Актовый зал сорок седьмой школы строили на сто пятьдесят мест, и за всю мою здешнюю жизнь дальше десятого ряда он не заполнялся ни разу.

Сегодня заполнились первые шесть.

Я сидел с краю, во втором, и мерил себя изнутри, пока Каррен Миллер говорила вступительное слово. Ядро держалось на трети от нормы и восстанавливалось медленнее, чем мне хотелось: два часа в чужом сосуде обходятся дороже, чем два часа боя, и платить за них приходится неделю. Правое плечо после Цао уже не болело, а вот левая рука, которой я вёл иглу в глазах Алисы, ныла от кисти до локтя тонкой профессиональной болью.

Потерплю. Через несколько дней в столице мне понадобится всё, что я успею к тому времени собрать.

Директриса говорила про новый этап и открытые дороги. Неплохая женщина, и врала она не по злобе, а по должности.

Потом замолчала, посмотрела в зал и сказала совсем другим голосом:

— Минута молчания.

Зал встал.

Шестьдесят человек поднялись со скрипом сидений, и вместе с ними поднялись учителя и те немногие родители, которые смогли прийти в среду днём. Никто не назвал ни одного имени. Их и не надо было называть, Каждый и так видел, кого нет рядом.

Инициацию из нашего выпуска проходил семьдесят один человек.

Я стоял, смотрел прямо перед собой и считал не мёртвых, а живых. Старая привычка, на поминках мёртвым уже ничем не поможешь, а живые в этот момент видны насквозь.

Лина стояла, сжав кулаки, и смотрела в пол. Дэмион держал спину, будто проглотил свое любимое копье. Эйра раставив ноги на ширене плеч, словно офицер плацу. Алиса повернула лицо к сцене, и за её тёмными очками я знал, что происходит: она сейчас видит зал лучше всех нас, только не глазами.

Шестьдесят живых. Одиннадцать не пришли.

Хороший год, если считать по бумагам. Разлом дали с минусом, преподавателей поставили обоих, право отказа объявили заранее. Виноватых нет и быть не может.

Просто одиннадцать восемнадцатилетних пошли в коридор, где давление рассчитано на С и им не повезло. Правда один из этих одиннадцати теперь со мной на вечно, но Райс виноват сам.

Минута кончилась. Зал сел.

И вот тогда на сцену вышел Хант.

Он не любил такие вещи и не скрывал этого. Стоял, засунув руку в карман, в своей вечной куртке, и говорил ровно так, как говорил на плацу: коротко, без интонаций, глядя поверх голов.

— Аттестаты получат все, кто дошёл. Их выдадут после. — Он помолчал. — Теперь то, ради чего вас тут собрали, я озвучу вам подтверждения от ваших учебных заведений.

Зал подобрался.

— Начнем с наших героев, благодаря которым школа получит в следующем году повышенное финансирование. Итак Академия Вэйхолла, полная стипендия графства. — Хант достал из кармана сложенный вчетверо лист, но в него не заглянул. — Эйра Чен, ранг B. Дэмион Кросс, С+. Лина Торн, C. Алиса Грей, С-. Алекс Доу, D+.

Он назвал ранги, потому что так положено, и я в очередной раз услышал свой со стороны.

Самый низкий из пяти. Эйра выше меня на три ступени, Кросс на две, и это если считать по бумагам, а по бумагам Кросс давно не живёт: после того, что мы сделали в моём флигеле, он окончательно пробил преграду и теперь тянет на честную B, только заявлять об этом не станет ещё год минимум. Работа на Кайзера научила этого парнишку хорошо скрывать свои способности.

Зал зашумел, кто-то захлопал, кто-то свистнул с задних рядов.

— И, — сказал Хант, — Кайл Баррет С+. Академия Вэйхолла приняла заявление и взнос.

Шум изменился.

