Мира уснула почти мгновенно, а я занялся вечным ритуалом практиков. Стоило мне сесть в позу лотоса, как глаза закрылись сами собой, и я погрузился внутрь себя. Там, где когда-то давно блестела мертвенно-зелёным светом шипастая звезда, которую я назвал чёрным солнцем, теперь находилось нечто. Да, именно так — нечто, более правильного названия этому я не мог дать. Не знаю, каким образом, но после инициации это стало больше всего походить на пробуждённое ядро нормального практика, только из него торчали острые, как бритва, шипы, а внутри плескалась жуткая смесь из трёх стихий, покрытая плёнкой ядовитой зелени некротики. И на этот коктейль я смотрел словно зачарованный.

Яркий, обжигающий свет — лучшая стихия для целительства. В прошлой жизни у меня его не было, и мне приходилось пользоваться тем, что есть, но, как говорил старик Гэ, стихия — это десятое дело, куда важнее умение и понимание человеческого организма. Сколько пленников и заключённых отдали Небу свои жизни, чтобы ученики этого пьянчуги познали тайны жизни и смерти. Я читал истории этого мира и понимал, почему их медицина так слаба. Они просто слишком гуманны. В моём мире это слово выглядело бы ругательством. «Чтобы спасать жизни, нужно понимать, как работает организм», — говорил старик и последовательно вскрывал преступника заживо, чтобы его ученик видел, как и почему происходит повреждение. Если пленник умирал, то ученику полагалось тридцать палок. Старик был жесток, но как же много он знал и умел, пусть Небо дарует ему успешное перерождение. Ученика после палок должен был лечить другой ученик, и если его выздоровление шло слишком медленно, то наказание получал уже другой ученик. Именно в такую жуткую для местных школу исцеления и попал бывший раб, а в тот момент уже признанный военный лекарь, отправленный сюда для дополнительного обучения за спасение жизни имперского генерала.

Густой туман астрала клубился, то сгущаясь, то распадаясь на невидимые нити. Великое Небо, боюсь даже представить, что бы я делал, не обладая в этом теле его могуществом. Духи окружают нас, и то, что большая часть их не видит, — это лишь их проблемы. Рядом с ядром огненным сгустком плавала душа Райса. Ничего, пройдёт время, и у меня вновь будут легионы рабов и тысячи слуг. В голове тут же возникла мысль-картинка, что над всеми этими сонмами духов будет возвышаться новый великий крысиный король. Как скажешь, Тень, как скажешь, но пока ты слишком слаб. Ответом на эту мысль был упрёк, что я слишком редко даю ему возможность охоты и его горло уже пересохло без свежей крови. Будет тебе кровь, маленький убийца, но не сейчас.

На самом дне располагалась кровь, и я до сих пор не понял, как вообще это возможно. Что же за чудовища эти Пен-Искары, если их линия приняла кровь как стихию? В моём прошлом мире лишь последователи демонических культов использовали её как энергию, ну и такие еретики, как я. Мне всегда было плевать на то, какими методами достигать своих целей, но сейчас до меня дошло осознание, что старые уроки шамана всё равно крепко въелись в моё сознание, раз я с такой опаской гляжу на эту стихию.

Цикл за циклом я гонял энергию по каналам, продолжая их укреплять и совершенствовать. Сильное ядро — это прекрасно, но какой от него толк, если ты не можешь быстро воспользоваться этой энергией, и именно для этого у тебя должны быть укреплены каналы. Практики, что я использовал, губительны для нормальных людей, но когда ты целитель, то все эти микротравмы залечиваются на автомате. Да, это потеря энергии в моменте, но это делает тебя куда опаснее, когда придёт время.

Открыв глаза, я встал и начал разминку тела. Ты можешь быть великим практиком, но если у тебя слабое тело, то даже с лучшими каналами ты просто не выдержишь нагрузку. Да, можно стабилизироваться, но это опять же трата энергии. Именно поэтому в Небесной империи каждый практик занимался боевыми искусствами, укрепляя собственное тело и дух.

Первые полчаса я прорабатывал суставы и связки, сохраняя правильное дыхание. Если ты не умеешь дышать, ты умрёшь. Так говорили мне, когда впервые допустили к тренировкам на приграничной заставе. Дыхание — жизнь, говорили мне в столичной академии, обучая секретным техникам. Как же они правы. Кислород насыщает кровь и заставляет наше тело работать как надо. Чем больше ты сражаешься, тем больше нужно кислорода, и если ты не сможешь дышать, то умрёшь. Мастера воздуха, умеющие перехватывать контроль дыхания, всегда считались опаснейшими противниками, но сейчас меня интересовала лишь база.

Начинающий обучаться боевым искусствам вечно хочет обучиться секретным приёмам, но куда важнее база. Как ты дышишь, как ты стоишь, как ты ходишь — и лишь потом всё остальное.

