Я проснулся в начале шестого и понял, что рядом никого нет.

Тело сообщило об этом раньше сознания: тепла справа не было, одеяло с той стороны откинуто, матрас держит форму. Обычная сводка, которую мой организм выдаёт автоматически, ещё до того, как открылись глаза.

А вот дальше сводка кончилась, и меня это изрядно удивило.

Я лежал и слушал себя, и в себе не находил ничего. Ни толчка под рёбра, ни собранных плеч, ни того холодного укола, с которого начинается любое пробуждение в чужом доме, где кто-то не спит.

Сколько я себя помню, моё пробуждение происходило иначе.

В казармах, в лазаретных пристройках, в гостевых павильонах сект и в собственных покоях, где охрана стояла за дверью и всё равно ничего не значила, я открывал глаза одинаково: с готовностью в любой момент начать действовать. Тело сначала выясняло, кто в комнате и что у него в руках, и только потом разрешало себе понять, что уже утро.

Сейчас же Мира сидела в трёх шагах от меня, спиной, за столом у окна, и я на неё даже не среагировал.

Занятное наблюдение. Крайне занятное.

Я приподнялся на локте и осмотрелся.

Она сидела на стуле, поджав под себя одну ногу, совершенно обнажённая, если не считать пледа, сползшего с плеч до поясницы. Медные волосы забраны наспех карандашом. Экран ноутбука подсвечивал ей лицо снизу, и в этом свете были видны и рабочая складка между бровями, и то, что линзы она так и не надела.

На столе стояли две пустые чашки с тёмными подтёками. Значит, встала часа два назад, и я при этом не проснулся. Очень занятное наблюдение.

Я лежал, смотрел ей в спину и разбирался с собственным телом, как разбираются с прибором, показавшим странное значение.

Ошибки не было. Оно действительно не считало её угрозой. Не «оценило и признало безопасной» — это делается за долю секунды и оставляет след как в сознании, так и в подсознании. Оно просто не проводило проверку. Вообще. Как не проводит её на собственную руку.

И это мой организм, который знает, что за мной охотятся и сколько мертвецов на моём счету. И вот я лежу в съёмной квартире за рекой, а моё тело считает чужую женщину частью меня.

Я усмехнулся про себя.

Ну, здравствуй, старость. Или как это ещё назвать?

Клянусь Небом, она даже не шелохнулась, когда я поднялся и отправился на кухню варить ей новую порцию её горькой гадости. Её мозг аналитика, похоже, так же воспринимал меня как часть себя и попросту не реагировал, словно я не был раздражителем, и это тоже было очень интересно.

Кофе я варил по её любимому рецепту. Сам я эту дрянь не пью. В моём мире её не было вовсе, и первые полгода здесь я искренне не понимал, зачем взрослые люди с утра добровольно глотают горькую чёрную воду, от которой у них потом трясутся руки. Целитель во мне до сих пор считает это лёгкой формой самоотравления, и целитель, между прочим, прав, но какая разница, если моя женщина любит эту гадость и ей от неё лучше? Часть моих отваров тоже ядовита, но они мне полезны, так что я тихонько налил воды и улыбнулся, открывая банку с кофе. Почти уверен, что на её дне всё так же лежит флешка с посмертной запиской, как в тот раз. Небо, в прошлой жизни я не воспринимал неодарённых как равных, а тут всё стало по-другому. Так что эта красивая женщина заслужила свою законную порцию кофе.

Помол самый мелкий, почти в пыль. Холодная вода, щепоть соли на дно. Малый огонь, и от турки не отходить. Снять при первой пене, дать осесть, вернуть на восемь секунд, снять снова — и так три раза, потому что она считает, что лишь три подъёма дают правильную плотность.

Я до сих пор не понимаю, чем её кофе отличается от любого другого, на мой взгляд, такая же гадость, но для её вкуса он отличается, а остальное мне не так важно. Я поставил чашку рядом с ноутбуком, и лишь тогда она на меня отреагировала.

— Спасибо, — сказала Мира машинально, не отрываясь от экрана, взяла, отпила и только потом моргнула. — О.

— Доброе утро.

— Ты давно встал?

