25 ЖНЕЦ

Я вывел Хелену из Священных Залов и повел ее через Лес Нижнего Мира.

Как только мы вошли в мрачный лес, вокруг нее появился едва заметный ореол — легкое свечение, которого она, казалось, совсем не замечала, хотя оно освещало нам путь не хуже мягкого сияния фонаря.

Я то и дело поглядывал на нее, зачарованный и озадаченный этим феноменом, которого раньше никогда ни у кого не наблюдал. Впрочем, ни один живой человек еще никогда не бывал в Нижнем Мире.

Тонкий всеобъемлющий нимб менял оттенки, медленно перетекая из бледно-розового в небесно-голубой, словно северное сияние.

Может быть, цвета отражали ее настроение?

Голубой, подозревал я, означал меланхолию.

Мы шли молча по узкой, серой, похожей на туннель тропинке между корявыми деревьями. Ее взгляд блуждал по сторонам, изучая переплетенные пустые ветви с черными сучьями, бесформенное серое небо и окутывающий нас туман.

На этот раз никаких шуток. Наверное, потому что я сделал ей замечание насчет ее мрачного юмора. Но… я вовсе не хотел заставлять ее замолчать.

Ее привычную болтовню. Возможно, мне удастся выманить ее — настоящую ее — из укрытия.

— Я прихожу в твой мир и ухожу из него через порталы Нижнего Мира, — нарушил я молчание, чтобы прервать тишину.

Обычно тишина меня никогда не тяготила. Безмолвие всегда было моим единственным спутником в этих лесах и во многих моих делах. Но внезапная немота Хелены колола иглами, завязывая мои мысли в тугие узлы беспокойства. За нее…

Угроза от Седрика, возможно, сейчас и была нейтрализована, но в конечном итоге его устранение лишь отсрочило неизбежное — преждевременный уход из жизни, о котором Хелена теперь прекрасно знала.

Песок в ее часах иссякнет очень скоро — возможно, даже до конца дня. А может, и в течение часа…

Должно быть, эту суровую правду трудно переварить, так что, пожалуй, я слишком много на себя беру, думая, будто ее нетипичная задумчивость как-то связана с моими словами.

Каковы бы ни были причины ее погруженности в себя, я все равно не хотел, чтобы она чувствовала себя одинокой, хотя во многих смыслах… она и была таковой.

Смерть всегда была именно такой. Да, я присутствовал, когда она наступала. Но когда гасли огни, оставался только ты сам на сам со своими мыслями. По крайней мере, насколько мне было известно.

И эта прогулка со мной обратно в ее мир — разве не могла она казаться ей дорогой на эшафот?

И потом, оставался вопрос о нашем неизбежном воссоединении.

Несмотря на всю тяжесть этого пути, в душе зудело предвкушение этого сладостного соединения наших душ — хотя этого быть не должно.

Неужели она страшилась этого?

— Значит, как только ты проходишь через портал, — наконец заговорила она, — в этом мире или в другом, в моем, ты просто… кружишься-вертишься куда захочешь?

Я недоверчиво покосился на нее. Потому что… кружишься-вертишься?

Я бы ни за что не назвал свой излюбленный способ передвижения именно так, но у Хелены был свой собственный взгляд на вещи, и кто я такой, чтобы лишать ее этого? Кроме того, я вовсе не собирался поправлять ее, заявляя, что я «перемещаюсь в дыму» или «двигаюсь в тумане» — обе формулировки казались мне одинаково глупыми.

— Вроде того, — пробормотал я.

Хелена потупила взгляд, внимательно глядя под ноги и аккуратно обходя узловатые колена древесных корней, топорщившихся на тропе.

— И ты чувствуешь толчок, — продолжила она, — когда… приходит время кому-то умереть? Ты же говорил раньше, что… не пришел за мной сразу, потому что не почувствовал тяги забрать мою душу?

Я замедлил шаг, приближаясь к порталу, который маячил впереди — зияющей пасти, ведущей обратно в царство Хелены, обратно в ее жизнь, в которой для меня не было места.

— Для Обреченных, — сказал я, — притяжение возникает незадолго до смерти. Для всех остальных душ я ощущаю его после.

— Хм, — задумалась она. — Это интересно, тебе не кажется? Что тебя призывает к Обреченным прямо перед смертью. Интересно, почему так. Наверное, это как-то связано с тем, что здесь существует некое… расписание. Вроде того, что у Обреченных Душ есть место, где они должны быть?

