Выходя из портала после дуэли, я шел вместе с командой и мысленно вернулся в момент, когда мы получили свою законную победу на турнире.

Хант сказал бы, что перед боем надо спать, есть и не отсвечивать, и был бы прав ровно наполовину. Тело моё отдохнуло бы и в казарме, а вот команде требовалось другое. Мы весь турнир дрались, не щадя себя, и теперь им нужна была передышка. Если между этим и следующим не поставить хотя бы один вечер, за который никто не платит кровью, люди начинают ломаться в тишине. Это я усвоил ещё в прошлой жизни, на второй своей войне, которую вёл в качестве приграничного генерала. Тогда я потерял хорошего сотника не в бою, а через неделю после боя: он просто сел на койку в казарме и не встал. Праздник в полевых условиях — это не роскошь. Это профилактика.

Поэтому, когда Эйра сказала «вечером у нас дома, я распорядилась», я не стал спорить ни секунды.

Мы вернулись в Вэйхолл на исходе второго дня после финала, и город принял нас так, как принимают победителей, о которых успели прочитать в газетах: то есть никак. Четыреста тысяч душ жили своей жизнью, кофе стоил как мой обед за два дня, витрины горели тёплым светом, и никому на Медной улице или на Аллее славы не было дела до того, что где-то в двух часах езды подросток убивал матку в гнездовом ярусе. Хороший город, правильный. В таких городах живут те, ради кого мы лезем в разломы, и хорошо, что они не знают подробностей.

Ворота нам открыл дядя Вэй, и его холодный взгляд профессионального убийцы считал наше состояние.

Две недели назад этот человек вёз нас всех из Блэкфена в Вэйхолл на турнир, четыре часа по шоссе, и за четыре часа Лина вытянула из него рецепт маринованной редьки, историю про то, как он в молодости уронил в реку чей-то мотоцикл, и обещание научить её водить. Немолодой цинланец с добрым круглым лицом, мягким голосом и руками, по которым любой понимающий человек сразу видит, что доброта тут отдельно, а руки отдельно.

Прозвище у него было Вэй Удавка.

Мне его сказала Эйра, ещё в Блэкфене, и сказала так буднично, как сообщают, что дядя работает бухгалтером. В семье, где второго генерала зовут Цао Два Ножа, прозвища раздают по инструменту, и я, услышав это, сделал ровно один вывод и больше к нему не возвращался. Люди с таким инструментом не оставляют никаких следов на теле, кроме тех, что им нужны, не поднимают шума и работают в одиночку. Это не боец переднего края. Это то, что приходит к человеку домой.

По её словам, дедушка Цао приставил его к внучке четыре года назад, и все четыре года он возил её в школу, ждал у ворот, пока она войдёт в двери, и только потом уезжал. Я думал об этом иногда: старик отдал внучке свою собственную тень и оставил себя без неё, и никому в семье, включая саму Эйру, не пришло в голову назвать это подарком.

— Дядя Вэй! — Лина повисла у него на шее, как на родном. — Вы нас видели? По телевизору! Мы выиграли!

— Видел, — сказал Вэй Удавка своим мягким голосом, аккуратно её отстраняя. — Всю трансляцию видел. И повторы тоже. — Он поверх головы Лины посмотрел на Эйру и добавил по-цинлански одну короткую фразу.

Эйра ответила ему тоже на цинланском, и я успел заметить, что уши у неё покраснели.

— Что он сказал? — немедленно спросила Лина.

— Что мой прадед был бы доволен, — сказала Эйра.

Соврала, конечно. Точнее, недосказала: фраза была длиннее ответа. Но у каждой семьи есть слова, которые не выносят за порог, и лезть в них я не собирался. Мне было куда важнее, что внутри Эйра распрямилась и сбросила с себя лишний груз.

Я смотрел на это с интересом мастера, наблюдающего чужую работу. С самого первого дня в школе я видел, как наша ледяная королева ходила с прямой спиной по школьным коридорам и держала лицо на плацу, но здесь спина стала другой: не выпрямленной усилием, а поставленной с рождения. Прислуга кланялась ей так, как кланяются настоящей крови, а не купленному титулу, и она принимала эти поклоны, не замечая их, потому что не замечать поклоны — отдельный навык, которому учат с трёх лет.

Госпожа Чен, точнее, свободная госпожа Чен. Слуги тоже уже знали о её выходке, как и знали о том, что господин Цао гордится своей внучкой, а значит, и слуги должны гордиться госпожой.

— Комнаты на втором, по одной на каждого, — распорядилась она в холле. — Ешьте, спите, просите у слуг что угодно. Спортзал в подвале, но, Кросс, если я узнаю, что ты сегодня туда пошёл, я тебя закатаю в подвале этого дома.

— Понял, — сказал Дэмион с достоинством человека, который собирался.

Ужин накрыли в зале, выходящем во двор, и накрыли по-цинлански: низкие столы, много маленьких блюд, чайник, который кто-то из младших подливал так бесшумно, что его переставали замечать через четверть часа. Дед Эйры на ужин не приехал, он оставался в своей усадьбе в двух часах к северу от Блэкфена, и я подумал, что старик правильно выбрал: молодым нужен вечер без старших.

Дальше был тот самый вечер, ради которого я всё это затеял.

Лина съела столько, сколько по её комплекции физически не помещается, и объявила об этом залу дважды. Дэмион на третьей чаше рисового вина рассказал, как в двенадцать лет стащил у отца боевое копьё и застрял с ним в дверях, и рассказывал так плохо, что смеялись до слёз. Потом дядя Вэй молча принёс доску для вэйцзи, поставил перед ним и сел напротив, и Кросс сдался на сороковом ходу, после чего немедленно потребовал вторую партию, а я сделал себе заметку: старик играет сильнее, чем показывает, и проигрывает ровно настолько медленно, насколько нужно, чтобы противнику хотелось ещё.

Алиса сидела рядом с Дэмионом вплотную и, когда думала, что никто не смотрит, находила его руку и держала за мизинец. Смотрели все. Не сказал никто, потому что в этой команде выросли не идиоты.

А Эйра наконец-то искренне смеялась.

Вот это стоило дороже любого кубка. Я хорошо запомнил её поведение и за всё время видел на её лице светские улыбки, ледяные улыбки, боевые оскалы и один раз, три дня назад над лежащим Эшберном, злую молодую ненависть. Смеха я не видел ни разу. Оказалось, у неё смех как у нормального восемнадцатилетнего человека, немного громкий и совершенно неаристократический, и она сама от него смущалась и прикрывала рот ладонью.

Целитель во мне сделал заметку и убрал её в папку с хорошими новостями. Папка была слишком тонкая, и каждый новый лист шёл в ней на вес.

Лян Чен приехал к середине вечера.

Я услышал его раньше, чем увидел: дорогой одеколон, сандал с цитрусом, дошёл до зала за пару шагов до хозяина. Он вошёл в чёрной рубашке с закатанными рукавами, и по предплечьям его вились татуировки. Я вспомнил, как он целенаправленно сломал человека из спецотдела, и сейчас видел в нём совершенно другого человека.

Он двигался текуче, как вода, переливающаяся между прудами за окном, в которых плавали красивые жирные карпы, и я подумал, что этот дом умеет говорить о себе всеми способами сразу.

В руках у чемпиона подпольных боёв графства был букет пионов. Огромный, тяжёлый, тёмно-красный, из тех, что не покупают по дороге, а заказывают заранее и везут в холоде. В Небесной империи пионы были императорскими цветами и означали безмерное уважение и пожелание всех благ. Судя по взглядам слуг тут явно было, что-то похожее.

Он прошёл через весь зал, встал перед Эйрой и положил букет ей на руки без единого слова.

И улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, а не своей вечной острой улыбкой для чужаков. Эта была другая. Так улыбается человек, который два года смотрел, как его сестру продают в чужой дом, и ничего не мог сделать, потому что дела семьи решают старшие. И вот наконец его любимая сестрёнка смогла сама вырваться из оков, и он был искренне счастлив. Настолько, что ему было плевать на чужаков, что видят его истинное нутро.

— Какая же ты дура, сестрёнка, — сказал Лян нежно.

— Зато свободная дура.

— Да. Дядя кричал полчаса, давно я не слышал, чтобы твой отец так ругался. Я записал на телефон.

— Пришлёшь?

— Уже отправил. — Он сел рядом с ней, взял чашу и добавил, не переставая улыбаться: — Ты хоть понимаешь, что теперь ни один приличный дом графства к тебе не сунется?

— Понимаю, — сказала Эйра, и лицо у неё стало такое, что за столом сделалось тихо. — На это и рассчитывала, братец.

Лян засмеялся. По-настоящему, кажется, впервые за долгое время, потому что Эйра вздрогнула и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого узнали после долгой разлуки.

Меня он нашёл через час, когда вечер разошёлся по углам. Лина учила Алису играть в кости на щелбаны, Дэмион пытался это судить и проигрывал обеим, а мне надоел шум, и я вышел во двор, к пруду.

— Хороший вечер, Мертвец. — Лян встал рядом, тоже лицом к воде, и это была правильная постановка для серьёзного разговора: без стола, без лишних свидетелей, плечом к плечу. — Найдётся немного времени побеседовать?

— Для почтенного Ляна Чена, конечно, найдётся.

Карпы подошли к берегу, решив, что раз люди стоят у воды, значит, будут кормить. Лян достал плетёный сосуд и две пиалы, в которые тут же разлил вино, пододвинув одну мне. Я церемонно принял, и мы выпили по глотку, соблюдая обычай. Похоже, ему нужно было время для того, чтобы начать, и я ему его дал.

— Начну с благодарности, — сказал он. — Я знаю, что первый слот в финале был твой. По раскладу капитан ставит сильнейшего против сильнейшего, а сильнейшим у вас была не Эйра, но ты отдал ей этот слот.

— Она бы его взяла в любом случае.

— Она бы его выпрашивала, — поправил Лян. — Она и выпрашивала, я знаю. Разница между «выпросила» и «получила» для неё сейчас важнее, чем ты думаешь. — Он помолчал. — Я смотрел бой с гостевой трибуны, Доу. И смотрел не только на помост. Так на своего бойца тренеры не глядят. Так глядит человек, который поставил на кон собственную победу ради чужой.

Отвечать на это было нечего, и я не ответил.

— Семья Чен помнит такие вещи, — сказал он. — Но куда важнее, что лично я это помню. Поэтому дальше пойдёт не благодарность, а работа.

Вот теперь начиналось то, ради чего чемпион графства приехал с букетом.

— Барон Отто фон Крампф две недели собирает на тебя всё, до чего дотягивается. — Лян говорил ровно, без нажима, как зачитывают сводку. — Школьное дело. Медицинские заключения. Все записи боёв, какие нашлись, включая то, как ты дрался в Погребальном звоне с Костоломом. То, что ты умеешь работать в разных стилях, мне прекрасно известно, так что думай, как использовать его знания против него же. — Он сделал ещё один глоток вина. — Через третьи руки заходил к букмекерам за историей ставок на тебя и в Гильдию за твоим турнирным листом. Платил щедро и не торговался, а человек, который не торгуется, тратит не свои.

— Знаю, — сказал я.

Лян повернул голову.

— Знаешь?

— Предполагал. Теперь знаю. — Я смотрел на карпов. — Спасибо, Лян. Это стоит очень дорого, и я считаю, что мы квиты.

Он изучал меня ещё пару ударов сердца, и я почти услышал, как в его умной голове что-то щёлкнуло и встало на новое место. Умный мальчик. Опасный мальчик. В моём прошлом мире такие к тридцати годам либо командовали тайной службой, либо лежали в земле, и промежуточных вариантов судьба для них не предусматривала.

