Протянутая из темноты, для Свина никогда не завершавшейся ростенью, рука Свина сомкнулась на его плече, болезненно в кожу впившись остроконечными ногтями.

– Что-то там есть, браток… дом вроде бы.

– Думаешь, нас пустят заночевать? Света нигде не видно.

– Так и у Выжлеца, ты сам говорил, ни огонька не видать было.

– Масло для ламп нынче дорого очень, – откликнулся Выжлец чуть впереди, – а свечей попросту не сыскать ни за какие деньги. Правду сказать, – немного поразмыслив, добавил он, – далеко ли ещё до города, я не знаю, но путь мы проделали – о-го-го какой. Я лично готов отдохнуть. А ты, Бивень, что скажешь?

Свин отпустил его плечо и, судя по перестуку ножен, двинулся куда-то вправо.

– Свин шёл пешком, – заметил он, – а я ничего не делал, только сидел на спине твоего изумительно долготерпеливого ослика. Уверен, и Свин, и мой ослик устали куда сильнее, чем я.

– Стенка, – не отойдя и на десяток шагов, сообщил Свин. – Стенка, а ни окошек те, ни дверей… так-так… о, ворота. Настежь распахнуты.

– Вор-рота – нет! – подсказал ему Орев.

– Ясно. Там, за воротами, пустующий особняк, – подытожил Выжлец. – Я сколько раз мимо ездил. Если все согласны, можно заночевать внутри. От дождя укроет: после такой жары наверняка дождь пойдёт. Как ты считаешь, Бивень? Привал устроить согласен?

– Согласен, – ответил он, вынимая из кармана огненный поршень, подаренный Пижмой. – Если этот особняк принадлежал человеку по имени Кровь, с удовольствием поглядел бы. Ты, случайно, не знаешь, кто был его хозяином?

– Хозяином? Понятия не имею. Одно могу сказать: с тех самых пор, как я начал ездить этой дорогой, здесь не живёт никто. Места довольно глухие, а пустых домов всюду полным-полно, причём многие в куда лучшей сохранности.

– Тогда мне хотелось бы остановиться здесь, если вы со Свином согласны.

Огненный поршень ярко вспыхнул во мраке.

– Я бы на твоём месте без особой надобности свечку не жёг. Поберёг бы.

– Давай сюда, браток, – донёсся издали голос Свина. – Идёшь, нет?

– Иду, иду, – спешиваясь, откликнулся он.

Стена оказалась изрядно разрушенной; искорёженные прутья железной решётки, некогда преграждавшие майтере Мрамор путь за ограду, исчезли, как не бывало.

– Взгляни, Орев. Когда-то мне довелось биться здесь, – шепнул он птице, устроившейся на плече.

– Др-раться – нет!

– Порой приходится. Приходится даже тебе.

Орев заёрзал, нахохлился, в унынии щёлкнул клювом.

– