4 ЖНЕЦ

На следующую ночь, войдя в Зал Бассейнов, я обнаружил, что доктор отсутствует на своем рабочем месте. Его бестолковая птица — тоже.

При этом Йоханн редко покидал свой стол. Когда он всё-таки уходил, Плуто — те самые пресловутые глаза на затылке — отправлялся вместе с ним.

Я оставил косу, которая ждала меня, как и прошлой ночью, а ее холодное серебряное лезвие отражалось в сияющем черном мраморном полу.

Замедлив шаги по мере приближения к бурлящим чанам, я сердито уставился на пустое кресло Йоханна.

Отсутствие Йоханна неизменно заставлявало меня нервничать. Теоретически он был в безопасности здесь, в Нижнем Мире — по крайней мере, должен был быть, — но это мало помогало заглушить тот факт, что у него всё же был преследователь.

Опасный.

— Доктор? — позвал я, но ответа не получил.

Какое-то странное и непоколебимое предчувствие кольнуло меня, когда я направился к Белому Бассейну, попутно отстегивая песочные часы от пояса. Я отвинтил крышку, и тихое скрипение металла о металл громко разнеслось по этому залу, в котором я редко оказывался один.

Пока я высыпал порцию душ, предназначенных для Белого Бассейна, я бросил взгляд на статую Флоры, которая предлагала свою неизменную каменную лилию какому-то невидимому прохожему. Когда Флора была на месте, глаза ее статуи открывались. Сейчас они были закрыты. А это значило, что она всё еще отсутствовала, собирая души.

Направляясь к Синему Бассейну, я проверил статую Йоханна.

Точно так же, как и в случае с моей косой, Йоханн оставлял свое перо в руке статуи, чтобы получить доступ к своим покоям. В данный момент гусиное перо торчало из чернильницы на его столе. Значит, Йоханн не ушел на покой раньше времени. И поскольку он никогда — абсолютно никогда — не покидал Нижний Мир, значит, он и его пернатая скотина должны были быть где-то поблизости.

Если я не найду его до того, как самому удалиться на ночь, я не смогу сосредоточиться на своей музыке — ни на чем.

— Старик, — крикнул я в пространство зала, и мой голос эхом раскатился по четырем открытым аркам и коридорам, ведущим из Бассейнов — в библиотеку, внутренний двор, аптеку и галереям.

И снова я не получил ответа.

— Куда это тебя занесло? — проворчал я, прежде чем перейти к Зеленому Бассейну.

Следующим шел Красный Бассейн, и в него отправились предназначенные для него души. К счастью, сегодня у меня не было душ для Черного Бассейна, а это означало, что моя смена подошла к концу.

По крайней мере, официально.

— Йоханн, — позвал я громче прежнего.

— Он в галереях, — раздался голос позади меня. Голос с британским акцентом, от которого у меня бы задергался глаз, будь у меня глазные яблоки.

Резко обернувшись, я обнаружил не кого иного, как Седрика, главного занозу в заднице обитателей Священных Залов, стоявшего рядом с моей косой. Его кулак сжимал рукоять орудия — которую он никоим образом не смог бы сдвинуть с места, поскольку она ждала и откликалась только на меня.

Высокий молодой юноша с короткими бело-русыми волосами, средним телосложением и обманчиво мальчишеским, гладко выбритым лицом, он был одет в свой привычный современный костюм — черный пиджак и галстук. Претенциозная донельзя серебряная цепочка для часов с брелоком свисала из кармана его жилета.

Ему нравилось казаться важной персоной, но при этом он не делал ни черта значимого. Как и все мы, он пришел в Залы ради убежища. Для него это означало выполнение мелкой рутинной работы в архивах. Перевод старых магических текстов, упорядочение томов и аннотирование исторического дерьма или чего-то в этом роде — бессмысленная возня в стиле наказанных после уроков школьников.

Если спросить моего мнения, он был балластом похлеще любого другого.

Хуже всего было то, что он это понимал. И это жутко его бесило.