Я обернулся, не скрываясь, потому что оборачивались теперь все. Баррет сидел через проход, в четвёртом ряду, прямой и одинокий, и на нём был приличный костюм, единственный приличный костюм в этом зале. Он смотрел на сцену и не поворачивал головы, и по его лицу нельзя было понять ничего.

Значит папаша этого хлыща все-таки заплатил за его место в Академии. Разумный ход для того кто целится на место палаты Пентаклей, лишь бы хватило денег.

Я смотрел на его затылок и думал, что мы поедем в один город и, скорее всего, в один поток, и что человек, который заплатил за своё место сам, будет смотреть на стипендиата из приюта совершенно определённым образом.

— Дальше, — сказал Хант. — Кадетский корпус двенадцатой провинции.

И начал читать фамилии.

Пятнадцать человек. Мне было в целом плевать, шансов на то что мы еще пересечемся крайне мало. Каждый из них вставал, когда называли его фамилию, и садился обратно.

Пятнадцать человек, которые сегодня подписали себе жизнь вперёд на много лет.

Корона заплатит за их обучение, снаряжение и содержание, а взамен получит их самих на срок, который аккуратно перекрывает всё окно роста до двадцати пяти. Выкуп существует и стоит столько, что о нём не говорят вслух. Отказ называется уже не долгом, а преступлением.

Они это знали. Все в зале это знали.

И всё равно пятнадцать человек встали и сели с прямыми спинами, потому что кадетский корпус берёт всех, включая мусорный разряд, и это единственная дверь, которая ни перед кем не закрыта. Для парня с ранга D-, у которого мать работает на консервном заводе, кабальный договор — не ловушка. Это лучшее предложение, которое ему сделают в жизни.

Хант дочитал и сложил лист.

— Всё, — сказал он.

И зал понял.

Двадцать один человек из шестидесяти. Шестеро наверх, пятнадцать под присягу. Остальные тридцать девять получат сегодня аттестат, вернутся домой и завтра начнут искать работу себе работу, чтобы наскрести денег хоть на какую-то лицензию. Иначе ими займется Бюро. Забавно, что ни один из тех у кого осталось Е не рискнул пойти в армию, хотя они готовы брать даже их.

Хотя на странных ребят типа меня корона тратит деньги. Стипендия от Бюро прочно сжимала мое горло как золотой ошейник. Хант был прав что лучше взять эти деньги, ведь Снег и его люди все равно держали меня на контроле, а теперь есть еще Вейл.

Пока я разышлял, никто не закричал и не начал возмущаться. Тридцать девять человек просто сидели и смотрели на сцену, и в этой тишине было больше, чем в любом крике.

Я знал эту тишину. Так молчат солдаты, которым зачитали списки на перевод и не назвали их фамилий: без обиды, потому что обижаться не на кого, и без надежды, потому что списки не переписывают.

Хант постоял ещё секунду.

— Удачи вам, — сказал он. — И сил. Они вам понадобятся всем.

Он сошёл со сцены.

Единственное честное, что сегодня прозвучало со сцены. Ни про открытые дороги, ни про то, что они лучшие. Он пожелал сил тем, кому предстоит их тратить, и не стал делать вид, что тратить придётся поровну.

Аттестаты выдавали в коридоре, по спискам, без всякой торжественности. Лина взяла свой, посмотрела на него и объявила, что бумажка выглядит дешевле, чем её проездной.

— А ты чего ждала? — спросил Дэмион.

— Не знаю. Ленточку хотя бы и улыбку.

— Ленточки не для школы отбросов. — Ответом была лишь ухмылка.

Мы вышли на школьный двор.

Май в Блэкфене выглядит лучше, чем весь остальной Блэкфен: пыль ещё не поднялась, тополя стоят зелёные, и даже болотная сырость от реки на пару недель отступает. Двор был полон, все со всеми прощались, кто-то плакал, кто-то громко договаривался встретиться в субботу, зная, что не встретятся.

Алиса сняла очки.

— Морок.

— Две минуты, — сказала она. — Мне нельзя долго, я прекрасно помню.