— Минут двадцать уже как.

— И сварил мне кофе? Чудо, а не мужчина.

— Я ещё и в постели хорош.

Она улыбнулась, сделала глоток обжигающей чёрной жижи и ответила:

— Истинная правда, а ещё красив, как молодой бог.

Она наконец полностью повернулась ко мне, и я увидел, как качнулась её роскошная грудь. Небо, все мои мысли тут же ушли в горизонтальную плоскость, но её глаза, красные от недосыпа и сидения перед экраном, тут же заставили…

— Ты чего не спишь, красотка? — спросил я.

Мира отпила ещё и поставила чашку.

— Я не могла уснуть, — сказала она ровно, но под этой ровностью ощущалась целая буря эмоций, — потому что моего парня за такой короткий промежуток времени пытались убить уже дважды. И я лежала рядом с ним и думала об этом, а потом надоело думать лёжа.

Я сел на второй стул.

— И что надумала?

— Меня хорошо учили в спецучилище. Никто ничего просто так не делает. Тем более два покушения. — Она развернула ноутбук ко мне, показала пару десятков страниц с какими-то непонятными сайтами. — Слушай внимательно, Алекс Доу. Я всю ночь разбирала то, что мы вчера набросали за вином, и у меня получилась картина, которая мне не нравится. Крайне не нравится, но уверена, что любой из моих преподавателей подтвердит, что я права. С чего бы начать?

— Начни с самого главного.

— Главное в этом деле — заказчик. — Мира подобрала под себя вторую ногу, и зверь внутри меня зарычал от удовольствия, что эта женщина моя. — И это Вернер Штайнер. Я даю девяносто девять процентов.

— Вчера ты говорила «версия».

— Вчера у меня было три часа и бутылка вина. Сегодня у меня была бессонная ночь и куча перелопаченной информации. — Она пожала плечами, и плед окончательно сполз. Она увидела мой хищный взгляд и, хитро улыбнувшись, помахала пальцем, показывая, что сейчас не время. — Я проверила три вещи, которые проверяются без риска. Первое: где Крампф брал деньги последние два года. Второе: кто в графстве вообще способен разговаривать с лицензированным охотником на людей не через посредника. И третье: у кого в столице сидят люди, которые могли обеспечить твоему покойному журналисту аккредитацию прессы за неделю.

— И везде Штайнер.

— Везде Штайнер. — Она подняла палец. — Не как факт, а как единственное имя, которое стоит во всех трёх списках сразу. Остальные — в одном, максимум в двух.

Я взял стакан с тёплой водой.

Всё, что она говорила, было идеально сделанной работой, и работу эту она сделала за ночь голышом за кухонным столом в съёмной квартире, потому что не смогла уснуть.

В прошлой жизни я тратил бюджеты небольшой провинции на содержание отделов аналитики, которые работали куда медленнее.

— Хорошо, — сказал я. — Примем за данность, что заказчик — Штайнер. Что дальше?

— Дальше самое интересное, и вот тут я хочу, чтобы ты слушал внимательно. — Мира отставила чашку. — Штайнер — тварь, но тварь конкретная. Ему нужна причина. Он не заказывает восемнадцатилетних сирот из приюта просто так, у него есть дела покрупнее, и до этой весны ты в его мире не существовал.

— Существовал. Поздней осенью, когда его люди украли тебя у меня. — Я старался говорить спокойно, но все равно из моего горла вырвался глухой рык, от которого Мира вздрогнула.

— Существовал некто, кто устроил резню на одной из его точек, — не согласилась она. — Только он до сих пор не знает, что тот человек в подвале — твоих рук дело. Я проверяла. Никакого расследования по нему не было, тело списали на разборки, и, честно говоря, я думаю, они там до сих пор считают, что проблема была в стихийно открывшемся разломе.

— Тогда всё становится намного интереснее.

— Именно, Алекс. — Мира подалась вперёд, и её грудь соблазнительно качнулась. Небо, это настоящее испытание, когда с тобой разговаривает о важных вещах такая очаровательная таньцзы. — А значит, кто-то ему на тебя показал. Назвал имя, объяснил, кто ты и почему тобой стоит заняться. И вот тут, Алекс, у меня получилось ровно два варианта.

