5 ХЕЛЕНА

Неловкость высшей степени в самый неудобный час.

Именно это пронеслось у меня в голове, с визгом разъехались двери лифта и я увидела не кого иного, как Питера Уинстона, британского архивариуса библиотеки. Горячего британского архивариуса библиотеки.

Впрочем, меня окатила волна облегчения при виде женщины-доставщика пиццы в красной форме, стоявшей рядом с ним и державшей ароматную термосумку, полную коробок, чье лицо было наполовину скрыто козырьком пунцовой кепки.

Пока она не кивнула мне и не одарила улыбкой, накрашенной рубиновой помадой, прежде чем удалиться по коридору.

Если бы мне пришлось гадать, то, скорее всего, она несла пиццу в качестве награды для отдела кадров.

В детском отделе тоже иногда устраивали праздники. Разумеется, вместо повышения зарплаты.

Или модернизации.

Или закупки общих расходников.

Вроде клеевых карандашей.

Ну что ж. Никакой защиты от неловких встреч.

Я выдавила из себя улыбку Питеру, который теперь стоял в лифте в полном одиночестве, прижимая стопку фолиантов к боку.

Он сохранял сдержанную, плотно сжатую улыбку, нажимая кнопку удержания дверей для меня.

Затем, крепче сжав тыквенно-оранжевую коробку с выпечкой, которую я держала в руках, я решительно шагнула внутрь лифта. Потому что насколько сильнее возросла бы неловкость, если бы я сейчас побежала к лестнице? Хотя это было именно то, что мне следовало сделать с самого начала. С другой стороны, был велик шанс столкнуться с ним и там.

Возвышаясь надо мной на целую голову, в очках, с длинными темными волосами, собранными в низкий хвост, с красивым гладко выбритым лицом и худощавым, но мускулистым телосложением, он был одет в свой обычный наряд: брюки, черный блейзер и белую рубашку на пуговицах.

Скажем так, образ тридцатилетнего профессора колледжа шел ему невероятно сильно — смесь шикарного гика с легким налетом темной академии. Будто Дракула решил преподавать в Оксфорде, только менее бледный.

— Мисс Харт, — произнес он, и мой дух упал от этого холодного и излишне официального приветствия. Особенно учитывая, что не так давно он называл меня «Листочек» — прозвище, которое я получила после того, как меня унесло порывом ветра вместе со стопкой свежеотпечатанных флаеров для предстоящих детских программ. Питер тогда помог мне их собрать.

Как раз перед нашим тайным первым поцелуем.

Мои щеки запылали, и я откашлялась, поворачиваясь к дверям лицом; подошвы моих балеток заскрежетали по полу, а легкая хромота в шаге напомнила о том, почему я не поехала на лестнице.

У меня были два VIP-десерта на хэллоуинскую тематику из Sugar Rush, кафе на соседней улице. На одном красовалась ведьмина шляпа из клубники в шоколаде, а из следов от вампирских клыков на другом сочилась вишневая начинка. Они были такими хрупкими, и я никак не могла рисковать тем, что их помнут. Кроме того, я уже опаздывала в «Укрытие», чтобы подменить Эмили на время ее обеда, поскольку дневная толпа из детского сада в половине двенадцатого заявилась на чтение сказок с опозданием.

— Питер, — ответила я, возвращая его приветствие кивком, тогда как зеркальные створки древнего лифта со скрииииипом закрылись. Этот визг сегодня казался особенно пронзительным, словно они морщились от стыда так же сильно, как и я внутри. Словно они знали, что мы с Питером встречались несколько недель и за это время успели побывать в паре весьма двусмысленных ситуаций.

Мы расстались после того, как выяснилось, что ни один из нас не готов оставить свою должность в главном филиале Публичной библиотеки Виверн-Сити.

Ну, вообще-то, именно Питер порвал со мной еще в июле. Потому что, да, мы работали вместе.

Пусть и в разных отделах, пусть и на разных этажах, но теперь мне приходилось признать, что он был прав, когда заговорил о возможных… сложностях романтических отношений с коллегой.

Одно и то же гигантское здание в определенных обстоятельствах действительно могло казаться чертовски маленьким. Например, в этот самый момент, когда мои зубы грозили стереться в порошок.

Я задержала дыхание, мысленно призывая неловкость раствориться подобно кругам на воде.

И с какой стати нашему общению быть неловким? Только лишь потому, что прошлая наша встреча закончилась слезами — моими, — вовсе не означало, что эта должна превратиться в пылающий кошмар.

— Направляешься в подвал? — спросила я его, когда двери со стуком сошлись, запирая нас внутри и отражая наши фигуры в чуть золотистом стекле.

Ох. Почему мы должны выглядеть вместе так чертовски мило?

— Вообще-то, наверх, — поправил он, и его лондонский акцент вместе с едва уловимым шлейфом изысканного парфюма творили со мной то же самое, что и всегда, соблазняй мой мозг покинуть пределы работы, кексов, чтения сказок и всего того, что предназначено исключительно для семейного просмотра. — В кабинет директора. А ты?

