого имени весь вечер.

— Слушаю.

— Я его не знаю. — Старик сказал это спокойно, и в спокойствии была вся тяжесть признания. — В этом графстве нет человека, о котором я не мог бы узнать за неделю всё, что мне нужно. Про Марка Вейла я собирал двадцать лет по крупицам и знаю столько же, сколько знает любой, кто читает газеты, разве что чуть больше. Всё, что мне известно, вам передал Лян. Это, юноша, не бывает случайно.

— Вы к чему ведёте?

— К тому, что вы теперь под человеком, которого не смог просветить я. — Цао разлил чай. — Я не говорю вам «бегите». Бежать вам некуда и незачем, крыша у вас хорошая, а выбора у вас не было, я это понял ещё утром. Я говорю другое. Когда вы наконец поймёте, кто он такой, придите и скажите мне. Не ради платы. Ради того, чтобы старик перед смертью закрыл одну незакрытую строчку.

— Приду, — сказал я.

И это было единственное обещание за весь вечер, которое я дал не задумываясь.

Мы допили чай молча, и молчание было хорошее, из тех, что бывают между людьми, сделавшими работу.

У дверей, когда Тесак уже ждал в коридоре, старик сказал мне в спину:

— Юноша.

Я обернулся.

Цао Чен сидел прямо, сложив руки на столе, и лампа делала его лицо старше, чем оно было.

— Она смеялась, — сказал он. — В Вэйхолле. Мне доложили.

— Смеялась.

— Я не слышал этого четыре года. — Он взял пиалу и посмотрел в неё. — С тех пор, как умерла её мать.

Он не сказал спасибо. Такие люди не говорят спасибо, они говорят вещи, после которых слово «спасибо» становится лишним, и делают это точно и один раз.

— Доброй ночи, дедушка Цао, — сказал я.

— Доброй ночи, Алекс.