Мой стиль — это жуткая смесь разных техник, адаптированных под моё прошлое тело, и сейчас мне нужно переложить его на эту базу. Чем я и занимался, двигаясь медленно, на четверть скорости. Полностью контролируя каждую мышцу, каждое движение. Тело должно знать каждое движение и ощущать, как оно делается. Лишь тогда ты будешь по-настоящему эффективен. Научить сражаться бойца займёт полгода при хорошем тренере, но стать воином — значит отдаться этому пути навечно. И я слишком далеко зашёл по этому пути, чтобы свернуть на удобную дорожку бойца.

Тело работало плохо.

Не хуже обычного, а плохо в том смысле, в каком мне говорил старик Чен: техника проходила правильно, а сустав под ней не держал. Локоть шёл верно, плечо за ним не успевало. Колено вставало куда надо, таз опаздывал на четверть удара сердца. Восемнадцатилетнее тело честно делало всё, что умело, и упиралось в потолок, которого у моего прежнего не было.

Восемьдесят три килограмма, а мне нужно девяносто подготовленных мышц, чтобы каждое движение было идеальным. Ничего, год — и я смогу сражаться в полную силу этого тела. Пять — и я смогу прийти к пику формы.

Я работал над каждым движением и думал. Мои мысли крутились не вокруг моего состояния, работать без задействия мыслей я умел всегда. Меня занимали мысли о Германе Айронфесте.

Человек, который отдал приказ на то, чтобы сломать парню из приюта ядро, и отправил на дело своих доверенных людей. Не верю, что он не искал причин почему. Но уверен, что у него нет тех данных, которые Гвендолин оставила мне. Клянусь Небом, самым логичным образом выглядит, что кто-то очень богатый узнал, что Алекс Доу и Алистер Пен-Искар — один человек, или же предполагал это. Уверен, что Мира уже пришла к тем же мыслям, но как неодарённая она не знает многих аспектов. У старых родов существует множество ритуалов, и большая часть из них основана на энергетических слепках. Старая кровь, что сильна, будет искать своих, а если у этой крови есть ограничение на потомков, то каждый из них становится ещё ценнее. Нет, старик, пока я не стану сильнее, мне нет смысла раскрываться тебе. Ты просто сожрёшь меня. А если учесть, кто я такой и что за гость живёт в моём ядре, то Серый Совет может показаться милыми ребятами в сравнении с этим повелителем духов.

Мысли снова вернулись к Кайзеру. Этот человек придумал, как заставить своего врага охотиться на меня. Небо, а он хорош. Действительно хорош, пожалуй, на его месте я бы сработал так же. Ничего личного, разумеется. Только голый расчёт. Проблема для этого ветерана в том, что я тоже делал такие расчёты, и опыта в этом у меня намного больше. Всё-таки этот мир куда добрее моего.

Шаг вперёд, локоть, словно топор, бьёт в висок невидимому противнику, проламывая чужой блок. Второй локоть сечёт снизу. Захват затылка — и тут же вход в жёсткий клинч, чтобы тяжёлые удары коленей сломали невидимке рёбра. Один удар, второй, третий. Разорвать дистанцию и тут же пробить лоу, чтобы вновь войти в ближний бой.

Я не успел прожить в этом мире и года, а уже нажил врагов. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, то Кайзер не враг Линь Ша, а лишь жертва стечения обстоятельств, что не помешает мне забрать его жизнь. Личный враг у меня лишь один, и имя его — Вернер Штайнер. Нельзя трогать то, что дорого тигру, если хочешь долго жить.

Я вспомнил взгляд Миры, когда человек этого ублюдка хотел отрезать ей палец. «Ничего личного», — сказал он тогда, вот только для меня эта женщина — очень личное. Я поклялся Небом, что заберу голову Вернера Штайнера, и я это сделаю, сколько бы времени мне ни потребовалось.

Теперь к этому добавлялась и охота за моей головой.

Новый захват, уже за шею двумя руками, где локти контролируют чужие руки. Рывок. Удар коленом. Ещё раз и ещё.

Небо, как же хорошо, что я смогу отомстить этому выродку сразу по двум причинам. Люблю эффективные решения. Только делать это надо аккуратно, на текущий момент я слишком слаб, чтобы сражаться с организацией.

Я остановился посреди комнаты, дыша ровно и глядя в стену.

Вот тут была разница между Линь Ша и тем щенком, которым меня иногда считают. Щенок бы поехал прямо из Блэкфена. Взял бы Лао Бая, доехал до столицы провинции, нашёл усадьбу и полез внутрь, и его бы там убили — не Штайнер лично, а охранники на воротах, потому что D+ — это всего лишь D+.

Поэтому я не поеду.

Я буду выяснять. Где живёт, с кем спит, кто ему готовит, где хранит деньги, кто его люди, у кого из них долги, кто из них его ненавидит и кому он однажды не заплатил. Полгода, год, два — сколько понадобится.

А потом однажды всё сложится, и Вернер Штайнер умрёт от чего-нибудь очень естественного, и никто в целом графстве не свяжет это со стипендиатом из Академии.

У меня большой опыт, когда дело касается мести.