Именно поэтому он задевал за живое меня.

— Что Йоханн делает в галереям? — спросил я.

Он не обратил на меня никакого внимания. Вместо этого он самодовольно ухмыльнулся, глядя на косу, и упер вторую руку в бок, словно притворяясь, будто этот инструмент принадлежит ему.

Скорее всего, именно это он и делал, поскольку Седрик ни капли не смущался заявлять каждому, кто готов был слушать, что он гораздо лучше подготовлен для моей работы — и куда больше достоин ее, чем я.

— Я задал тебе вопрос, мудак.

Седрик окинул меня ошарашенным взглядом своих жутких ледяно-голубых глаз, словно только что вспомнил, что я здесь. Нахмурившись, он указал на меня пальцем. — Это… блестки на твоей мантии?

Я заскрежетал зубами. Ведь я думал, что стряхнул эту дрянь.

— Йоханн, — настоял я на своем.

Седрик хрустнул шеей — одна из его привычек со времен, когда ему однажды отрубили голову. У него остался жуткий шрам, который я часто мысленно мечтал вскрыть заново. Наверное, у него были и другие шрамы — от того, как он умирал и снова оживал на протяжении десятилетий. Когда-то в него стрелял Билли Кид, а до этого Влад Цепеш превратил его в садовую статую. Если бы я точно не знал, что оба они мертвы, я бы завел чертов фан-клуб.

Словно преодолевая некое усилие, Седрик убрал руку с моей косы. Затем он зашагал ко мне, и его выражение лица было все таким же напыщенным и осуждающим, как и всегда.

— Пропала душа, — сказал он. — Но никто не может назвать ни саму душу, ни то, куда она делась.

Тени моей внутренней сущности сжались в грудной полости, и мрак источил нечто сродни страху. Это было чувство, с которым я не сталкивался очень и очень давно. И все же, разве можно забыть столь ядовитое ощущение?

— Это всё равно не объясняет, что Йоханн делает в…

— Он в галереям, разговаривает с кем-то из Избранных, — произнес Седрик своим беспристрастным тоном, глядя прямо в мой капюшон с безразличным выражением на лице. — Они сверяют все имена за прошлую ночь, но имя пропавшей души также отсутствует в списках. Так что, повторюсь, никто не знает, какая именно душа исчезла и куда она упорхнула.

Кто-то из чертовых Избранных был здесь? И Йоханн остался с ними наедине?

Я отпрянул от Седрика и направился по коридору, ведущему в галереи.

— Куда это ты собрался, Жнец? — спросил Седрик. Мои шаги были бесшумными, в то время как каблуки его полированных черных туфель гулко щелкали по мрамору.

Я не ответил. Чем меньше слов Седрику, тем лучше.

— Возможно, ты что-то знаешь? — поинтересовался он. — О пропавшей душе?

Я продолжал идти, кости моей правой руки хрустнули, когда я сжал ее в кулак.

— Думаешь, ты кого-то упустил? — рискнул предположить он.

Тени в моей грудной клетке рассеялись, и энергия моей души пронзила все конечности. Сила внезапного гнева заставила меня резко развернуться к Седрику и впиться пальцами в его воротник.

Его руки взметнулись вверх в знак капитуляции, но я все равно швырнул его о стену, пригвоздив к ней.

— Тебе бы этого хотелось, не так ли? — выдавил я сквозь зубы.

— Я лишь думаю, что это может стать доказательством — еще одним доказательством того, что я прав.

— Я никогда никого не упускаю. Никогда.

— Значит, это была ошибка Йоханна, — бросил он. — Или, возможно, Флоры.

— Мы не упускаем души, — прорычал я. — Никто из нас.

— Принято, — ответил Седрик. — Но скажи, раз уж ты здесь, и я удостоен такой редкой чести, как твое безраздельное, пусть и колючее внимание, у меня есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить.

Седрик хотел сопровождать меня во время моих обходов. Бесчисленное количество раз он высказывал непрошеное — и дерзкое — мнение о том, что мне не помешал бы помощник.

