Выходя из портала вместе с командой, я немного выдохнул. Ближайшие цели выполнены, смерть барона даст мне некоторый запас по времени. Ни один адекватный заказчик не будет действовать сломя голову, когда две попытки подряд окончились неудачей, а значит, у меня есть время на подготовку.

Какая-то миленькая журналисточка попыталась двинуться к нам с явным намерением взять у меня интервью, но хромой здоровяк в кожаном плаще ей лишь улыбнулся — и её словно ветром сдуло. Спасибо тебе, Хромой, ещё не хватало отвечать на вопросы левых людей, которые твои мысли трижды вывернут наизнанку.

Я шёл к выходу из лагеря, держа спину прямой и наступая на левую ногу как ни в чём не бывало. Хромать больше было не для кого. Тот, для кого я хромал два дня, уже лежал в холодильнике дуэльной комиссии с разорванным сердцем и никому уже ничего не расскажет.

Вэй Удавка ждал нас у выхода, привалившись к капоту бронированного лимузина, и по его лицу нельзя было понять, знает ли он, чем закончилась дуэль. Хотя о чём это я, конечно же знал, ведь я иду сам.

— Все живы, и это прекрасно. Похоже, парень, ты действительно идёшь с тигром в душе, — сказал он мягко, скорее себе, чем нам, и открыл дверь.

— Небо примет каждого, кто готов к восхождению. Подождите пару минут, — сказал я. — Мне надо расплатиться.

Он не спросил, с кем. Просто кивнул и отошёл к водительской двери, а я обогнул машину и отошёл в сторону, чтобы меня закрывал от любопытных взглядов скалистый выступ, и там, стоя в тени, начал выплачивать долги.

Обычно я закрываю их как можно быстрее и совсем не из благородства или прочей высокопарной патетики. Повелители духов очень быстро становятся практичными. Свита слуг, которой платят с задержкой, работает с задержкой и без инициативы, и в тот день, когда тебе понадобится всё и сразу, ты получишь всё, но далеко не сразу. У свободы воли тоже есть свои минусы.

Тень вылез из моей тени раньше, чем я его позвал, и уселся столбиком, всем своим видом изображая существо, которое просто мимо проходило и уж точно ни на что не рассчитывает. Врал он бездарно. По узам от него шло такое густое предвкушение, что им можно было мазать хлеб.

— Заслужил, — сказал я вслух, потому что этому маленькому проходимцу нравилось, когда с ним говорят как с человеком.

Ядро я выбирал загодя, взяв из своей доли в десять процентов от того, что нам выделил граф. Это было из копателя, которого мы взяли на бегу в средних галереях: жирная тварь, отъевшаяся на ничейной земле, с ядром размером с крупную сливу. Из минусов — оно было с трещиной, что снижало его ценность для очистки, но никак не сытность для моего верного зверя. И Тень ценил именно это куда больше всего остального.

Он взял осторожно, обеими лапами, прижал к груди и посмотрел на меня.

По узам пришёл образ: он, огромный, размером с гору, стоит на вершине этой самой горы, а внизу лежат поверженные твари, бароны и, кажется, весь лагерь.

— Разумеется, — согласился я. — Всё ты. Мы только мешались.

Он жрал минуты полторы, урча и раздуваясь, и я стоял и смотрел, как крыс становится плотнее и темнее по краям. Это была не благотворительность. Слуга, который знает, что за работу платят, идёт в следующую работу без понуканий, и разница между таким слугой и таким же по силе, но необласканным, стоит в бою целой минуты. Минуты хватает, чтобы умереть. За время со мной из дикого зверя, который знал лишь желание убивать, его разум начал расти, и, судя по всему, ему осталось не так долго до перехода в новый ранг, а слуга D-ранга ценнее десятка слуг E-ранга — это простой закон жизни.

Как бы ни был голоден Тень, даже его ненасытное брюхо не могло вместить в себя такую прорву энергии, и поэтому я развернул ладонь и вытянул из ядра тонкую нить.