Я точно не знал, но всегда предполагал именно так.

— В каком-то смысле это заставляет меня чувствовать себя важной, — добавила Хелена, и ее болтливость вернулась. — Словно я какая-то ОВО. То есть Очень Важная Обреченная…

— На этот раз тебе может быть неприятно, — выпалил я. — Более неприятно…

Мы остановились у открытой арки, встроенной в отдельно стоящую каменную стену, которая казалась входом во двор несуществующего замка. Хотя дверной проем обрамлял лишь новые окутанные туманом деревья, обещая продолжение нашей тропы, сам фасад был лишь декорацией.

— «Может быть», — сказала ты. Что ты имеешь в виду под «этим»?

Что она имеет в виду под тем, что я имею в виду? О чем еще я мог говорить?

— Мое… влияние, — уточнил я, раз уж она, судя по всему, собиралась заставить меня произнести это вслух.

Она коснулась груди. — Ты имеешь в виду… когда ты вот так забирался внутрь меня. Прямо как клешня в тех автоматах с мягкими игрушками. У меня, кстати, неплохо получается их вытаскивать. Вся суть в тайминге.

Она сложила руку в форме клешни, имитируя захват моего сердца.

— Просто выстраиваешь их в ряд, а потом — хоп!

Я просто уставился на нее. Иногда в ее обществе мне просто нечего было ответить.

Она ставила меня в тупик. Примерно так же, как ищущий что-то шмель может поставить в тупик блеклый и бесцветный гриб.

— К тому же, — произнесла она, — то, что ты сделал. Это было приятно. Совсем нет.

Я повернулся к ней. В смысле — что?

— Это не причинило боли, — сказала она. — Скорее… наоборот. Словно глоток кондиционера в жаркий день.

Она обожгла меня. Словно вспышка молнии в ледяной, темной пустоши, которая до этого мига не ведала ни света, ни тепла.

Моя душа могла бы проглотить ее целиком, и этот следующий вкус ее был бы жестоким. Но лишь потому, что он неизбежно станет моим последним. А с этого момента… ну, я бы наконец узнал, что такое ад, не так ли?

— Раз ты знаешь, что на этот раз все повторится, — сказал я, — твоя душа, скорее всего, станет сопротивляться.

Она усмехнулась, и ее прирожденная легкость вновь проступила в облике, когда она уперла руки в боки.

— Откуда ты знаешь?

Я поборол желание наклонить голову. Меньше всего я ожидал от нее сейчас какой-то игривости. Или эта внезапная перемена в ее манере поведения объяснялась… чем-то другим?

— Мне уже доводилось высвобождать души из тел, — сказал я ей — мрачная истина, но истина тем не менее. Впрочем, разве все мои истины в той или иной степени не были мрачными? Точно так же, как во всех ее словах сквозила доля света, будто она и вправду была живой призмой…

— Хочешь сказать, я не первая? — Она одарила меня легкой улыбкой.

Чего?

Нет. Она не понимала, что говорит. Я просто надумывал лишнего. Потому что в жарком аду она просто никак не могла флиртовать со мной. Бесстыдно флиртовать.

Она не осознавала, как звучали ее слова. Или того, что мой испорченный разум почему-то жаждал прочесть между строк.

— Обычно, — произнес я медленно, стараясь не выглядеть застигнутым врасплох, хотя именно так оно и было, — насильственное извлечение требуется только с упрямыми душами. С теми, кто не желает покидать свои сосуды.

— Разве есть выбор?

— Нет, — ответил я. — Но иногда я сталкиваюсь с… сильной привязанностью. Моя коса всегда справляется с задачей разрыва связей, но души могут цепляться за свои тела или даже за предметы и места. Однако поскольку ты жива, твоя душа, скорее всего, попытается защитить себя.

— В прошлый раз… такого не было, — возразила она.

— На нее никогда раньше не нападали.

— Ты на меня не нападал, — сказала она.

— Твоя душа этого не знает.

Она покачала головой, и ее волосы качнулись так, что мне безумно захотелось до них дотронуться.

— А что, если… знает?

К чему она клонила? Возможно, ей просто нужно было подшутить и разрядить обстановку, чтобы чувствовать себя в моем присутствии безопаснее. Наверное, она просто тянула время.