Это была его вина, что он скучал. И что по большей части он был бесполезен. Не моя.

Я не был нянькой. Но эта мысль никак не желала укладываться в его толстую и заплывшую самомнением башку. Впрочем, как и в башку Йоханна. Флора была не намного лучше.

— Ответ «нет», — рявкнул я. — Он был «нет», когда ты только появился здесь, и он по-прежнему «нет». До тех пор, пока я существую в этом качестве — а это будет длиться вечно, мать твою, — ответ всегда будет «нет». Тебе понятно?

Седрик в упор уставился на меня своим суровым зимним взглядом, ледяные глаза искали лицо, которого им было не суждено найти.

— Да, — произнес он ровным, обескураживающе спокойным тоном. — Спасибо за разъяснение. Честно говоря, это как раз то, что мне было нужно.

Я продержал его прижатым к стене еще мгновение, испытывая страшное искушение вырвать ту душу, что все еще принадлежала ему, чтобы предложить ее взамен библиотекарши. Поскольку это не сработало бы в силу его бессмертия, и поскольку этот поступок лишь выдал бы во мне виновника исчезновения души, я отпустил его.

— Прикоснешься к моей косе еще раз, — предупредил я, поворачиваясь, чтобы продолжить путь в галереи, — и я сыграю ею в хоккей твоей головой.

Возможно, это был удар ниже пояса. Никто из нас не знал всех обстоятельств его обезглавливания, но ни для кого не было секретом, насколько болезненно он реагировал на упоминания об этой конкретной смерти. Рана даже продолжала кровоточить, если кто-то осмеливался заговорить об этом или если его что-то сильно расстраивало — непроизвольная реакция, намекавшая на то, что боль была куда глубже обычной поверхностной травмы.

Но, пожалуй, ему требовалось более суровое напоминание о том, чтобы он вернулся на свою долбаную сторону нежити.

— Навлекать на себя твой гнев до самой смерти, — мрачно размышлял Седрик, окликая меня. — Предпочтительная и, возможно, менее перманентная участь, чем Черный Бассейн.

Я снова остановился, бросив на него взгляд через плечо. Потому что почему это прозвучало как угроза?

Но волшебник исчез. Вернулся к своим никчемным коллекциям и писанине. Что еще ему было делать со своим временем? В отличие от остальных из нас, у него не было истинного предназначения в Священных Залах. Его просто сослали сюда, потому что идти ему было больше некуда.

В отличие от нас, он мог уйти, если захотел бы — вернуться в мир. Вернуться к жизни. Но возвращаться он не хотел. Он хотел двигаться дальше. Если конкретно — занять мое место.

По какой-то причине он считал то, чем я занимаюсь, чем-то грандиозным. К тому же превращение в Жнеца с косой дало бы ему возможность сделать то, чего он не мог. По сути? Умереть.

По его гипотезе, переход на мою должность позволил бы ему сбросить проклятие, поскольку это потребовало бы трансформации его физической формы. После этого он планировал собирать души до тех пор, пока не появится возможность передать кому-то косу. Тогда, получив наконец дозволение погибнуть, он отправился бы в тот Бассейн, который его примет.

Зеленый, скорее всего, поскольку именно таким был цвет его души, которую я пару раз держал в своей руке. То, что Седрик был бессмертен, вовсе не означало, что он не мог — временно — умереть.

Никто из нас точно не знал, сколько Седрик уже прожил — известно было лишь то, что в какой-то момент он связался не с той магией. Бессмертие — скользкая дорожка. Возможно, я тоже в свое время решил искупаться в этих водах. Но для меня перспектива отправиться прямиком в Черный Бассейн делала подобный расклад неизбежным.

Однако промахи Седрика не были моей проблемой. Его бредовые махинации тоже не входили зону моей ответственности. Так что он мог сколько угодно тосковать по этим мантиям и мечтать заполучить мою косу. Я никогда не откажусь от своего поста. Ни за что и ни за кого. Меньше всего — ради этого высокомерного слизняка.