Райс поднялся из моей тени молча, сухой и тёмный, и от него привычно потянуло жаром. Ненависть внутри лежала ровным пластом, придавленная моей волей так же туго, как в первый день. Он ничего не просил и ничего не ждал. Он просто открылся навстречу нити, потому что открываться навстречу нити было единственным, что ему оставалось.

Я залил в него столько, сколько нужно, чтобы он был готов к работе завтра. Не больше. Инструмент заправляют по потребности, а не по заслугам, иначе он начинает считать себя чем-то ещё.

— Свободен.

Он ушёл обратно в тень, не издав ни звука. Разговаривать с ним было незачем: приказ он получил ещё в разломе, и всё, что от него требовалось, он выполнил.

За моей спиной кто-то очень тихо переступил с ноги на ногу.

Алиса стояла в двух шагах, повернув перебинтованное лицо точно в мою сторону, и Зрению её никакие бинты не мешали никогда. Она чувствовала обоих. Я знал, что она видит: у неё в голове рядом со мной только что светились две свечки, и одну я погладил, а вторую заправил, как заправляют лампу.

Остальные ждали у машины, за поворотом стены, и слышать нас не могли.

— Алекс, объясни, почему крыса ты погладил, а второго нет.

— Не погладил, — согласился я.

— Он же был человеком.

Врать ей я не собирался, а смягчать было бы хуже вранья.

— Был. А теперь он вещь, Морок. Моя вещь. Крыс со мной по своей воле и согласно заключённому контракту, и торгуется со мной каждый день, поэтому ему платят. Второй у меня в собственности, и платить ему не за что — ему заливают топливо, чтобы он работал завтра.

Алиса думала долго.

— А если бы он не был плохим человеком? — спросила она наконец.

Хороший вопрос. Умный вопрос. Ответ на него мне не понравился ещё лет двести назад, и с тех пор ничего не изменилось.

— Тогда всё было бы точно так же, — сказал я. — И вот это, Алиса, тебе как раз стоит про меня знать. Я оберегаю близких, но инструмент для меня всего лишь инструмент, как бы он ни выглядел.

Она не отшатнулась. Не сказала «фу» и не стала меня оправдывать, что было бы хуже всего.

— Спасибо за честный ответ, — сказала Алиса.

И взяла меня за рукав, как берутся за поручень в трясущемся вагоне.

Мы пошли к машине вместе, и по дороге я в очередной раз подумал, что из всей моей команды только эта слепая девочка видит меня целиком. Остальным я показываю ровно ту часть, которая им нужна, и они честно считают её всем. Эйре — расчётливого командира. Дэмиону — старшего, который знает больше и однажды научит. Лине — Мертвеца, который вытащит команду из любой задницы.

И лишь Алиса видит повелителя духов и начинает понимать, что он такое на самом деле. Но для неё куда важнее, что я её друг, и именно поэтому она сейчас держится за мою руку.

Остальные уже ждали нас в машине. В салоне пахло кожей и чуть-чуть чем-то травяным, судя по всему, травами, что отгоняют зло. Какой интересный набор. Лина влезла первой и поэтому уже заняла место у окна, Дэмион пропустил Алису и сел с краю, Эйра устроилась рядом со мной, и через минуту пустырь у разлома возле Вэйхолла поплыл назад.

Отсюда до Вэйхолла ехать было около четырёх с половиной часов, а потом ещё почти столько же до Блэкфена, так что времени хватало, чтобы обсудить все вопросы и закрыть недопонимания.

Первые полчаса мы ехали молча, и это было хорошее молчание, говорящее о том, что нам всем требовалось хорошенько отдохнуть. Лина уснула, привалившись к стеклу, ещё на выезде из города и спала так, как спят люди, которые две недели не спали как следует и за время между победой и моей дуэлью так и не сумели нормально отдохнуть. Дэмион смотрел в окно. Алиса сидела очень прямо, повернув перебинтованное лицо вперёд, и я минут десять наблюдал за ней краем глаза, прежде чем понял, что именно меня беспокоит.