— Это всего на мгновение, — сказал я. — А потом ты снова потеряешь сознание.

— Подожди, — произнесла она, — тогда как же я попаду домой?

— Портал перенесет меня прямо в твою квартиру.

— О-ох. — Она моргнула, и на ее щеках проступил румянец, окрасивший их в цвет ярко-розовых роз. — Там… у меня дома сейчас небольшой бардак.

— Обещаю, я видел и похуже.

Она нервно засмеялась.

— Держу пари, что видел, хотя вряд ли мне хочется знать, при каких обстоятельствах.

Она была права. Ей действительно не стоило этого знать.

Смерть бывала тихой. Она бывала мирной. Но порой она принимала и совсем другие обличья.

— Ты должен пообещать, что не будешь меня судить, — произнесла она. — Моя квартира не огромная. Живу одна, и гости у меня бывают редко.

Если не считать ананаса.

— А в последнее время, — продолжала она тараторить, — я там… скажем так, живу на полную катушку. Но, наверное, это только справедливо — впустить тебя к себе после того, как я погуляла по твоим владениям. Хотя одного я не понимаю. Ты хочешь сказать, что порталы в Нижний Мир и обратно есть повсюду? Например, судя по всему, в моей квартире и в линднонском «Макдоналдсе»?

Я указал на ждавший нас портал.

— Те, что находятся в Нижнем Мире, стационарны и закреплены на месте: по одному на каждом из четырех углов этого царства. Однако, находясь в вашем мире, я могу открывать их по своему желанию из любого места.

— Так вот как мы выбрались из «Макдоналдса», — догадалось она.

— Посторонним вход в Нижний Мир запрещен, — объяснил я. — Доставить тебя сюда было… крайней мерой, чтобы укрыть от Седрика. Я собирался заявить на самого себя Немногим, как только объясню тебе все детали ситуации. Единственная причина, по которой Немногие до сих пор не получили автоматического оповещения о твоем присутствии, заключается в том, что я… протащил тебя контрабандой, зажав твою душу в своей руке. Так что сигнал о том, что ты здесь, к ним так и не поступил. Именно поэтому мне придется повторить весь процесс на обратном пути.

— Ты меня замаскировал, — сказала она, теребя обеими руками ремешок через плечо своей сумочки в виде тыквы. — Логично, что здесь действует усиленная безопасность. Неудивительно, что туристов сюда не завозят. А жаль. — Она оглядела окрестности и пожала плечами. — Места для курорта полно. Куча туманных лесов для хайкинга на Хеллоуин. Да и кто бы отказался заглянуть на самый край смерти и познакомиться с самим Фаустом?

Я резко повернул к ней голову.

— Кто тебе рассказал о Йоханне?

Она нахмурилась, озадаченно моргая.

— Никто. Я… просто подумала, что и так очевидно, кто он. Умудренный опытом мужчина в одеждах эпохи Возрождения по имени Йоханн, с немецким акцентом и титулом доктора? Конечно, я знакома с этой историей, и говорят, что в основе легенды лежал реально существовавший человек.

Учитывая, что она работала библиотекарем, было неудивительно, что ей известна легенда о Фаусте — немецком ученые и алхимике XV века, продавшем душу дьяволу в обмен на богатство, власть и знания. История Йоханна пережила века, вдохновив бесчисленные книги, фильмы и знаменитую оперу. Но чтобы Хелена сложила два и два, обладая лишь теми немногими намеками, о которых упомянула?

Я знал, что Хелена начитана, но до сих пор не осознавал, насколько она проницательна.

— Ты же не назвала его по имени? — спросил я.

— Н-нет, — ответила она. — И что-то подсказывает мне, что к лучшему, что я не стала расспрашивать о его прошлом?

— Он очень чувствителен к своему прошлому, — сказал я. — Он редко о нем говорит.

Что было правдой для каждого из нас.

— Если Фауст реален, — осторожно произнесла она, бросив взгляд назад на дорогу, откуда мы пришли, и понизив голос, словно уже принимая мои предостережения близко к сердцу и опасаясь, что ее могут услышать даже на расстоянии, — значит ли это, что его, э-э… зловещий, кхм… друг тоже?