Если говорить начистоту, в этот Бассейн я отправляться не собирался.

Так что вечное махание косой было мне обеспечено.

— Вот ты где, Жнец, — раздался знакомый голос Йоханна, заставивший меня повернуться и увидеть, как он семенит ко мне, а на его плече восседает Плуто. — Не знаю, слышал ли ты, но тут произошла путаница с предположительно пропавшей душой.

— Путаница, — повторил я. И предположительно?

— Да, — проговорил Йоханн, семеня мимо меня, из-за чего я оглянулся назад, в длинный прямой коридор, где больше никого не было. — Но я сказал сэру Белому, что этот сбой произошел не по нашей вине.

— Не мы, — поддакнул Плуто. — Не ты. Этот косяк на совести Избранных.

Сэр Белый. Значит, именно тот член Избранных явился на поиски библиотекаря. В этом был смысл, не правда ли? Не то чтобы я знал, куда ведет Белый Бассейн, не говоря уже обо всех остальных. Но в конце концов, души, переданные в белый чан, всегда стремительно выпрыгивали, чтобы слиться с этими туманными водами. Разве их бледное перламутровое сияние и радостные весенние цвета не намекали также на некоторую степень безмятежности?

У меня не было возможности рассмотреть душу библиотекаря напрямую, поскольку я ее не забирал, но в ее духе чувствовалась какая-то легкость. И тяжесть тоже. Но никакой темноты. По крайней мере, мне не удалось ее обнаружить.

Сделав широкий шаг, я сократил дистанцию, которую успел преодолеть Йоханн, и заглянул сверху вниз на старика, который сегодня был облачен в сапфировые одежды и остроконечную синюю шляпу в звездах и лунах, украшенную ушами Микки Мауса, которую Флора привезла ему из Диснейленда.

Неужели он действительно разгуливал в таком виде перед сэром Белым? Наверное, он просто забыл, что эта нелепая штуковина красуется у него на голове.

— Грозный Смерть, — прокаркал Плуто, распушив крылья так, будто я действовал ему на нервы. — Смерть угрюмый.

— Что ты ему сказал? — допытывался я.

— А что еще я мог ему сказать? — ответил Йоханн.

— Гораздо больше обычного, — вставил Плуто. — Я имею в виду Смерть.

Я сурово глянул на птицу. С каких это пор он стал чертовски проницательным?

— Я напомнил сэру Белому, что у нас никогда не пропадало ни единой души, — продолжил Йоханн, не обращая на птицу никакого внимания. — Ни ты, ни Флора не пропускаете их сбор, а я никогда не ошибаюсь в учете. Каждый из нас безупречен в своей работе. Поэтому я сказал ему, что это его проблема, а не наша.

— Получи, сэр Белый, — добавил Плуто.

Йоханн действительно сказал это Белому? И при этом не наложил в штаны?

Подобные слова были невероятно дерзкими для разговора с кем-то из Избранных. И меня, пожалуй, могла бы впечатлить его смелость, но среди нас четверых, обитавших в Священных Залах — пятерых, если считать эту проклятую птицу, — у Йоханна было больше всего опыта общения с высшими силами загробного мира. Кроме того, он заслужил мое уважение задолго до сегодняшнего дня.

Не то чтобы ему обязательно нужно было об этом знать.

— И ты хочешь сказать, что Белый просто ушел… и всё?

— Разумеется, — отозвался Йоханн так, будто я был идиотом за один лишь этот вопрос. — Конечно, он был не в восторге. Он заявил, что в конечном счете этот вопрос не имеет значения, поскольку пропавшая душа принадлежит Обреченной. Он сказал, что ты или Флора обязательно поймаете ее в течение ближайшего дня или около того. Он пообещал вернуться с новой проверкой, если она все-таки объявится в твоей или ее поставке, но я заверил его, что душа находится в его владениях. Довольно оскорбительно, право слово, когда Белый делает поспешные выводы и намекает на нашу недоработку.