Она стояла, щурясь на солнце, и смотрела на двор. И по её лицу было видно, что она смотрит не на пятна, а на двор: на людей, на тополя, на ворота и кирпичную стену за ними.

Три дня назад она с трудом различала нос и брови. Сегодня она нашла глазами Лину с десяти шагов и сказала:

— Колючка, у тебя тушь потекла.

Лина немедленно полезла в карман за зеркальцем и только на середине движения замерла.

— Ты видишь мою тушь.

— Ага.

— С такого расстояния?

— Ага. — Алиса пожала плечами. — Плохо вижу, размыто. Но что чёрное под глазами — вижу.

Лина села прямо на школьное крыльцо и беззвучно заплакала, и это были первые слёзы, которые я видел у неё за все время знакомства. Похоже наша Колючка девочка с очень добрым сердцем.

А я смотрел на Алису и думал про строчку в её личном деле, которую добавил туда товарищ Ханта. Рекомендована к офицерским курсам. Вроде бы мелочь, а по факту запись, которая может серьезно изменить жизнь. Хотя меня больше беспокоило предложение, что барон оплатит ей полностью обучение в обмен на десять лет службы роду. Она тогда отказалась в ту же секунду.

Только предложение действует ещё три года, и северянин это специально проговорил вслух при всех.

Три года. За три года многое случается: рейтинг не подтверждается, деньги кончаются, команду разводят по разным домам. И в тот день, когда девочке с испорченным зрением станет по-настоящему худо, у неё в кармане будет лежать чужой номер и готовое будущее, оплаченное вперёд.

Я не собирался ей об этом напоминать. Я собирался сделать так, чтобы этот день не наступил. Так что надо будет придумать как действовать, на случай если она окажется не в одном доме со мной. Если я правильно понимаю, то дома это что-то наподобие ветвей в сектах. Ладно с этим будем решать позже, а пока стоит подумать как помочь Алисе с восстановлением зрения.

Сейчас у нее где-то минус восемь, если переводить на местную оптику. От минус двенадцати за три дня. Такой скорости я не закладывал даже в лучшем прогнозе, и объяснение у неё было ровно одно: три перемычки сняты, каналы пошли навстречу друг другу свободно, и организм восемнадцатилетнего человека делает остальное сам, потому что молодое тело хочет быть целым.

Дальше пойдёт медленнее, а потом рано или поздно наступит предел, который придется вскрывать и клянусь Небом, хочется чтобы он наступил позже, а у меня к этому времени была возможность стать сильнее. Так что, пока ей лучше ничего не знать про предел, поэтому когда-нибудь я ей об этом расскажу, но не сегодня.

— Так выпускники, — сказала Эйра.

Она стояла у ворот, где её ждала машина, и по её лицу было понятно, что решение принято до того, как она открыла рот.

— Сегодня вечером я всех жду в Погребальном Звоне. Только мы пятеро, посидим и обсудим нашу дальнейшую жизнь. Согласны?

— Придём, — сказал я за всех.

Машина уехала. Лина утащила Алису к автобусной остановке, обсуждая по дороге, что надеть в клуб, где бывают настоящие бойцы. Дэмион пошёл своей дорогой, и я отметил, что походка у него изменилась: он больше не берёг центр тяжести, как берегут его люди, ожидающие удара изнутри.

Я дошёл до ворот, когда меня окликнули.

— Доу. Задержись.

Кабинет Ханта не изменился с прошлого года. Тот же продавленный диван, тот же шкаф с папками, которые никто не открывал с позапрошлого набора, тот же запах дешёвого табака, въевшийся в стены так глубоко, что его не выветрить никаким ремонтом.

Он открыл окно, сел на подоконник и закурил.

— Ну и вляпался же ты, парень.

— Вы про ректора?

Хант кивнул.

Он не стал ни удивляться, ни делать паузу для значительности. Просто кивнул и выпустил дым в открытое окно.