Она поворачивала голову.

Не на звук, а на движение. Мы обгоняли грузовик, и её лицо повело вслед за ним чуть раньше, чем тот загудел.

— Алиса. — Она вздрогнула. — Дай руку.

Она подала мне левую, ту, что была ближе, и я взял её за запястье, положив два пальца туда, где ходит пульс, а третий чуть выше. Со стороны это выглядело как обычная проверка, я делал так десятки раз за эти недели. На деле я смотрел не пульс.

Ожог мы с Кайрой вели вдвоём, каждый со своей стороны. Её методы очень отличались от моих, но целитель она была отличный, и её работа вместе с моими техниками, похоже, наконец-то дала результат. Кайра называла это поддерживающей терапией и в бумагах писала осторожные слова про «возможное частичное восстановление в отдалённой перспективе». Правильно писала, лекарю нельзя обещать то, в чём он не уверен. По-хорошему, Алиса должна была остаться у неё в лазарете, и там скорость выздоровления радикально бы увеличилась, но Алиса — это Алиса.

И то, что я сейчас ощущал, было интересным фактором. При том что я регулярно гонял энергию по её глазным каналам, это была лишь поддерживающая терапия, как Кайра правильно и писала, но сейчас каналы вокруг глазниц не просто держались. Они тянулись. Тонко, коряво, обходя рубцы кружными путями, как вода обходит завал, но тянулись, и делали это уже давно, потому что за три дня столько не отрастает.

— Что? — тихо спросила Алиса.

— Скажи мне честно, — сказал я. — Только не так, как ты говоришь, когда бережёшь чужие нервы. Когда ты последний раз меняла повязку, ты что-нибудь видела?

Она молчала долго. Секунд десять.

— Свет, — сказала она наконец. — Я думала, мне кажется. Я же вижу и так, Мертвец, я всё время вижу, у меня в голове всегда светло. А тут было по-другому. Оно было… снаружи.

— Почему не сказала?

— Потому что мне могло казаться, — сказала Алиса. И добавила тише: — И потому что если бы я сказала, а потом оказалось, что казалось, ты бы расстроился.

Вот это было хуже всего в моей работе с ней. Не рубцы, которые заживали и не перебитые каналы. Она вторую неделю молчала о собственных глазах, чтобы не расстроить близкого, и этим близким был я.

— Дэмион, — сказал я. — Задёрни шторку с её стороны. Морок, сядь ко мне лицом.

Салон подобрался. Дэмион задёрнул шторку без единого вопроса, Эйра выпрямилась и стала смотреть, и даже дядя Вэй чуть повернул зеркало, чтобы видеть, что происходит сзади.

Я снимал бинт медленно, виток за витком. Мы снимали его каждый день, я и Кайра по очереди, в зависимости от того, кто был свободен, так что руки шли сами. Последние витки я всегда разматывал сам: у самой кожи повязка прилипает, и там нужны не бинты, а пальцы, которые чувствуют, где тянуть, а где смочить.

Под бинтом было то, что я знал наизусть. Молодая розовая кожа на шраме, который Кайра сумела сделать практически невидимым. Но сейчас меня куда больше интересовали сами глаза.

— Глаза не открывай сразу, — сказал я. — Свет мы притушили, но всё равно. Открывай медленно, по чуть-чуть. И не старайся. Что придёт, то придёт.

Она кивнула и открыла.

Зрачки у неё дёрнулись, поймали серый свет из-за шторки и стали шарить по салону рывками, некрасиво, как шарит человек, который ищет в темноте выключатель. Потом остановились.

На мне.

Не совсем на мне. Чуть левее и выше, где-то в районе моего плеча, но остановились и держались.

— Ты большой, — сказала Алиса.

Голос у неё был совершенно спокойный, будничный, и от этого спокойствия у меня в груди что-то повернулось не в ту сторону.