— Ты спрашиваешь о демоне, — ответил я. — И будет еще благоразумнее не произносить его имя вслух. По крайней мере, нигде, кроме этого места.

— То есть… демоны тоже реальны? — пробормотала она, теперь до побеления костяшек сжимая ремешок своей сумочки.

Наверное, сейчас был не лучший момент для признания, что вампиры — тоже. Наряду с некоторыми другими… «мифологическими» существами.

— Ты… встречался с ним? — спросила она.

Под словом «ним» она имела в виду печально известного Мефистофеля — демона, которого изначально призвал Фауст. Дьявола, обязанного исполнять любые капризы доктора. А также, после смерти Йоханна, заполучить ту самую душу, которую старик продал в обмен на услуги своего дьявольского слуги. Душу, которую ему на протяжении веков удавалось удерживать, оставаясь здесь, в Нижнем Мире — в царстве, куда не может добраться ни этот демон, ни какой-либо другой.

В чем-чем, а в уме Йоханну нельзя было отказать.

Но Мефистофель тоже был не промах.

— У меня было пару столкновений с ним, — признался я. — Он вечно ищет Йоханна, и кто-то дал ему наводку — вполне верную, — что мне якобы известно, где его найти.

— Святая гранола, — выпалила Хелена, вытаращив глаза.

— Можно сказать, я… отвадил его, — произнес я, — и с тех пор он меня не беспокоит. Хотя время от времени он все еще донимает Флору.

— Значит, он знает, — протянула Хелена, — где находится Йоханн?

— Похоже, он сильно подозревает об этом, — ответил я. — Но ему пришлось бы убедить кого-нибудь попытаться добыть для него душу Йоханна, так как сам он сюда явиться не может, и я думаю, наше последнее столкновение отучило его пробовать этот фокус снова.

— Боже мой, — прошептала она. — Неужели Седрик мог сболтнуть лишнего?

— Исключать нельзя, что это сделал он, — сказал я. — Но, хотя я не сомневаюсь в Седрике ни минуты, у него здесь нет никакой реальной власти. Он скорее беженец, чем официальный житель. К тому же, пока что ему выгоднее держать Йоханна в Залах. И даже Седрик, вероятно, достаточно сообразителен, чтобы не заключать сделок с демоном.

— Я не понимаю, — сказала она. — Если он такой баламут, неужели вы трое не могли… вышвырнуть его?

— Седрик, как и все мы, находится здесь по милости Немногих, — объяснил я. — Ему пришлось бы довести их до белого каления, чтобы его выперли. Я единственный, кто видит его гнилое нутро насквозь. Флора слишком мягкосердечна — и заблуждается, — надеясь, что мы можем его исправить, а Йоханн видит в Седрике слишком много от самого себя.

— Понимаю, — протянула Хелена. — Вы все… и правда заботитесь друг о друге, да? Даже о Седрике?

— Седрик может сгнить в адском пламени, — прорычал я.

Хелена скрестила руки на груди и усмехнулась мне.

— Сказано прямо как истинный старший брат.

Я хмыкнул.

— Только не говори, что и ты туда же.

— Прости, — виновато произнесла она, слегка пожав плечом. — Наверное, я… просто хочу видеть в людях лучшее. Даже в ком-то вроде Седрика. Может, я просто состою в клубе всех тех, кто ради твоего же блага надеется, что он может измениться.

— Он пытался навредить тебе, — выпалил я.

Глаза Хелены устремились на меня — широко раскрытые, вопрошающие.

— Стало слишком очевидно, что он хочет уничтожить меня, — поспешно добавил я, пытаясь исправить оплошность. — Вот почему он нацелился на тебя. Раньше я мог спускать ему это с рук, но теперь? Официально, когда дело касается Седрика… все ставки для меня сняты.

— Потому что если он отведет меня к Немногим, тебя уволят, — произнесла она ровным, уверенным тоном.

Пыталась ли она убедить себя в том, что я не начал о ней заботиться?

Потому что эта мысль, вполне понятно, могла отталкивать ее или пугать? Или и то, и другое.

Я умолк. Возможно, поначалу целью Седрика было именно добиться моего увольнения, но теперь существовали и другие причины, по которым причинение вреда Хелене вывело бы меня из строя. Впрочем, он и сам уже догадался об этом, иначе не стал бы торговаться со мной в «Макдоналдсе».

Черт. Случилось худшее.