— Тогда второе, — сказал Лян. — И это уже не про барона.

— Слушаю.

— Ты теперь личный ученик Марка Вейла. Поздравлять не буду, надеюсь, ты и сам понимаешь, во что влез. — Он присел на бортик пруда. — Про Вейла в графстве знают мало, а в столице знают больше и говорят куда тише. Одну вещь я слышал от двух разных людей, между собой не связанных. Когда я слышу одно и то же от двоих, я начинаю считать это фактом.

— Говори.

— Двадцать с лишним лет назад у Вейла был покровитель. Герцог из старой знати, что стояла бок о бок с императорской династией, когда эта империя ковалась. — Имени он не назвал, и я оценил осторожность: имена во дворе не произносят. — Именно он вытащил безродного мечника наверх. Дал имя, дал место в жизни, дал первые ступени. Потом они разошлись, и разошлись громко, лет пятнадцать назад. С тех пор не общаются, не встречаются, а на приёмах садятся в разные концы залов.

— И?

— И Вейл до сих пор говорит о нём как о старшем. — Лян поднял на меня глаза. — Понимаешь, Доу? Не как о враге. Не как о человеке, с которым порвал. Как о старике, которого уважает. Те, кто действительно порвал, так не говорят. Те, кто действительно порвал, вообще стараются не говорить.

Я стоял и смотрел, как карпы толкаются у берега.

Ссора, которой верит всё графство и, возможно, большая часть столицы. Пятнадцать лет безупречной, публично зафиксированной вражды между покровителем и воспитанником. И уважение, которое воспитанник не смог спрятать за полтора десятка лет, потому что чувство к старшему прячется хуже всего остального.

В моём мире это называли разведённой парой. Двое стоят по разные стороны зала, все считают их врагами, и никому не приходит в голову, что через них проходит одна линия.

Чья это линия и куда она ведёт, я пока не знал. Я просто запомнил эту информацию, и кто знает, возможно, она спасёт мою шкуру в один прекрасный момент.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Чен?

Вопрос был обязательным. Не потому, что я не догадывался об ответе, а потому, что ответ на такой вопрос говорит о человеке больше, чем всё сказанное до него.

Лян ответил не сразу.

— Ты помог моей сестре, — сказал он наконец. — Я помогу тебе. Семья Чен всегда платит долги.

— Это правило или это ты?

— Это правило. — Он усмехнулся, и усмешка стала острой, как его ножи. — Но исполняю его я, и, когда дело касается её, я исполняю его щедро. Ты дал ей то, чего не дала родная семья. Значит, семья должна, а я в этой семье отвечаю за то, чтобы долги не гнили.

Он помолчал и добавил другим тоном, будто переложил разговор с одной полки на другую.

— И это только половина причины. Вторую половину я отдал тебе, когда ты победил Костолома, если ты помнишь.

Я помнил тяжёлую серебряную монету, которая всегда со мной, если я не в разломе. В Блэкфене носителей черепа было пятеро, и именно я стал пятым.

— Помню, — сказал я.

— Тогда ты понимаешь, кем я тебя записал. — Лян смотрел на воду. — Череп не дают за храбрость и не дают за деньги. Череп значит, что человек действительно что-то стоит в бою и держит рот закрытым. — Он повернулся ко мне, и в его лице появилось то самое, ради чего люди вроде него вообще встают по утрам. — А ещё череп значит, что рано или поздно мы с тобой встанем друг напротив друга. Такое правило, Доу. Все носители рано или поздно встречаются.

— Ты этого ждёшь.

— Я этого хочу, — сказал Улыбающийся Мясник просто. — Я чемпион графства четыре года. Четыре года я выхожу и знаю, чем всё кончится, ещё до гонга, и, поверь, это скучнее, чем звучит. А потом появляется мальчишка со сломанным ядром, который дерётся так, как дерутся люди, повидавшие много войн, и за несколько месяцев из мальчишки вырастает то, что готово убить в рукопашном бою людолова, у которого на счету уже есть один из носителей черепа.