— Насколько большой?

— Как пятно. — Она наклонила голову. — Тёмное пятно, и сверху светлее, это лицо, наверное. Оно двигается, когда ты говоришь. Мертвец, а вот там, у окна, это Лина? Оно рыжее.

— Рыжее, — подтвердил Дэмион севшим голосом.

— Значит, Лина.

Она посмотрела в его сторону, и Дэмион, который двое суток держал кромку против волны и не сдвинулся, сейчас застыл, будто на него навели ствол.

— А ты не пятно, — сказала ему Алиса. — Ты столб. Ты очень тёмный, Кросс. Темнее всех тут.

— Это… плохо?

— Это ты, — сказала она с таким выражением, будто он спросил глупость. — Я тебя и так знаю. Просто теперь ещё и вижу.

Целитель во мне работал всё это время в фоновом режиме и уже выдал заключение, которое мне предстояло озвучить и которое мне не нравилось.

— Алиса, слушай меня внимательно, и это не для того, чтобы тебя огорчить. Ты видишь примерно так, как видит человек с очень плохими глазами без очков. Свет, цвет, движение, форма. Лица ты не разберёшь. Текст читать не будешь — в ближайшее время. — Я помолчал. — И я не знаю, до какого предела оно дойдёт. Может, до этого. Может, дальше. Может, остановится завтра.

— Ага, — сказала Алиса.

— Ты поняла, что я сказал?

— Поняла. — Она повернула ко мне свои шарящие зрачки и вдруг улыбнулась во всё лицо, и это была самая довольная улыбка, какую я видел за весь турнир. — Мертвец, я две недели назад думала, что вообще никогда ничего не увижу. А ты мне говоришь «может, остановится завтра». Ты хоть слышишь себя?

Эйра рядом со мной коротко выдохнула через нос. Я посмотрел на неё, и ледяная королева очень внимательно изучала пейзаж за своим окном.

— Бинты больше не нужны, — сказал я. — Носи тёмные очки, я подберу подходящие. И будем пробовать ещё методики, похоже, у нас есть реальный шанс полностью вернуть тебе зрение, но, как ты понимаешь, пока это всё совершенно неточно.

— Есть, командир.

Она откинулась на сиденье, повернувшись лицом к окну, и всю следующую сотню километров смотрела, как мимо едут размытые пятна деревьев. Ни разу не пожаловалась, что это всего лишь пятна.

Шоссе шло на юг, солнце опускалось справа, и минут через сорок после того, как Алиса замолчала, Эйра задала свой вопрос.

Она держала его в себе все эти дни, и мне прекрасно это было известно. Он был у неё в лице, когда Вейл объявил меня своим учеником при всех этих людях, и она тогда промолчала, а бровь у неё сказала целую фразу с вопросительным знаком в конце.

— Ты с ним разговаривал, — сказала Эйра. — Перед своим боем. Ведь именно Вейл увёл тебя в судейскую.

— Разговаривал.

— О чём?

Лина спала. Алиса смотрела в окно. Дэмион перестал смотреть в своё и повернулся ко мне. А в зеркале переднего вида глаза дяди Вэя были совершенно спокойны и совершенно внимательны, и я знал, чьи это глаза.

Всё, что я сейчас скажу, к утру ляжет на стол человеку, которого зовут Цао Два Ножа.

Прекрасно, значит, добрый дедушка, который уже не хочет меня убивать, получит нужную мне информацию.

Есть большая разница между тем, чтобы проговориться, и тем, чтобы дать себя подслушать. Первое делают дураки. Второе — люди, которым нужно донести до старика свою версию раньше, чем до него доберётся чужая, и донести так, чтобы старик считал её добытой, а не подаренной. Добытому верят. Подаренное проверяют, хотя этот старик и добытое проверит. Другой бы попросту не смог столько лет держать в своих руках боевое крыло семьи Чен.

— Ты хочешь знать, почему я сдал последний бой, — сказал я.

