Есть во всех мирах то что я ненавижу больше чем бессмысленная жестокость и пороки и имя ему бюрократия. По моим расчетам я должен был быть в столице графства в обед, реальность оказалось куда более жестокой. Больше половины дня мне пришлось потратить на всякую муть вроде подписания обходных листов, сдачу книг в библиотеки и сверка всех необходимых документов. Прочитать и подписать кучу бланков, ведь я не просто ученик, а приютский и отчетностей по таким как я намного больше.

В отличие от всей этой бумажной волокиты флигель я сдавал двадцать минут.

Собирать было почти нечего. Травы в короб, короб в сумку, нож и иглы разместились на своих законных местах, а из одежды оставил лишь белье и пару футболок, которые убрал в рюкзак. Все остальное на свалку, с момента моего заселения я набрал еще несколько килограмм мышечной массы и теперь при росте метр восемьдесят пять у Алекса Доу вес стал восемьдесят три килограмма. Уже неплохо, но мне станет комфортнее когда мяса на этих костях нарастет побольше. Хотя бы до девяносто килограмм. С этими мыслями я осмотрел комнату и ухмыльнулся. Всё, что я нажил за здешнюю жизнь, уместилось в небольшую сумку и обычный рюкзак.

Манекен остался стоять внизу. Я подошёл, положил ладонь на глиняное плечо и усилием воли подплавил черты лица. Незачем кому-то знать, что кто-то отрабатывает техники на конкретном человеке. Когда выродок сдохнет, лишние следы нам совершенно ни к чему.

Исправленное лицо равнодушно смотрело в стену, а я улыбнулся и подумал, что он никуда не денется, как только Алиса будет готова ее месть свершится, а потом к нему приду уже я.

Хант ждал во дворе, привалившись к стене у входа, и курил свои вонючие сигарет.

— Всё?

— Всё. — Я отдал ему ключи.

Он взял их и посмотрел на связку так, как смотрят на вещь, которую отдавали кому-то и получают обратно, — с той короткой заминкой, которая бывает у людей, отмечающих для себя окончание периода.

— Маловато вещей для парня с таким мотоциклом, не находишь? — Вроде простой вопрос, а с другой стороны если такой мотоцикл оплачивать деньгами, то получится, что мне подарили почти годовой доход работяги выше среднего.

— Это подарок от товарищей.

— В этом захолустье только люди Тэйлора могли сделать подобное, а значит ты у нас еще и в хороших отношениях с волками. Как интересно. Учти, что и среди высокородных есть любители покататься, так что готовься к вопросам. — Он смотрел на моего металлического Лао Байя и думал о чем-то своем. Вот только о чем?

— Спасибо за совет, старший. — От этих слов Хант улыбнулся и убрал ключи в карман.

— Не подохни там за лето, Доу. У меня контракт только с сентября, а пока надо найти Карен приличного преподавателя.

— Постараюсь.

Он затушил бычок о подошву туфель и точным щелчком отправил бычок в урну, а потом протянул мне свою единственную руку.

Я пожал его тяжелую покрытую мозолями руку, по которой читалось, что для него куда привычнее тесак, а не указка преподавателя.

— До встречи в Академии, — сказал Хант.

И ушёл в корпус, не оборачиваясь.

Я перекинул через седло сумку, закрепил и посидел с минуту, положив руки на бак, слушая, как под ладонями греется на солнце нарисованная белая шкура. Вдох выдох, а потом я нажал кнопку.

Компрессор вышел на холостые с высоким свистом, под свистом лёг тяжёлый бас, и вдвоём они сказали то, что говорят каждый раз: поехали уже, хватит сидеть.

От Блэкфена до Вэйхолла четыре с половиной часа, если ехать как ездят нормальные люди. Но кто сказал, что Алекс Доу нормальный?

Первые полчаса пока грелась резина, и я шёл спокойно, разбираясь с трафиком на выезде из города. Потом кончились дома, начались болота, шоссе выпрямилось в серую линию до горизонта, и я втопил по полной.

Двести сорок сил ударили в поясницу.