Я поставил пустой стакан, и моё сознание тут же очистилось от всех мыслей о постельных утехах. Секс — это прекрасно, но знать, кого ты должен убить, всегда важнее.

— Слушаю тебя очень внимательно.

— Первый вариант тебе очень не понравится, но это твой приятель Дэмион Кросс.

Я ничего не сказал, лишь чуть наклонил голову набок, но Мира и не ждала моей реакции, а спокойно продолжила раскрывать свою версию:

— Он работал на Кайзера, — продолжила она. — Он знает про тебя больше всех в турнирной команде. Он был вместе с тобой, когда вы меня вытаскивали, и знал, почему ты так делаешь. А значит, он в курсе твоих способностей, твоих связей, твоих слабых мест. Из всех, кто тебя окружает, кроме меня, он единственный, кто может рассказать другому человеку о тебе почти целиком.

— Тебя мы отметаем сразу, ты была не в курсе части моментов. Значит, второй вариант — Волки?

— Нет. — Она качнула головой. — Волки тоже отпадают.

— Почему? У них тоже хватает знаний.

— Потому что о том, кто их навёл на усадьбу Штайнера, знала только верхушка. Клык, Молот и Гремлин. — Мира загнула палец. — А верхушка Стальных Волков ненавидит Искру и всё, что с ней связано, всей своей ветеранской душой. Штайнер для них цель, а не деловой партнёр. Они не то что не сдадут — они с ним разговаривать не станут, даже если он приедет с деньгами в чемодане.

Хорошо. Приятно, когда чужой анализ подтверждает твой собственный.

— Тогда кто второй? — спросил я.

— Кайзер.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Мира. Они враждуют. Кайзер окончательно отжал у Штайнера Блэкфен и весь восточный край графства.

— Именно, — сказала Мира.

И улыбнулась так, как улыбается человек, который дошёл до этой мысли часа три назад и с тех пор ждал возможности её произнести.

— Смотри, — сказала она. — Давай я разложу тебе твою собственную историю по датам, а ты просто послушай.

— Раскладывай.

— Лето. Тебе ломают ядро. Заказ отдан Кайзеру, исполняют его люди. Ты должен был сдохнуть. — Она загибала свои изящные пальцы. — Осень. Ты не сдох, и Лидия отправляет к тебе на квартиру Давида и Ингрид, но тебя там не было, а потом ты оказался на неудобной территории, а Давид погиб. Его убил ты, я ведь права?

— Я. Не вижу смысла скрывать это от тебя. Нож, которым я пользуюсь, взят у него как трофей.

— Я читала полицейские отчёты, Алекс. — Она посмотрела на меня очень внимательно.

— И что? Боишься того, с кем связалась?

Ответом мне была горькая усмешка, а потом она потянулась ко мне и нежно поцеловала. Отстранившись, она начала говорить:

— Когда ты сказал, кто ты такой, я всё поняла. Давид, Ингрид, Райс — значит, остались Лидия и Кайзер, ведь Дэмиона ты вывел из этого круга. Пен-Искары — одни из любимых детей Королевы Ужасов, и раз их кровь течёт в твоих жилах, то ты не остановишься, пока не отомстишь. В Приграничье ходят легенды о твоём деде. Когда Старый Коннал вступает в битву, те, кто должен умереть, слышат плач прекрасных дев. В его копье заперты баньши, что предвещают смерть. Ты правда Алекс Доу, а не древний Искар, что решил занять тело потомка? Слишком уж ты отличаешься от парня, которому всего восемнадцать.

— Слишком хорош в постели?

— Алекс! Я серьёзно!

— Я тоже.

Мои губы искривились в ухмылке, а я поднял руку и начал декламировать:

— Клянусь Светом, что я не древний Искар, что занял тело своего потомка. Довольна?

Она улыбнулась и кивнула, а в моей голове пронеслась мысль, что плевал я на клятвы Светом, но, с другой стороны, я действительно не Искар.

— Довольна. Хотя, зная, откуда ты, предпочла бы клятву Триединой, о кровь вересковых холмов.