Дэмион дёрнулся, а вот Эйра — нет.

— Я хочу знать, из-за ректора ли ты его сдал.

— Именно из-за него.

Она кивнула, будто получила подтверждение прогнозу погоды. Молодец, девочка. Дом Чен растит хороших переговорщиков.

— Он предложил мне выбор без выбора, — сказал я. — Такие предложения… От них не отказываются, если, конечно, у тебя нет серьёзных покровителей, а у меня, как ты знаешь, их нет. Условия были простые: я ложусь в третьем поединке, а он берёт меня в личные ученики. И то и другое он подал так, будто делает мне одолжение.

— А если бы ты отказался?

— Тогда бы всё стало сложнее. — Я сказал это ровно и увидел, как Эйра поняла: сложнее означает конкретную вещь, о которой я не собираюсь говорить в машине. — Я посчитал. Титул был наш при любом исходе, серия шла два-ноль, и мой бой не менял в турнире ни одной строчки, кроме моей личной статистики. Мне предложили заплатить тем, что ничего не стоит, за то, что стоит дорого. Я согласился.

— Ты продал бой, — сказал Дэмион.

Он сказал это без обвинения. Он проверял слово на вкус, и я оценил, что он не стал подбирать помягче.

— Я продал бой, — согласился я. — И купил на эту сделку две вещи. Хочешь, расскажу какие?

— Хочу.

— Первое: место личного ученика ректора Академии. Не должность, Кросс. Вывеска. Человек под такой вывеской в графстве неприкосновенен без разрешения того, кто вывеску повесил, и все, кто на меня смотрел, это поняли в ту же секунду.

— А стипендия?

— А стипендию не трогай. — Я сказал это резче, чем собирался, и увидел, как Эйра подняла бровь. — Стипендию мы взяли сами. Все пятеро. Правило простое: турнир командный, выигрывает пятёрка, проигрывает пятёрка, значит, и стипендия одна на пятерых или ни на кого. Вейл огласил её с помоста, но не он её дал. Её дали бои на пределе, травма Алисы и раны каждого из нас.

Дэмион молча кивнул. Ему это было важнее, чем он собирался показать.

— А второе?

— А второе — барон Отто фон Крампф.

Дэмион нахмурился. Эйра нахмурилась на секунду раньше и тут же перестала: у неё в голове что-то сошлось.

— Нога, — сказала она.

— Именно она.

— Ты падал на неё весь бой. Я смотрела и не понимала, почему ты работаешь через правую, ты же никогда так не работаешь. — Она говорила всё быстрее, и это был очень приятный звук, звук хорошо устроенной головы, которая наконец получила недостающую деталь. — Ты не проигрывал. Ты специально играл, чтобы показать, что у тебя есть слабость.

— Именно так, — сказал я. — Зрители на трибунах, пресса за канатами и один охотник на людей, который две недели собирал на меня всё, до чего дотягивался. Ему нужна была моя слабость, и я дал ему эту слабость. Дал так, чтобы он нашёл её сам и поверил, что нашёл сам, потому что найденное своими руками не проверяют.

— И он пошёл на неё, — сказал Дэмион.

— Всем весом. — Я откинулся на спинку. — Вложил в наскок всё, что у него было, потому что был уверен в своей победе. И эту уверенность я ему подарил, а потом убил голыми руками, когда он сплоховал. Так что мне самому нужен был этот проигрыш, но без предложения Вейла бой бы я выиграл, только сделал это как бы из последних сил. А так получилось даже лучше.

В салоне стало тихо. Впереди Вэй Чен смотрел на дорогу и вёл ровно, как вёл всю поездку, ни быстрее, ни медленнее.

— Погоди. — Дэмион подался вперёд. — Погоди, Алекс. Ты сейчас рассказал, как ты сделал барона. А я тебя спрашивал не про барона. — Он смотрел мне прямо в лицо. — Ты полчаса сидел в закрытой судейской с человеком, который держит в кулаке всю Академию. Ты же не про регламент с ним любезничал. Что там было на самом деле?