— Дерзко, — подал голос Плуто. — Все вверх дном. Пытаются заставить нас чувствовать себя никчемными.

Я умолк, когда мы снова вошли в главный зал, где располагались Бассейны, а мутная эссенция моего духа собралась за грудиной, прежде чем свернуться в воронку.

Йоханн, должно быть, заметил перемену в моем настроении, потому что остановился, снова бросив на меня взгляд, и придержал сморщенной рукой эту нелепую шляпу.

— Ведь так и есть, верно? — спросил Йоханн.

— Что?

— Оскорбительно, — повторил он. — Когда Белый предполагает, будто кто-то из нас мог проявить такую беспечность и упустить душу? Особенно Обреченную.

— Я не упускал ни одной души, если ты об этом спрашиваешь, — огрызнулся я, после чего отвернулся и поплелся к своей статуе. И это технически не было ложью. Я не упускал душу. Я ее просто… спас.

— Вот и отлично, — сказал Йоханн. — Потому что, если она всплывет на нашей стороне, Белый вернется.

— Страшный сэр Белый, — пропел Плуто напевно. — Красные глаза. Без лица. Исчез без следа.

Это описание — слишком точное — подбросило мою тревогу до максимума.

И все же я сделал вид, будто меня это не волнует.

— Возвращайся за свой стол, старик, — бросил я, подбирая козу. — Иначе завтра у нас не хватит имен.

Йоханн больше ничего не сказал. Но я никак не мог заглушить навязчивое подозрение, что теперь он во мне сомневается.

Впрочем, у меня были проблемы посерьезнее. Он только что прояснил, откуда сэр Белый узнал, что пропавшая душа принадлежит Обреченной. Что-то подсказывало мне это с того самого момента, как меня потянуло к месту ее гибели еще до того, как она успела произойти. Это всегда было верным признаком предреченной смерти. Часть меня надеялась, что, несмотря на полученный вызов по ее душу, она по какой-то счастливой случайности окажется не Обреченной.

Тот факт, что она ею была, еще сильнее усложнял ситуацию, поскольку это означало, что у ее души было какое-то другое предназначение. Что-то еще, что ей предстояло сделать.

Каким бы ни было это «что-то», я этому помешал.

Хуже того, я все еще не мог понять — зачем.

Но это «зачем» — оно в любом случае не имело значения. Важно было лишь «как». А именно: как собираюсь исправить эту… проблему.

Поскольку раньше я никогда не упускал ни одной души — ни намеренно, ни случайно, — до сегодняшнего дня я понятия не имел, что произойдет, если я это сделаю. Судя по всему, мне снова поступит вызов забрать библиотекаршу.

— Грозный Смерть, Смерть угрюмый, — распевал Плуто, пока я спускался по винтовой лестнице обратно во мрак своих покоев, где решение всей этой головоломки казалось простым.

Забрать ее душу, когда придет время, и доставить ее в Белый Бассейн.

Только тогда сэр Белый поймет, что кто-то из нас упустил душу.

Поскольку я никогда не позволю Флоре или Йоханну ответить за мою оплошность, мне придется во всем признаться.

Но спасти жизнь Обреченной и тем самым вмешаться в саму ткань мироздания…

Если это не повод для увольнения… то что тогда?

Вспышка мрака Черного Бассейна, хлестнувшая по моей руке, заставила те кости вновь отозваться на воспоминание об этом ощущении.

Слова Седрика, сказанные ранее, тоже вернулись, преследуя меня.

Тот Бассейн. Совершенно очевидно: если меня уволят, именно туда отправится моя душа.

Я прекрасно понимал, что ее воды не ведут ни к чему хорошему. Или хотя бы сносному.

А это означало, что когда меня снова призовут за библиотекаршей — а меня призовут, — мне придется предпринять нечто радикальное. Даже более радикальное, чем в прошлый раз.

Пока я не придумаю способ незаметно переправить ее душу в потусторонний мир, мне придется спасти ее.

Снова.