Он снова улыбнулся своей фирменной улыбкой.

— Я не знаю, что ты такое, Доу. И не спрашиваю, у нас не спрашивают. Но однажды ты придёшь ко мне на ринг, и вот тогда мы оба узнаем много интересного. Поэтому мне выгодно, чтобы ты дожил. Победить тебя должен я, а не какой-то жирный барон с чужими деньгами. И я даже не уверен, что убью тебя.

Честно. До неприличия честно, и мне это понравилось.

Я знал эту породу. С такими можно строить дела на десятилетия и нельзя строить дружбу ни на день, но есть третье, редкое и надёжное: интерес хищника к хищнику. Такой интерес крепче приязни, потому что не зависит от настроения. Пока я расту, он будет мне помогать. В тот день, когда мы сойдёмся, он будет пытаться меня убить с полной отдачей и без всякой злости, а потом, если выживет, снова станет помогать.

В моём мире такие союзы называли волчьим родством и ценили выше клятв.

— Приду, — сказал я. — Не сейчас.

— Само собой, не сейчас. — Лян фыркнул. — Сейчас я тебя разберу за минуту, и мне будет неинтересно. Расти, Доу. Я подожду, у меня терпения на годы, как и у всех в моей семье.

— Тогда у меня встречный вопрос. — Я повернулся к нему. — Как семья отнесётся к тому, что она сделала?

Улыбка Ляна не изменилась, но что-то за ней подобралось.

— Её отец в бешенстве, — сказал он. — В настоящем, а не в показном. Эшберны при всех своих недостатках были входом в благородные дома, а он на этот вход потратил четыре года переговоров. Часть старейшин с ним заодно: старики считают, что девка опозорила семью при всём графстве, и говорят об этом громко.

— А другая часть?

— А другая часть боится дедушку Цао. — Лян произнёс это с явным удовольствием. — Дед был против свадьбы с самого начала, Доу. С первого дня, ещё до того, как её объявили. Он сказал тогда одну фразу, я её запомнил: «Мы не отдаём своих в дом, где их будут считать вложением». Тот спор он проиграл, потому что старейшины были за, а он тогда ещё не объявлял войну от имени семьи. Теперь объявил, а Эйра доказала, что у неё есть шанс получить личное дворянство.

— То есть за спиной у Эйры стоит второй генерал.

— За спиной у Эйры стоят второй генерал и всё боевое крыло, — сказал Лян, и в голосе его впервые за разговор не осталось ни улыбки, ни игры. — Боевое крыло под моим руководством. Кто хочет объяснить моей сестре, как ей следовало поступить, тот сначала объясняет это мне. Когда обсуждали её помолвку, у меня ещё не было влияния, теперь оно есть.

Он помолчал и добавил, глядя в тёмную воду:

— Пусть кричат. Дядя покричит и посчитает, он всегда считает, это его лучшее качество и худшее одновременно. Через месяц он сообразит, что после произошедшего за Эйру станут сватать по-другому: не как денежное вложение нашей семьи, а как самостоятельную силу. И тогда он объявит, что всегда её поддерживал. — Лян снова улыбнулся. — Такая у нас семья, Доу. Уродливая, но живучая.

— Значит, она в безопасности.

— Она в безопасности. — Он поднялся с бортика. — И теперь она свободна. Впервые за восемнадцать лет может ковать свою судьбу сама, а не по чужому договору, и это, знаешь ли, страшнее любой свадьбы. Свобода — штука тяжёлая. Немногие её выдерживают.

— Она выдержит.

— Знаю, — сказал Лян. — Иначе я привёз бы не пионы.

Он ушёл первым, и одеколон его ушёл позже, чем он сам.

Я постоял ещё немного у воды и, достав телефон, написал:

«Я соскучился. Ставь на смерть барона, а то моя женщина тратит слишком много денег за ужином».