Умный парень, всё-таки из тебя получится отличный капитан гвардии, нужно только немного обточить, но это вопрос времени.

— На самом деле, — сказал я, — за три дня до финала в лагерь приехал человек с аккредитацией прессы. Камера, блокнот, вопросы участникам, всё как положено. И у него был заказ на меня, от кого — неизвестно, ну или Вейл решил не делиться этой информацией.

Эйра медленно повернула голову.

— Заказ?

— Именно, за мою голову заплатили профи. — Я говорил спокойно, потому что рассказывать такое надо спокойно, иначе слушатели начинают паниковать вместо того, чтобы думать. — До меня он не дошёл. Вейл снял ему голову раньше и показал мне её в коробке, как раз когда мы сидели в судейской, в слое соли, чтобы не испортилась. Это была часть его предложения. Скажу сразу, очень наглядная часть предложения.

Дэмион очень медленно откинулся обратно на спинку.

— То есть, — сказал он, — ректор Академии убил наёмника, который шёл за тобой. И потом заставил тебя лечь в бою.

— Именно в таком порядке. — Я усмехнулся. — Сначала показал, что умеет защищать, потом назвал цену защиты. Это не подлость, Кросс, это мастерство и опыт. Так делают все, кто вербует всерьёз, и, честно говоря, работа была хорошая. Я оценил.

— И ты пошёл под него.

— Я пошёл под него, — подтвердил я. — Посчитай сам. За моей головой стоит кто-то, у кого есть деньги на профессионального исполнителя и отличное терпение. Один я против такого не встану. Пока крепко не встану на ноги. Вейл — крыша, и крыша дорогая, и я знаю, чем за неё плачу, но альтернатива называлась «Бюро контроля» и начиналась со слова «протокол о задержании».

Я сказал это и почувствовал, как в зеркале переднего вида глаза дяди Вэя на долю мгновения перестали быть спокойными.

Вот оно. Приехали, старик. Слушай внимательно.

— Так что сделка с ректором — далеко не худший вариант, — закончил я. — Мне нужна была защита прямо сейчас, а не через год. Я её получил и заплатил одним боем, который ничего не решал. Если кто-то в этой машине считает, что я продешевил, я готов выслушать альтернативные варианты.

Никто других вариантов не предложил.

Эйра смотрела на меня очень долго и очень спокойно, и я видел, как за этим спокойствием у неё в голове двигаются фигуры. Не про меня. Про то, кому и как она это перескажет.

— Спасибо, что сказал, — произнесла она наконец.

— Ты спросила прямо. На прямые вопросы в этой команде отвечают прямо, иначе команда разваливается через месяц.

— Я спросила прямо три дня назад, — сказала Эйра. — Бровью.

— Прости, но я не читаю по бровям, у меня другая специализация.

Лина, не просыпаясь, пробормотала что-то нецензурное и перевернулась к другому окну.

Дальше ехали спокойнее. Дэмион задавал вопросы, я отвечал на те, на которые мог, и один раз сказал «на это отвечу через год», и он не стал давить. Алиса смотрела в окно на пятна, а Эйра думала.

В Блэкфен мы въехали уже в темноте.

Первой Вэй завёз Лину — к обшарпанной пятиэтажке в рабочем квартале, где на детской площадке горел один фонарь из трёх. Лина проснулась ровно на подъезде, как просыпаются люди, знающие свой район спиной, обняла по очереди всех, включая дядю Вэя, и утащила свою сумку в подъезд, крикнув оттуда что-то про то, что чемпионы графства теперь спят до обеда.

Вторым домом была Алиса.

Мать выскочила на крыльцо раньше, чем машина остановилась, наверное Дэмион написал смс, — невысокая женщина в наспех наброшенной кофте, с тем самым лицом, какое бывает у людей, две недели просидевших у телевизора и телефона одновременно.

Она добежала до дочери, обняла и только потом увидела.