Есть вещи, которые в моей прошлой жизни считались привилегией культиваторов высокого ранга и стоили десятилетий работы. Полёт на духовном мече — одна из них. Я летал двести лет и привык относиться к этому как к удобному способу передвижения.

Здесь же было все наоборот.

Здесь земля была не далеко внизу, а под самым коленом, в сантиметрах, и она неслась мимо с такой скоростью, что переставала быть землёй и становилась серой полосой. Ветер бил в грудь и рвал куртку. Свист компрессора поднимался и падал на каждой передаче. И машина подо мной каждую секунду хотела вырваться, а я каждую секунду её держал. Больше всего этот мотоцикл напоминал дикого коня, что каждую секунду пытается взвиться на дыбы и лишь сильная рука его удерживает в повиновении.

Я счастливо расхохотался в шлем где-то на середине пути и хохотал, кажется, километров пять, которые пролетели в одно мгновение. Небо как же это прекрасно.

На середине пути я остановился. Не потому, что устал, а потому что справа от шоссе, на пригорке, стояла заправка с навесом и тремя столиками, а за ней открывалось то, ради чего люди в этом мире вообще ездят по дорогам: поля до горизонта, редкие перелески и небо, которого в Блэкфене не бывает, потому что там всегда болотная дымка.

Я взял кофе, который здесь варили отвратительно, но то что они называют чаем было еще хуже и присел за столик, чтобы просто посмотреть вдаль. Почти девять месяцев я в этом мире и за этот период успел многое, но факт остается фактом, у меня не так много времени. Четыре с лишним года и если клятвы не будут закрыты мне придется не весело. Да можно будет на пару лет задержать действие этого ублюдочного контракта, еще пару лет выжирать чужие жизни перенаправляя на них воздействие. Ублюдков, которых мне не жаль всегда легко найти, но это не отменяет самого важного, что пока я еще слишком слаб, чтобы порвать цепи, которыми меня сковал Алистер Пен-Искар, чтобы этому щенку переродиться земляным червяком, которого сожрут столь любимые его семьей вороны.

Хватит Линь Ша, нервы ни к чему хорошему не приведут, нужно выдохнуть и принять ситуацию достойно. Мне уже пора заняться Кайзером и Лидией, глядишь я тогда сумею закрыть хотя бы одну клятву, а это даст мне дополнительное время на решение остальных проблем.

Мимо шли фуры. Заправщик, парень лет двадцати, четыре раза прошёл мимо Лао Бая, каждый раз делая вид, что идёт по делу, и на пятый не выдержал:

— Это же Россо Диаволе? Но он совершенно не похож на остальные версии.

— Когда-то был именно им.

— В смысле был?

— В смысле от донора остались лишь рама и половина мотора. — Я отпил бурду из стаканчика. — Остальное собрано руками моего товарища.

Парень постоял, глядя на белого тигра по боку, и сказал с искренней тоской:

— Красивая.

— Красивый, — поправил я.

— А?

— Он. Не она.

Заправщик посмотрел на меня как на человека, который назвал свой автомобиль по имени, и ушёл, а я допил кофе и подумал, что в моём мире за такую вещь дрались бы поколениями.

Духовных зверей нельзя купить. Их находят, побеждают, приручают или заключают с ними договор, и ты можешь выжить после этого если конечно повезёт. А тут человек с гаечным ключом собрал мне зверя из железа за полтора месяца, потому что я его зашил.

Мир, в котором такое возможно, я, пожалуй, готов был признать неплохим.

В Вэйхолл я въехал за три часа сорок минут, и последние двадцать из них ехал как приличный человек, потому что в столице графства висят камеры, а объяснять камерам, почему у безродного стипендиата под задницей машина стоимостью в небольшой дом на окраине Блэкфена, я был не готов.

Город принял меня равнодушно.

Все та же каменная кладка, кованые балконы, витрины, разносчики, гербы что мелькали то тут то там. Через неделю я буду здесь жить, а через три месяца меня определят в дом, где меня никто не ждёт. И тогда мне нужно будет создавать новую репутацию. Везунчик-калека плохая рекомендация для высшего общества, так что придумаем себе новую личину, но это через неделю, а сейчас меня ждала лучшая женщина в этом мире. И клянусь Небом, я слишком соскучился по ней, чтобы ждать лишний час.