— Могу поклясться и ей.

Я смотрел на неё с усмешкой, а внутри восхищался её умом и проницательностью.

— Мы и так отвлеклись. Слушай дальше. Когда ты пробился в финалисты школьного турнира, Кайзер отдал новый, второй приказ. На этот раз тебя должен убить Райс, а Дэмион его прикрыть и все это во время инициации, что означает очень узкое окно воздействия.

— Тоже не вышло.

— Тоже не вышло. Райс лежит в земле, и это, между прочим, очередной провал, и опять он связан с тобой. — Мира подняла третий палец. — Параллельно Кайзер увязает в войне со Штайнером по уши, теряет людей, чуть не теряет Лидию. И вот теперь самое главное. В апреле ты уезжаешь на турнир графства.

Я молчал и уже видел, куда она ведёт, и мне это очень не нравилось.

— А заказ на тебя, — сказала Мира, — уверена, никуда не делся. Почему он вообще существует, у меня есть предположение, но это потом. Сроки идут, заказ отработать надо, иначе это потеря репутации и, возможно, жизни, если я правильно понимаю, почему пришёл заказ. И ты при этом уезжаешь в столицу графства, где проходит турнир.

— Которая территория Штайнера.

— Которая, — сказала она, — территория Штайнера.

Я откинулся на спинку стула.

Вот теперь всё сходилось, и сходилось так гладко, что становилось противно.

Герман Айронфест далеко не идиот. Он профессионал, и он очень похож на меня прошлого, что вызывает у меня уважение, но не отменяет желание вырезать ему сердце.

Взять меня в Блэкфене он больше не мог: я уехал.

Взять меня в Вэйхолле он тем более не мог: чужой город, чужая земля, а он там никто.

Зато на этой земле сидел человек, у которого есть люди, деньги, время и очень много причин желать Герману Айронфесту плохого.

— Он не мог меня убить, — сказал я медленно, — поэтому он меня подарил.

— Скорее он тебя продал — через кого-то, кто вхож к Штайнеру, — поправила меня Мира. — Слил цель врагу. Красиво, кстати, я даже уважаю. Если ты умираешь — заказ формально закрыт, деньги отработаны, и руки чистые, потому что убивал не он. Если ты выживаешь — Штайнер теряет людей на тебе, а Кайзер сидит в стороне и думает, как правильнее поступить, тем самым получая время на размышление и одновременно показывая заказчику, что работа идёт.

— И в обоих случаях он выигрывает.

Она кивнула, и мы замолчали. Мира медленно допивала уже остывший кофе.

— Значит, два варианта, — сказал я наконец. — Кросс или Кайзер.

— Два, но если считать по-честному, то Кросс отпадает почти сразу. — Мира глотком допила остывший кофе. — Спроси себя: что он с этого имеет? Ничего. Ноль без палочки. Он спрыгнул с крючка Кайзера и вытащил свою сестру благодаря тебе. Он получил стипендию и, значит, может пытаться получить дворянство, не давая вассальную клятву. Он явно амбициозный парень, и, сдав тебя, он теряет единственного человека, который может его вытащить, и получает взамен… что? Деньги? Не думаю, что Штайнер заплатит за тебя много. Свободу? Он её уже получил.

— Он мог сделать это раньше.

— Мог, — согласилась она. — Но тогда бы за тобой пришли зимой, а не в мае. Даты не бьются, Алекс.

Я кивнул.

Даты действительно не бились, и это было главным аргументом. Эмоции в таких расчётах — последнее дело: за годы жизни меня предавали лишь те люди, которым я это позволял. Так что Отморозок отметается.

— Кайзер, — сказал я.

— Кайзер, — подтвердила Мира. — Девяносто процентов. Оставшиеся десять я оставляю на то, что мы оба чего-то не знаем.

— А теперь я посплю, — объявила Мира. — Часов до одиннадцати. Потом ты покатаешь меня на своём звере.

Увидев мою плотоядную ухмылку, она тут же произнесла:

— Алекс Доу! На том, который припаркован внизу. — Она встала. — А не на том, о котором ты сейчас подумал. Про первую мысль поговорим когда я проснусь…