Подожди. Наверх?

— Эм, вообще-то, вниз, — произнесла я с нервным смешком, шагнув вперед, чтобы в панике нажать на потемневшую кнопку «Б — значит «Подвал»». — В твои края. Или хотя бы в «Укрытие». Мне нужно подменить Эмили на время ее обеда. Правда, я не следила за индикатором лифта. Не заметила, что он поднимается.

— Учитывая, что в этой архаичной цитадели-долгострое всего один лифт, не думаю, что это имеет большой значение. К тому же лампочки подъема и спуска всё равно перестали работать. Какая жалость, учитывая наш некоммерческий статус и то, что бюджет на содержание помещений, без сомнения, был урезан в пользу устранения бесконечных проблем, связанных с доисторической — не говоря уже о ненадежной — сантехникой этого престижного исторического памятника.

Черт побери. От словарного запаса этого мужчины у меня чуть слюнки не текли.

Вместо того чтобы спросить, не ест ли он кроссворды на завтрак, я прикусила язык и с грустью уставилась на коробку в своих руках, сосредоточившись на сезонном логотипе кафе с витиеватыми буквами и паутиной, изо всех сил стараясь не желать, чтобы мы с Питером все еще могли все исправить. Ну или хотя бы дать нашим отношениям еще один шанс.

Он говорил, что мне придется, по крайней мере, перевестись в другой филиал, чтобы он вообще стал это рассматривать. Он не мог уйти, ведь архив в здании был всего один.

Маме Питер очень нравился. Что вселяло в меня большие надежды.

Надежды, которые, судя по всему, были слишком большими.

— Теперь, когда аромат маринары и сыра выветрился, — произнес он, кивая на коробку в моих руках, — я улавливаю нотки масляного крема. Ты кого-то подкупаешь тортом? Или просто откупаешься.

— Кексы для Хантера и Эмили, — ответила я. — У Хантера день рождения. Ему исполняется восемнадцать.

— Хантер, — протянул Питер. — Это тот парень в ботинках.

Я улыбнулась.

— За первую неделю он уронил столько книг, что понял всю мудрость стальных носков. Теперь они стали его визитной карточкой.

— Подумываю попросить его о небольшой помощи с сортировкой в архивах, — сказал он. — Как думаешь, Рик одолжит его на время?

— Можешь спросить, — предложила я. — Если задача предполагает уединение и изоляцию — что ж, это как раз в стиле Хантера.

И конечно же, стоило мне почувствовать себя немного свободнее и решить, что я действительно не ляпну ничего отталкивающего, глупого или излишне болтливого, как лифт с грохотом замер.

— Бывай, — бросил Питер и рванул к дверям как раз в тот момент, когда они с трудом начали раздвигаться. Он протиснулся между створками, боком проскользнув в образовавшийся просвет — прямо как Индиана Джонс, обходящий ловушку. Словно он не мог дождаться, когда же сможет сбежать.

От меня.

Это был такой исход, который заставлял меня невольно проверить запах собственного пота.

Вместо этого, когда двери снова закрылись, я крепко стиснула зубы и попыталась не вспоминать (и не анализировать до дыр) всё, что я когда-либо говорила Питеру Уинстону.

Может, ему казались странными гирлянды в моей комнате? А может, дело было в том, что я надела серьги с петухами для сегодняшнего чтения сказок на фермерскую тематику?

Или всё дело в дурацких шуточках отца…

Нет. Если бы мне пришлось гадать, я бы поставила на то фруктовое пунш из пакетика, который я пролила на его парадные туфли, когда мы встретились в Taco Bell на тайный обед в тот единственный раз.

Я громко вздохнула, пока лифт продолжал свой путь вниз, а мое лицо залилось краской при воспоминании о том, как Питер стоял в ярко-красной луже липкого сока.

Хруп-бух.

Я вскрикнула, когда кабину резко тряхнуло и она остановилась, а ровное механическое гудение сменилось тишиной.

Затем откуда-то издали послышался скрип — и лампы замигали.

— О нет. — Я перехватила коробку с выпечкой в одну руку и поспешила вперед, нажимая на кнопки — все подряд. Они замигали, словно глаза ошеломленного после нокаута боксера. — Нет-нет-нет, этого точно не было в моих планах на жизнь — а-а!

Освещение отключилось. Тьма поглотила меня в мгновение ока, а в кабину просочился едкий запах гари, вытесняя оставшийся призрак одеколона Питера.

— Нееет, — взвизгнула я, лихорадочно шаря свободной рукой в поисках кнопки экстренного вызова, которой никак не могла нащупать.

Сколько раз я ездила в этом тупом, капризном, вредном реликте лифта и ни разу не удосужилась выяснить, где находится эта спасительная жилка?

Лампы вспыхнули, на этот раз открывая мне, что я больше не одна.

Шагнув назад в самый угол и вжавшись в него, я закричала, обнаружив его теперь в кабине вместе со мной.

Он вырисовывался в мигающем свете как живой кошмар: темные мантии свисали до пола, а скелетная рука сжимала древко той самой зловещей косы. Ее изогнутое лезвие остро блестело, представляя собой серебряную усмешку в трепещущей темноте.

От него клубились те самые завитки дыма, которые на вечеринке я приняла за испарения сухого льда; угольно-черные пряди вились вверх, прежде чем раствориться в тумане.

— О боже, это ты, — хрипло выдохнула я, сердце колотилось как безумное, кровь бурлила в венах, впрыскивая первобытную панику в каждый дюйм моего дрожащего тела.

Как и следовало ожидать, он не ответил и не сдвинулся с места. Даже тогда, когда лифт сильно тряхнуло и он пролетел вниз футов пять, прежде чем со скрежетом замереть во второй раз.

Ухватившись за потертые поручни для опоры, я снова закричала. Этот крик, короткий и резкий, начался и оборвался вместе с лифтом. И все же я продолжала сжимать в свободной руке коробку с кексами, углы которой теперь помялись, а содержимое внутри, возможно, тоже пострадало.

Судя по всему, я собиралась пополнить ряды Клуба помятых кексов.

В конце концов, он ведь был смертью, верно? По крайней мере, он был собирателем душ, как и говорилось в книге, — в чем я уже и так успела убедиться.

И все же, что он делал?

Освещение стабилизировалось, когда он небрежным движением отбросил косу, которая обратилась в туман и исчезла без следа. Затем, быстрый, как метнувшаяся тень, он бросился к закрытым дверям; рукава его черных как смоль мантий откинулись назад, обнажая скелетные руки, и он вдавил костяные пальцы в щель.

Я смотрела в ужасе и благоговении, как он начал силой раздвигать двери лифта.

Несмотря на всю его решимость, они сопротивлялись, визжа, как сражающиеся драконы, по мере того как он тянул их на себя.

Остолбеневшая, я могла лишь восхищаться тем, как его сила взяла верх и створки стонущего лифта дюйм за дюймом начали поддаваться.

Мое внимание переключилось — его отражение в золотистых зеркалах привлекло мой взгляд.

Его руки.

Хотя створки дверей расчищали предплечья скелета, в зеркале отражались руки живого мужчины. Сильного мужчины, кожа которого была покрыта мелкими черными татуировками самой разной формы — ни одну из которых я не могла толком разобрать в мерцающем свете.

Кабину снова тряхнуло, хотя на этот раз она — мы — никуда не сдвинулись с места.

Сверху этот зловещий скрип снова усилился, переходя в низкий стон: что-то пыталось — и не могло — удержать вес.

Я сжала коробку с кексами еще сильнее, а мой рот открылся от изумления, когда клубившийся вокруг него черный туман тоже устремился в щель между дверьми, помогая тем самым его рукам раздвигать створки.

Туман добавил необходимого усилия, и двери сдались. Они сдвинулись в стороны, обнажая то, что мы застряли между этажами. Верхняя половина проема обрамляла лишь гладкую бетонную стену шахты лифта, в то время как нижняя половина открывала вид на первый этаж, до которого внизу оставалось падение фута в четыре.

Удерживая двери своими костлявыми руками, темная фигура повернула голову в капюшоне в мою сторону, и непроницаемая чернота внутри вновь скрывала, как и на вечеринке в честь Хэллоуина, любые намеки на лицо.

— Выбирайся наружу, — приказал он глубоким и едким голосом — голосом, который был чем угодно, но только не человеческим. Похожий на голос мстящего ангела вперемешку с теми аркадными парнями, что произносят «Игра окончена», его пробирающий до души баритон заставил задрожать мои собственные кости и превратил кровь в лед.

Я сглотнула, а лицо мгновенно побелело. Мое бешено колотящееся сердце замерло прямо в этот момент — остановленное взглядом, которого я не могла видеть, и этим ужасающим голосом неминуемой гибели.

По крайней мере, до тех пор, пока он не заставил мускулы снова заработать, заговорив во второй раз.

— Сейчас же!

Я рванулась вперед. Потому что этот голос. С ним не стоило споря вступать в пререкания.

Прижимая к груди коробку с выпечкой так, будто у меня все еще оставалась надежда спасти кексы от гибели, я бросилась к проему, проскочив мимо него прямо сквозь клубящиеся пряди дыма.

Сделав самый мощный прыжок, на который была способна, я выпрыгнула из лифта.

Как и в прошлый раз, когда мы были так близко друг к другу — я и мой потусторонний спаситель, — я растянулась на твердом полу, причем мое падение ни капли не смягчили кексы, которые я расплющила от удара вместе со всей коробкой.

И все же это было лучше, чем разделить их участь.

Резко повернув голову назад и вытянув шею, я успела заметить лишь крышу лифта, которая стремительно неслась вниз, а оборванные кабели со свистом извивались и метались ей вслед.

Две секунды спустя лифт с оглушительным, содрогающим пол грохотом рухнул в подвал, породив какофонию из скрежещущего металла, разбитого стекла, хлещущих проводов и сыплющейся штукатурки.