Квартиру Мира сняла в тихом квартале за рекой, в четырёх кварталах от набережной, на третьем этаже старого дома с крутой лестницей и запахом воска на площадках. Дом был из тех, где живут вдовы чиновников и отставные преподаватели: чисто, скучно, никто ни к кому не ходит.

Идеальный выбор, чтобы жить незаметно, хотя она всегда выбирала идеально. А вот я со своим мотоциклом мягко говоря привлекаю внимание, но сейчас мне было плевать.

Я поднялся на нужный этаж и аккуратно постучал в дверь, которая тут же открылась. И в проеме стояла моя прекрасная женщина в полупрозрачном халате на голое тело.

Шаг вперед и сумка с рюкзаком полетели в сторону, а дверь за спиной захлопнулась с грохотом. Такие вкусные алые губы впились в меня, а потом мир исчез.

Мира затащила меня спальню, по пути лишившись своего миленького халатика, а ее требовательные руки снимали с меня все лишнее, пока мы не остались лишь такими какими нас создало Небо. Хаосе сплетенных рук и тел, множество поцелуев и ласк, где не было месту стеснения. Ее руки и прекрасные чувственные губы творили истинное волшебство.

Ее пальцы скользили по моему телу, и от этих прикосновений было необычайно хорошо. Она точно знала, чего хочет, и я ей давал это в полной мере. Страсть затопила наше сознание и мы ласкали друг друга как дикие звери.

Здесь и сейчас она хотела меня, а я хотел ее. Мы любили друг друга яростно и страстно, забыв обо всем, что было за пределами этих стен. Ее огненная страсть наполняла мое ядро тяжелыми каплями силы.

Мира прекрасно знала свое тело, знала, что приносит ей удовольствие, и не стеснялась показывать это. Она выгибалась навстречу моим рукам, направляла меня сквозь закушенные губы. И эта её уверенность заводила сильнее любых слов.

Когда мы окончательно выдохлись, то уже просто лежали, прижавшись друг к другу. Ее голова покоилась на моей груди, рядом с сердцем. А я гладил ее роскошные волосы, наблюдая за ней с улыбкой.

— Я соскучился, красотка.

— Это заметно. Очень заметно. — В ее голосе звучала приятная усмешка. — Ты удивительно рано.

— Я быстро ехал.

— Насколько быстро?

— Три сорок.

Она подняла бровь.

— Не каждая машина может преодолеть это расстояние за такой срок, не говоря уже об автобусе.

— Я не на автобусе и не на машине. Прости за демаскировку, но я слишком соскучился и сразу прибыл к тебе. Мой транспорт стоит внизу.

От нее просто физически тянуло любопытством, встав с кровати она прошла к окну так, что я просто залюбовался наблюдая как двигаются ее ягодицы. Она выглянула в окно, посмотрела вниз, на улицу, где под фонарём стоял чёрный матовый зверь с белым тигром по боку, и молча закрыла шторы.

Потом повернулась ко мне.

— Ты купил мотоцикл, — сказала она ровным голосом человека, который считает вслух. — На какие деньги, Алекс? Я видела движение денег по твоим там, как-никак именно я их тебе создала.

— Это не купил, дорогая. Это мне подарили. — От моего ответа у нее поползла вверх левая бровь.

— И кто это тебе дарит мотоциклы стоимостью в годовой заработок офисного планктона?

— Стая.

Мира закрыла глаза, постояла секунду и открыла.

— Алекс Доу, — сказала она. — Ты мне будешь рассказывать долго и подробно, что еще ты успел учудить пока меня не было рядом.

— Как скажешь красотка.

Пока я колдовал на кухне варя ее любимый кофе, Мира успела принять душ и переодеться. Она смотрела на меня так как смотрят на человека по которому безумно соскучились и при этом не хотела начинать разговор, чтобы не сломать очарование момента когда ее мужчина колдует у плиты. Клянусь Небом и это был особый сорт кайфа, но этот мир слишком подл, а времени мало так что разговор начал первым я.