— Я хочу, чтобы ты понимал масштаб, — сказал он. — Марк Вейл — единственный некромант ранга А- на всю провинцию. Не на графство, Доу. На провинцию, а это парень двенадцать графств, по три с лишним миллиона человек в каждом, и один такой. И насколько мне известно одаренных со стихией смерти в империи выше него рангом можно пересчитать по пальцам. Вот и думай.

Я молчал и лихорадочно считал. О ректоре меня предостерегали все подряд, но только Хант дал по настоящему жуткую информацию. Вейл не получил ранг А. Тот самый порог, за которым дают личное дворянство, и которых на всю империю около трёхсот, а новых появляется штук пять в год. И тот кто почти стал одним из этих трёхсот сидит в кресле ректора провинциальной академии графства и берёт себе личного ученика из приюта.

Такие люди не занимаются педагогикой. Такие люди командуют, воюют или занимаются другими важными вещами. Значит сюда его поставил покровитель с которым он официально разорвал связь и это говорит о его господине куда больше всего остального. В Академии он видит потенциальные таланты и может их брать когда они еще не достигли пика, а значит куда более дешевы.

— И как и любой мертволюб он имеет своих кураторов в Бюро, — добавил Хант выпуская новую струю дыма.

Вот это уже была не новость, а подтверждение.

— Я так и думал, — сказал я.

Хант повернул голову.

— Думал?

— Он мне предложил сделку, на одной из чаш весов которой был разговор со следователями Бюро и я удивительным образом решил, что стать его учеником звучит как-то приятнее.

Старый охотник посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и стряхнул пепел за окно.

— Ты меня иногда пугаешь, Доу.

— Знаю.

— Ладно. — Он затянулся. — Из хорошего. Кайзер против Марка не полезет. Никто в здравом уме не полезет, а Герман, при всех его качествах, человек здравый. Так что с той стороны тебе можно выдохнуть.

— А с какой нельзя?

— С той, где ты сам себе находишь неприятности. — Хант ткнул сигаретой в мою сторону. — Ты убил барона на дуэли чести и теперь ты повесил на себя метку, того кто посмел пролить старую кровь. А с такой обычно долго не живут, но ты стал личной вещью человека, которому позволено больше, чем иному графу. И это ты ещё до столицы не доехал.

— Так вышло.

— У тебя всё время «так выходит». — Он помолчал. — Кайзером, кстати, занялись всерьез. Мы не прощаем тех кто губит молодежь. Ему в ближайшее время будет сильно не до тебя и очень повезет если останется живым.

Я кивнул, не задавая вопросов.

Задавать их было незачем. Человек, который передаёт такое, уже сказал ровно столько, сколько собирался, и лишний вопрос только испортил бы ему настроение.

Зато у меня был другой, и его стоило задать.

— Мистер Хант.

— Слушаю?

— Ваша задача выполнена, — сказал я. — Вы вывели школу на турнир и получили результат, которого от этой школы не ждали. Дальше мы уезжаем, и я вам больше не ученик. — Я посмотрел ему в глаза. — Так почему вы всё ещё выкладываете мне информацию, за которую в приличном месте берут деньги?

Хант засмеялся кашляющим смехом человека, который тридцать лет курит дрянной табак, и в этом смехе было настоящее удовольствие.

— Потому что я подписал контракт с Академией, — сказал он.

Я замер на секунду.

— С Академией Вэйхолла.

— Преподаватель боевой подготовки. — Хант затушил окурок о край подоконника и щелчком отправил его в кусты. — Ставка, жильё при корпусе, часы на все пять домов. С сентября приступаю к обязанностям.

Я сел на подлокотник дивана, потому что стоять расхотелось.

— Я так понимаю это приглашение было из-за нас?

— Из-за вас в том числе, ну и братство конечно поспособствовало, чтобы совет попечителей не слишком раскрывали свои пасти, что калека будет учить детей. — подтвердил он. — Предложение мне сделали, на следующее утро после того, как вы сняли оборону с четвёртой точки.

Я замолчал.