Кайзер тоже никуда не денется. Но с Кайзером сложнее: с Кайзером у меня разговор ещё не окончен, и, если совсем честно, я пока не решил, чем именно этот разговор кончится. Хотя нет, закончится он смертью Кайзера, вопрос лишь в том, как именно он умрёт.

Скользнуть вперёд — и кулак раскрывается в тигриную лапу, что ломает чужое лицо. Пальцы превращаются в копьё и бьют точно в низ грудины, чтобы раскрыться и взять ещё бьющееся сердце врага.

Любой, кто станет моим врагом, рано или поздно умрёт.

— Ты страшный, когда так делаешь, — сказала Мира от двери.

Она стояла в проёме, растрёпанная после сна, и смотрела на меня так, как смотрят на знакомую вещь, повернувшуюся неожиданной стороной.

— Как делаю?

— Медленно. — Она подошла со спины и прижалась ко мне. — Когда ты дерёшься быстро, ты просто дерёшься. А когда медленно — видно, что ты это уже делал. Много раз. Очень много раз и видно, что это не просто уличная техника. За каждым из этих движений стоит школа.

— Ты слишком много знаешь для хакера.

— Ты забываешь, кем был мой отец, — сказала Мира и отстранилась, чем я тут же воспользовался, чтобы её схватить.

Из постели мы выбрались лишь через пару часов, наверстывая те дни, когда были в разлуке. Завтрак, который одновременно был обедом, новая порция кофе после душа — и вот мы уже мчимся к заброшенному военному аэродрому, который лежал в двадцати минутах к северо-востоку от города, за старой промзоной и полем, и Мира привезла меня туда голосом в шлеме, потому что маршрут знала, а я нет.

— Военный, — говорила она, обнимая меня сзади. — Закрыли лет двенадцать назад, когда перенесли базу. Полоса осталась, ограждение снесли на металл, охраны нет. Иногда там гоняют, полиция знает и не ездит, потому что это не их земля и им не платят.

— Ты откуда знаешь?

— Натыкалась, когда искала информацию по одному заказу.

Больше она ничего не сказала, а я не стал спрашивать.

Ехать при ней было отдельное удовольствие.

Гремлин сделал заднее место под неё, не видя её толком — прикинул на глаз, потом дважды перегнул кронштейны, — и попал так, что мне становилось не по себе от точности. Она села, поставила ноги, взялась и через десять минут уже не держалась за меня, а держалась за машину, как держатся люди, которым это нравится.

На третьем повороте я услышал в шлеме её смех.

— Ещё! — сказала Мира.

Я добавил скорости и кайфовал от скорости и тепла тела женщины, обнимающей меня сзади, когда почувствовал, что мы не одни.

Их было четверо, и они догнали нас километра за три до поворота на аэродром.

Хорошие машины, дорогие. Один я узнал — это был Шиноби Гатана, а вот три других были мне неизвестны. Шиноби пролетел мимо нас на полной скорости, я успел лишь заметить, что водитель обладал стройной женской фигуркой.

А тройка преследователей безнадёжно отставала от неё и, похоже, увидела новую жертву для развлечения. Первый обошёл нас справа и сбросил скорость перед носом.

Второй прошёл слева и вильнул, пытаясь меня толкнуть, но не рискнул приблизиться слишком близко.

Третий выродок оказался смелее и жестом показал, что мы слишком медленные. Похоже, их никто не учил, что вежливость — это залог долгой жизни.

Хотя сейчас мне всё это было безразлично. Но сзади меня сидела женщина, которая сжала свои руки сильнее. Они её напугали и должны были за это заплатить. Мира наклонилась вперёд, обняла крепче и сказала мне в шлем два слова.

— Порви их.

Как же прекрасно, когда у нас совпадают желания. Я переключил режим.

Гремлин говорил про два: «Улица» на сто шестьдесят и «Полный» на все двести сорок. Он говорил, что первый месяц надо ездить на «Улице», и говорил это не как совет.

Полторы недели — это же почти месяц?

Дорога впереди шла прямая, ровная, с хорошим покрытием, километра на четыре, и тройка «весёлых» ребят как раз разошлась по ней веером, довольная собой.

То, что произошло дальше, они будут помнить ещё долго.

Двести сорок сил на двести двенадцать килограммов — это не «быстро». Это другая физика. Мир сузился до полосы асфальта, свист компрессора поднялся выше баса, и я прошёл мимо урода, показавшего мне, что я тормоз, так, что он мотнул рулём.

Дальше первые двое. Оба сразу. Между ними, потому что справа обочина, а слева встречная.

Потом я отпустил себя, и Лао Бай взревел ещё сильнее, а за моей спиной Мира кричала от восторга.

У здания аэродрома уже была стайка мотоциклов, среди которых я срисовал девушку на Гатане, что обогнала нас. Аккуратно сбросив скорость, я затормозил, а через полминуты подъехала эта троица.

Первый тут же сбросил шлем, и я увидел бритоголового парня лет двадцати пяти, который ринулся ко мне со словами:

— Тебе хана, урод…