— Что ты хочешь знать? — Спросил я ее подавая ей к кофе горький шоколад и сыр.

— Если скажу все, то ты как всегда ответишь, что ничего? — Она чуть наклонила голову и копна свежеокрашенных медных волос скатилась с плеча на ее ослепительную грудь.

— Ты как всегда права.

— Тогда давай сразу выясним, что у нас со временем?

— Через неделю я должен прибыть в Академию с пакетом документов.

— Значит у нас есть шесть дней и целая ночь вместе. Не так уж и плохо.

— Расскажи мне про барона и как ты умудрился вляпаться в дуэль? Лить кровь благородных плохая идея, даже тебе Пен-Искар. Хотя о чем это я, вы просто не можете по другому. Триединая отметила ваш род своей милостью, а милость эта жестока.

— Мира, я Алекс Доу, а не Алистер Пен-Искар. И родовое имя я приму только когда буду готов сам и на своих условиях. — Я смотрел в ее прекрасные глаза и видел в них затаенную печаль.

— Ты думаешь так, но просто не представляешь насколько сильно влияет кровь на таких как ты. Пусть я не из септа принадлежащих их марке, но я выросла в Моранхольде и знаю, что кровь приграничья никогда не останавливается.

— Пусть будет по твоему, барон пришел за моей головой. — Стоило мне произнести эту фразу, как вместо печали в глазах появилась ярость и одновременно я ощутил как она словно перешла в режим аналитика.

— Алекс Доу! Почему я об этом узнаю только сейчас? — В голосе моей таньзцы звенел металл.

— Потому что эта информация не для передачи по открытым каналам. И по закрытым ее тоже не стоит передавать. Сейчас я перед тобой и говорю. Мира, я не маленький мальчик и даже не беззащитный пацан. Ты прекрасно видела на что я способен, когда кто-то переходит мне дорогу и чем это заканчивается. Барон перешел мне дорогу и заплатил за это своей жизнью. — Может я сказал это слишком жестко, вспомнив того кем я когда-то был, но лучше ей понять сейчас, что я за существо. Слишком во мне много от моего полосатого брата и вся моя суть говорит о том, что любой посягнувший на мое заплатит.

— Прости. — Видно было что ей сложно, но ее мозг аналитика работал идеально и она понимала, что цифры моего возраста не бьются с тем, что она обо мне знает. — Просто я очень за тебя испугалась.

— Иди сюда. — Я ее крепко обнял не дав договорить. — Я все понимаю, но когда ты побывал одной ногой в могиле, то мир кажется другим. За этот год на моих руках образовалось прилично крови и не исключаю, что ее станет больше.

— Расскажешь? — Одно слово, но насколько изменилось настроение беседы.

— Конечно. Я расскажу тебе все…

И я начал рассказывать. Рассказывал я долго и обстоятельно, чтобы она могла анализировать все и возможно увидеть, то что я пропустил. Про нашу оборону в турнире и как ректор нас проверял посылая адресные волны. Про гнездовой ярус, Нортона и матку. Про финал, про Эйру над лежащим Эшберном и про её «по праву Меча и Чаши». Про судейскую комнату, коробку с головой в соли и человека, который положил её на стол и снял крышку.

Про то, как я лёг в третьем поединке.

Про ногу.

Про барона на рассвете и про то, что он сказал перед смертью.

Мира слушала.

Она ни разу не перебила, но через некоторое время встала достала бутылку вина и два бокала, а потом порезала сыр и достала оливки. Я так же мимоходом откупорил вино и разлил по бокалам. Она ела оливки и сыр, время от времени подливала мне вина и слушала так, как слушают отчёт: складывая, сопоставляя, отмечая пробелы. Ее пальцы параллельно бегали по экрану смартфона серфя информацию.

Один раз она всё-таки перебила, на предложении ректора от которого я не смог отказаться.

— Стой, — сказала Мира. — Голова была в соли?

— В соли.