— Вот именно парень, — сказал Хант, глядя, как я это пересчитываю. — Турнир вы тогда ещё не выиграли и имели все шансы провалиться, а ко мне уже подошли с предложением.

— Значит, он смотрел не на победу.

— Он смотрел, как пятеро сопляков из худшей школы графства двое суток держат точку, которую очень качественно топили. — Хант жестко усмехнулся. — Победу можно купить, договориться, подтасовать. А двое суток на острие атаки не подтасуешь, там либо стоишь, либо нет. Марку не нужен был мой послужной список, ему нужен был человек, который сделал вот это. — Хант достал вторую сигарету, покрутил и не стал прикуривать.

— Он знает, про ваши проблемы?

— Знает.

Сказано было спокойно и без всякого удивления.

— Он знает про меня всё, что можно узнать, и половину того, что нельзя, — продолжил Хант. — И взял. Ему нужен отличный преподаватель боевой подготовки, а всё остальное он готов терпеть, пока я делаю свою работу. Вот такой он человек, Доу. Запомни это про него: он не боится того, что может использовать.

Я кивнул и запомнил слова однорукого. И заодно отметил про себя то, о чём говорить вслух не стоило.

В дела своего братства Хант вернулся сразу после инициации. Значит, к тому утру, когда к нему подошли с бумагой, он уже был человеком Львов при исполнении, и предложение легло ровно туда, куда ему было нужно.

Вейл предложил место. Хант его не искал и не отказался.

Оба получили что хотели, и оба знают, что второй это понимает.

— Значит, увидимся, — сказал я.

— Увидимся. — Хант наконец прикурил. — Да, чуть не забыл.

Он вытащил из ящика стола сложенный лист и протянул мне.

— Андерсон, как и обещал, выбил тебе курс полевой медицины. Факультатив, первый год, зачёт с практикой.

Я развернул. Бланк Академии, печать, подпись. Внизу, в графе преподавателя, стояло имя, от которого у меня на секунду стало очень пусто в голове.

Кайра, тот самый лекарь, что спасла Алису от смерти. Та, что брала у меня кровь «на заражение после разлома». Та, что смотрела на меня через толпу на награждении так, как смотрят на цифру, которая опять не сошлась.

— Слышал, что она хороший специалист. Да и внешность у нее конечно отпад. — сказал Хант, наблюдая за моим лицом. — Тебе повезло парень. — Он все-таки прикурил сигарету чиркнув своей любимой зажигалкой и затянулся. — Полевую медицину в академиях читают отставные медики, которые уже двадцать лет ничего не резали. А эта из практикующих.

Я сложил бумагу и убрал во внутренний карман.

Курс полевой медицины — это лаборатория, реагенты, доступ к материалам и практика, за которую стипендия не платит ни кредита. За такое в моём положении дерутся.

И вести его будет единственный человек в Вэйхолле, который уже держал мою кровь в пробирке.

Небо, ты сегодня в ударе.

— И вот что ещё, Доу. В школе я был твоим наставником, и мне многое сходило с рук. В Академии я буду преподавателем, а ты студентом одного из домов, и там всё иначе. Я не смогу тебя вытаскивать, если ты опять попадешь в задницу.

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Он выдохнул дым в окно. — Здесь ты был лучшим в школе для отбросов. Там ты будешь никем в месте, где половина курса знает друг друга с одиннадцати лет и где твоё имя означает ровно одно: стипендиат по квоте, взятый по указу.

— И ученик ректора.

— И ученик ректора, — согласился Хант. — Что в их глазах хуже.

Он посмотрел на меня через дым.

— Тебя за это будут ненавидеть все пять домов, парень. Ты для них не человек, а чужая рука в их доме. Готовься к неприятностями.

Я поднялся.

— Готовлюсь, — сказал я. — Спасибо, что предупредили, старший.

— Не благодари. — Хант отвернулся к окну. — Когда узнаем в какой дом ты попал, то наша сделка продолжится….