Я был настоящим уродом.

Потому что она мне нравилась. Чертовски сильно.

Я дал Седрику понять это самым недвусмысленным образом, когда сорвался в режим полной жестокости и прикончил его у библиотеки, хотя куда лучше было бы сыграть равнодушие.

Притворяться хоть в чем-то рядом с Хеленой получалось все хуже и хуже. Хотя, судя по всему, я все равно оставался последним, кто черт побери до этого додумался.

Хотя нет. Наверное, не самым последним.

Я не хотел, чтобы Хелена догадалась о моих чувствах, но… какая теперь разница?

Через несколько минут мы с ней все равно расстанемся, так перед кем мне тут смущаться?

У нее наверняка была куча поклонников. Наверное, ее бы не слишком удивило, если бы среди них затесался монстр.

Хелена по-прежнему толком не понимала, чем обернется для меня увольнение. И, может быть, именно поэтому она считала Седрика кем-то вроде заблудшей паршивой овцы, а не тем змеем, коим он оказался на самом деле. Но я также не хотел, чтобы Хелена знала: победа Седрика означает мою гибель и проклятие. У нее и без того хватало поводов для тревог.

— Не показывай Йоханну, что ты знаешь, кто он такой, — перевел я тему, — и что бы ты ни делала, не упоминай Мефистофеля.

Лицо Хелены посерьезнело, и она кивнула, давая понять, что приняла мое предупреждение близко к сердцу. — Сказано так, будто ты рассчитываешь, что мы еще увидимся. Я имею в виду Йоханна.

По всей вероятности, нет.

— Я не стану гадать, что будет дальше, — вновь ушел я от ответа, в сотый раз надеясь избавить ее хотя бы от капли страха, с которым ей и так приходилось бороться. — Но я точно знаю, что тебе пора домой.

— Домой, — повторила она, а затем добавила со вздохом: — Точно. Эм. У меня… есть еще один вопрос. Если… ты не против.

Я сделал приглашающий жест рукой, заранее догадываясь, о чем она спросит — и мое предчувствие оправдалось.

— В том ресторане, — произнесла Хелена, — Седрик пытался… договориться с тобой.

Моя душа сжалась вокруг костей, натягиваясь от нежелания отвечать.

— Он намекал, что есть способ… избежать моей смерти. По крайней мере, я так это поняла.

Чертов Седрик.

Мне совершенно не хотелось заводить с ней этот разговор. Он принес бы лишь боль — нам обоим.

И все же она заслуживала объяснения.

— Моя роль, — сказал я, — традиционно передается добровольно. Человек должен охотно согласиться занять место нынешнего жнеца, принеся присягу. В обмен новый жнец получает возможность за время своей службы пощадить одну-единственную жизнь — даже Обреченного.

— Йоханн, — произнесла Хелена, — ахнул, когда я упомянула, что Седрик пытался торговаться с тобой за мою жизнь. Он сказал что-то вроде: «Теперь я понимаю». Это… о чем-то тебе говорит?

Нет. Но лишь потому, что я не помнил собственного прошлого. Я знал лишь факты своей нынешней реальности.

Может быть, Йоханн что-то понял обо мне — и тогда его недавние слова обретали куда больший смысл. Не то чтобы я понял, что именно он имел в виду, но хотя бы то, зачем он вообще их произнес.

Пусть догадывается обо мне сколько душе угодно. Лишь бы оставлял меня в блаженном неведении.

— Седрик, — продолжил я, — судя по всему, пронюхал об этой детали моего положения. Я полагаю, он хочет, чтобы я добровольно передал ему свою роль с тем расчетом, что он отдаст свое единственное помилование тебе. Заключить с ним такую сделку означало бы поверить на слово, что он выполнит свою часть уговора. Учитывая же, что в тот момент право помилования принадлежало бы ему, а не мне, я…

— Вот почему ты сказал, что не доверяешь ему и он не сдержит обещания.

Я промолчал. Потому что она была права.

— Но… — осторожно начала она, и ее губ коснулась едва заметная улыбка, — это значит, что хотя бы на секунду ты действительно рассматривал этот вариант. Переговоры с ним.

Правда ли это? Боже… неужели?

— Только я не понимаю, — сказала она. — Что бы стало с тобой в таком случае?

— Я бы ушел дальше, — быстро ответил я.