— Свежая?

— Двое суток, может, трое.

Она отложила вилку.

— Алекс, твой ректор некромант, а это значит что соль там совсем не для сохранности. То есть для неё тоже, но не только. — Мира говорила ровно, тем самым голосом, которым она читает вслух чужие документы. — В соли держат то, что не хотят, чтобы вернулось или чтобы до него никто не дотянулся. Это старый дедовский способ, который до сих пор в ходу у старых родов и в приграничье. Так делают, когда работают с телами люди, которые верят, что тело может понадобиться кому-то ещё.

Я поставил бокал и задумался. Некромант, который убирает голову исполнителя в соль. И тут все крайне интересно и варианта два. Или он ее обеззараживал — так, как обеззараживают вещь, из которой кто-то может что-то вытащить. Или же он закрывал проход для дургого некроманта.

Значит, Марк Вейл всерьёз допускал, что за тем наёмником кто-то придёт. И приготовился заранее.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что ты прекрасна и очень умна.

Мира фыркнула и вернулась к оливкам и сыру.

Когда я дошёл до последних слов барона, она поставила бокал.

— Повтори еще раз дословно.

— «Его человек не добрался до твоей головы, я знаю, видел ящик. Только старый паук не остановится. Никогда не останавливается. Он терпеливый, щенок, старше нас всех.» — Я развёл руками. — И умер. Имени так и не назвав.

— Паук, — повторила Мира.

— Именно. Это может быть прозвище или характеристика, что угодно. Из открытых источников у меня нет понимания.

Мира отодвинула тарелку и положила руки на стол.

Я знал это движение. Оно означало, что дальше со мной будут не разговаривать, а работать.

— Давай считать, — сказала она. — Что мы знаем про него точно, со слов барона?

— Первое: у него есть люди, и барон был одним из них. Второе: он знал про наёмника и про то, чем тот кончил, — «видел ящик». Третье: терпеливый. Четвёртое: старше их всех.

— Пятое, — сказала Мира. — Так называют человека, которого знают лично и которого при этом не любят.

— Согласен.

— Шестое. Он мог достать барона Крампфа. — Она подняла палец. — Вот это самое узкое место, Алекс. Барон не мальчик на побегушках. У него есть земли в восточном секторе, титул и лицензия охотника на людей. Такому человеку нельзя просто так приказать через посредника, потому что охотник сам выбирает добычу. К такому приходят лично, и приходит тот, кто выше или тот, кому этот охотник должен.

Я поставил бокал и осознал, что об этом я не подумал ни разу.

— Значит, круг очень маленький, — сказал я.

— Значит, круг маленький. — Мира начала загибать пальцы. — Кто в графстве может отдать приказ барону и при этом сидеть достаточно тихо, чтобы про него говорили «паук»? Граф? Ему незачем, у него есть Бюро и суд. Ректор? Он сам снял того наёмника, это исключено. Пентакли, но зачем им ты?

— Слишком далеко. И они не работают через баронов и наемников одновременно. Думаю против меня тогда послали бы нового наемника.

— Тогда остаётся то, что мне не нравится. — Она посмотрела на меня. — Алекс, а кто в этом графстве старый, терпеливый, с людьми и с долгами от дворян? А самое главное ты ему уже переходил дорогу.

Я молчал секунды три.

Потом произнёс вслух то, что произнести не хотелось.

— Вернер Штайнер.

Мира не кивнула и не сказала «правильно». Она посидела молча, глядя в стол, и я видел, как она перебирает то же самое, что и я, только быстрее.

— Не бросайся так на эту версию, ее надо проверить прежде чем решать, — сказала она наконец. — Это версия, а не факт. Но она объясняет всё, а остальные объясняют лишь частично. Возраст сходится. Терпение сходится: он четыре месяца сидит в столичной усадьбе и не высовывается, хотя у него отжали половину Блэкфена. Люди у него есть. И должники среди мелкого дворянства у него точно есть, у таких, как он, они всегда есть.

— И есть мотив, — сказала Мира. — Вопрос как он узнал?

— Меня кто-то ему сдал…