И замерла, потому что на глазах дочери уже не было бинтов. В свете от крыльца шарящие зрачки читались куда честнее, чем на телеэкране, и я смотрел, как женщина держит лицо, потому что дочь стоит рядом и всё чувствует.

Хорошо держала, но я видел, чего ей это стоило.

— Мам, — сказала Алиса. — Я тебя вижу. Ты в зелёном.

Кофта на её матери была зелёная.

Дальше я минут десять говорил на крыльце с её родителями — отец вышел следом, крупный молчаливый мужик, и всё это время держал жену за плечо, — и говорил ровно то, что говорю в таких случаях всегда: что восстановление началось, что предела я не знаю, что обещать ничего не буду и что верить надо не прогнозам, а тому, что видно сегодня.

— Тёмные очки привезу завтра, — сказал я. — До этого держите её от яркого. Никаких ламп в лицо. И если она скажет, что в глазах стреляет, звоните мне, не в больницу. Мне.

— Хорошо, — сказала мать. — Хорошо, Алекс.

Алиса на пороге обернулась. Постояла, поймав зрачками свет из прихожей, и я готов был поклясться, что она нашла меня на фоне машины.

— Мертвец. Я тебя вижу.

— И я вижу тебя, Морок. Завтра в десять я буду у тебя.

Третьим был Дэмион. Его дом стоял в приличном квартале, с ухоженным газоном и фонарём над крыльцом, и в окне первого этажа горел свет: ждали. Он вылез, вытащил сумку, потом наклонился к открытой двери.

— Алекс. Ты обещал помочь мне с моей тьмой.

— Помню, Отморозок, и мы будем её осаживать каждый день начиная с послезавтра. Это будет долгая история, но всё будет зависеть от тебя.

— Понял. — Он помолчал, держась за край двери. — И вот ещё. Ты сегодня сказал, что альтернатива называлась Бюро. — Он посмотрел на меня. — Ты в следующий раз, когда за тобой придут, скажи сразу, ладно? Не после. Я, конечно, не ректор Академии, но я тоже кое-что могу.

И захлопнул дверь раньше, чем я успел ответить.

Я сидел и смотрел на закрывшуюся дверь дома Кроссов, и в груди у меня было что-то тёплое и очень неудобное. С этим ощущением я в прошлой жизни справлялся плохо. В прошлой жизни у меня было мало людей, которые предлагали мне помощь, зная, что помочь не смогут.

Машина тронулась.

Я откинулся на спинку, прикидывая, как быстро доберусь до койки и сколько часов у меня есть до того, как надо будет вставать и заниматься глазами Алисы. Минут через пять поймал себя на том, что за окном не то.

Фонари кончились. Пошли деревья. Дорога шла вверх и забирала вправо, а мой дом был совсем в другой стороне, и вообще всё, что мне сегодня требовалось от этого мира, находилось на юге.

Мы ехали на север.

Я повернулся к Эйре.

Она сидела рядом, сложив руки на коленях, прямая, как на приёме, и смотрела вперёд с тем самым лицом, с каким её семья, надо думать, объявляет войну и сватает наследников.

— Дедушка приглашает тебя на ужин, — сказала Эйра. — Сегодня.

— Сейчас девять вечера.

— Он ужинает поздно. — Она чуть повернула голову. — И он сказал передать дословно, Алекс. «Скажи ему, что он не откажется».

Я посмотрел вперёд, на дорогу, где фары выхватывали из темноты сосны, и на затылок Вэй Чена, который вёл ровно, как вёл всё это время.

Значит, каждое слово, сказанное мной в этом салоне, было сказано человеку, который передаст его старику ровно через сорок минут. И значит, старый генерал, приглашая меня, уже знал, что я не откажусь, потому что человек, который весь день выкладывает свою версию для чужих ушей, идёт на такой ужин с большим интересом, чем на любой другой.

Хорошо сработано, дедушка Цао. По-моему, мы поладим.

— Не откажусь, — сказал я.