— Ты имеешь в виду, что отправился бы в один из тех котлов? То есть… умер бы? Эм. Насовсем?

— Да, — бросил я, надеясь, что мы сможем закрыть эту тему — весь этот разговор.

— Ты этого не хочешь, — догадалась она.

— Мне нравится моя работа, — ответил я. — При всех ее недостатках.

Это не было ложью. Хотя слово «нравится» казалось сильным преувеличением.

Она кивнула, словно это показалось ей вполне логичным, и опустила взгляд на землю.

— Хелена, — позвал я, и она подняла голову. Глаза ее заволокла дымка, хотя я не мог быть уверен в причине. Не то чтобы у нее не было поводов для расстройства. — Эта единственная жизнь… Я не помню подробностей, но… я знаю, что уже потратил свою. По крайней мере, я знаю, что ее у меня нет — если вообще когда-либо была.

Она снова кивнула.

— Я так и думала, что именно к этому выводу пришел Йоханн. Что ты уже отдал ее кому-то другому.

— Если бы это было не так, — произнес я, — и она все еще оставалась у меня… знай, я отдал бы ее тебе. После всего… ну, это было бы меньшим из того, что я мог сделать.

Она вспыхнула, и по ее щеке скатилась слеза, хотя она тут же смахнула ее и отмахнулась той же рукой, внезапно смутившись.

— Это… мило.

Мило? До сих пор никто и никогда не называл меня так.

Хотя я говорил чистую правду. Я бы отдал ее ей.

И одному Богу известно, что бы я натворил, если бы думал, что Седрику можно верить на слово…

Но он был крысой. А я был — и останусь — жнецом на веки вечные.

А это значило, что мне нужно отправить Хелену домой, привести чертовы дела в порядок и снова включиться в игру.

— Ты готова? — спросил я ее.

Она снова кивнула. Затем разжала мертвую хватку на ремешке поношенной тыквенной сумочки и опустила руки по швам. Словно жертва, приготовившаяся к закланию…

— Так мне просто… стоять здесь?

Между нами снова повисла тишина. Мне не хотелось говорить ей ни «да», ни «нет». По правде говоря, ей вообще ничего не нужно было делать. Но я не мог вести себя с ней холодно в этот момент, не так, как раньше. Флора, пожалуй, была права насчет моего поведения.

Поэтому я поднял костлявую руку, подманивая Хелену пальцем и стараясь сделать голос как можно мягче.

— Подойди.

Я рассчитывал, что она сделает шаг ко мне, сократит расстояние, разделяющее нас, и мне не придется ловить ее и притягивать к себе, как я делал раньше, словно безжалостный паук, хватающий добычу. Вместо этого Хелена бросилась на меня точно так же, как в том переулке за библиотекой, снова обвив руками мои плечи, словно импульс обнять меня был тем, что она до этого моменты изо всех сил пыталась сдерживать.

Я подхватил ее на руки и в то же движение влил свою темную, холодную сущность в ее грудь, ухватившись за эту солнечную душу — легкие усики изогнулись и оплели ее бледно-золотое естество, а языки тьмы смаковали — упивались — ее теплом.

— Смерть, я…

Она не успела договорить: я слегка сместил ее душу, ослабив ее самую капельку, ровно настолько, насколько было нужно.

Сопротивление, которого я ожидал и о котором предупреждал, так и не возникло.

Она сдалась мне — телом и душой. Я замер с ней на руках, сраженный изнурительным пиром чужеродных ощущений. Ее теплое тело почти ничего не везло в моих холодных костлявых руках, ее мягкость убивала меня, идеально умещаясь между моими ребрами. Эта обжигающая жидко-золотая душа, плавная и податливая в опустошенной, жадной хватке моей собственной.

Я мог бы оставаться с ней так вечно. Затерявшись в аромате ее кожи. Зачарованный и околдованный ее нежным весом. Пьяный ее палящим духом, жар которого был одновременно слишком сильным и недостаточно горячим.

До сих пор я никому из людей не позволял прикасаться ко мне, но подозревал, что никто другой и не смог бы заставить меня почувствовать то же самое, что она. Почти так, будто она вдохнула жизнь в ту тихую гниль, которой принадлежал я сам.

Эта мысль была опасной, и искушение оставить ее при себе — прижимать к себе вот так, словно она была моей, — навсегда поглотило бы меня, если бы я позволил себе поддаться.

Она не принадлежала мне. И не могла принадлежать.

Я должен был отпустить ее. В каждом из возможных смыслов этого слова. Должен был.

— Так я заставил себя пройти сквозь портал, скользя в ее гостиную, и невидимая мембрана, разделяющая наши миры, рябью растворилась позади нас.

Мне пришлось остановиться, когда — совершенно неожиданно — ее душа сама пустила побеги. Словно новые ростки на хрупкой лозе, эти тончайшие усики начали обвивать и вползать в атакующие щупальца моих собственных, усиливая все ощущения до предела.

Боже, это опьяняющее создание.

Один лишь духовный вкус ее существа — яркий и сладкий, одновременно мягкий, как лепестки цветов, и терпкий, хрустящий, как белое вино, но горячий, как расплавленный мед, — запрещал мне отпускать ее. Ощущение того, как она обвивает меня вот так, снова заставило меня усомниться в необходимости отпустить ее, хотя я должен был освободить ее дух в тот самый миг, как благополучно провел через портал.

Вместо этого, пока я снова шагал по ее дому, я поддался непреодолимому порыву удержать ее в своих объятиях, подчиняясь ее власти над собой. Одурманенный и потерявший рассудок, жаждущий еще более глубокого глотка ее сути, почти сломленный ощущением того, как ее нежный и жгучий, полный любопытства дух поднимается и обвивается вокруг моего, я боролся с искушением ответить на ее ласки.

С огромным трудом я подавил этот голод, эту жажду. Я и так уже сделал достаточно, чтобы нарушить ее покой.

Голова Хелены покоилась на моем плече, пока я нес ее через гостиную с кремовыми стенами и мебелью в желтой обивке.

В отличие от моего прошлого визита, большую часть поверхностей, включая пол, покрывал беспорядок.

Несомненное свидетельство того, насколько сильно она, должно быть, потеряла почву под ногами.

Ее улыбающийся плюшевый ананас теперь валялся на полу рядом с пушистым пледом, который она, должно быть, в какой-то момент скинула. Пустые кружки загромождали журнальный столик вместе с несколькими книгами и упаковками от еды. Стопки романов и иллюстрированных книг были разбросаны по полу вокруг стола вместе с небольшой коллекцией ручных кукол.

Лифчик с лимонным принтом свисал со спинки дивана.

Погруженный в блаженство от близости с ней, я лишь краем глаза фиксировал детали обстановки, поворачивая за угол — мимо фотографий на стенах, стопки писем на кухонной стойке, блокнотов с подсолнухами, исписанных округлым, размашистым почерком.

Через мгновение мне придется отпустить ее. А затем мне придется уйти. И не возвращаться, пока всё это не закончится.

В следующий раз, когда я ее увижу, мне также придется сделать то, что я должен был сделать с самого начала.

Свою работу.

В ее спальне вдоль стен и по потолку висели розовые и фиолетовые гирлянды, заливая всё вокруг перламутровым, пастельным свечением, до боли похожим на ее собственное свечение. Двуспальная кровать была завалена подушками в богемном стиле.

Я осторожно опустил ее на пестрое желто-синее стеганое покрывало с узором пейсли.

Хелена пробормотала что-то невнятное, веки ее затрепетали, а пальцы вцепились в ткань моего плаща — всё это говорило о том, что она оставалась в сознании. Еще один сюрприз.

И хотя я вытащил руки из ее объятий, оставляя ее на матрасе, она цеплялась за меня, ее ладони соскользнули и крепко сжали воротник моих одежд, а нити ее души сжались вокруг темных ветвей моей собственной.

ее сущность влила в мою новую порцию этого летнего жара, растапливая и обжигая меня, словно я замерз до смерти и забыл, каково это — шагнуть в теплую воду.

Черт, как же хорошо она ощущалась — словно тропический бриз с примесью чистейшего морфина.

— Рай, если он и существовал, был местом, где я никогда не планировал побывать, но черт побери, это было чертовски близко.

Хелена.

Отчаянное желание покончить с этим, пока я окончательно не сдался и не слил свою душу с ее, заставило меня проскрежетать ее имя своей душой, которую я — нерешительно — попытался высвободить из ее объятий. Я надеялся, что она проявит милосердие, что ее сущность последует моему примеру и тоже ослабит хватку. Вышло наоборот: она лишь сильнее сжалась и потянула за мою, оказавшись истинной пожирательницей.

Ее дух оказался на редкость сильным, и нечто вроде стона сорвалось с моих губ, когда я уперся костлявыми руками по обе стороны от нее, удерживая себя над ней, в то время как она цеплялась за меня всем телом и духом, и наши души переплелись так тесно, что это грозило распустить меня по ниточкам. Затем эта ее золотистая сущность принялась нагревать и закалять мою, принеся с собой жар ее эмоций: надежду, печаль, нежность и, да, страх.

Впрочем, этот страх был совсем не тем, который ей полагалось бы испытывать — не ужасом перед темным неизведанным. Напротив, читая обнаженную натуру ее духа своей собственной и будучи не в силах вырваться из ее пленения, я распознал трепет, который одновременно очаровывал меня и обжигал своей мощью. Трепет, связанный с ее последними желаниями.

Иногда, забирая души, я слышал отголоски их предсмертных стремлений — всегда оставшихся неосуществленными.

Обычно время истекало в тот самый момент, когда они оказывались в моей власти.

С Хеленой всё было иначе.

Ее последние желания проплывали сквозь меня мягким эхом. День, проведенный с лучшей подругой. Визит к родителям. Клубничный торт.

И поцелуй… со мной.

Страх, который я уловил в ней, немыслимым образом касался вовсе не ее смерти и не мысли о том, что ни одно из ее желаний не исполнится, а моей реакции на них. На ее последнее желание.

Она боялась моего отказа.

Откуда ей было знать, что если бы мне когда-нибудь даровали последнее желание, я бы пожелал того же самого. От нее.

Поэтому я сделал то, чего делать было категорически нельзя, и сдался, когда — несмотря на этот немыслимый страх — одна ее рука отпустила мой воротник и скользнула в темноту моего капюшона. Теплая ладонь нащупала щеку, которой у меня не было, в то время как второй рукой, все еще намертво вцепившейся в мой воротник, она притянула меня к себе.

Подобно притяжению самой смерти, я не смог бы отказать ей, даже если бы захотел.

И все же ничто не могло меня к этому подготовить.

Целуя меня, прижимая свои мягкие губы к обнаженным костям моих зубов, она взорвала мою душу, уничтожив ее — и меня — на все оставшиеся времена. И я позволил ей это. Приветствовал полное аннигилирование того существа, которым был до этого момента. Лишь уступка тому, что мне действительно хотелось сделать в ответ — вернуть свой человеческий облик и поцеловать ее в ответ, показав, насколько сладким может быть вкус смерти.

Я уже дал себе зарок, что не посмею.

Последствия этого поцелуя, осознание того, что другого такого никогда не будет, будут преследовать меня всю вечность.

Моя теперь уже трепещущая душа глухо стучала в одновременно жестоких и милосердных объятиях ее души, имитируя фантомное сердцебиение — словно ее прикосновение обладало силой, противоположной моей: возвращать жизнь опустошенным, а не подбирать осколки после опустошения смерти.

Ни одна сущность ни на небесах, ни в аду не смогла бы уничтожить меня более сокрушительно.

После этого последнего запретного поступка, самого запретного из всех, что я совершил или позволил себе до сих пор, я не мог больше видеться с ней. Не до тех пор, пока не придет время. И не смел заходить дальше… хотя мне безумно хотелось.

Поэтому я ответил на эту незаслуженную нежность, на это смиренное последнее желание, поцеловав ее в ответ своей душой: почти всю свою сущность я устремил в нее, мой леденящий дух омывал ее внезапно пылающую душу, оплетая ее, сплетаясь с ней в косицы, пронзая, переплетаясь и сжимая до боли крепко.

От этого вторжения самый тихий, самый манящий стон удовольствия сорвался с губ моей библиотекарши.

И этот мягкий, полный дыхания стон добил меня окончательно, исторгнув из глубины моего существа то, чего я не испытывал никогда. По крайней мере, в этом воплощении.

В тот самый миг Хелена пробудила во мне дремлющую часть, мертвый уголок моей прежней и давно забытой человечности.

Она совершила невозможное. Непростительное. Невероятное.

Среди бесчисленного множества других вещей она просто черт побери завела меня.

Перевод выполнен t.me/mousebookagency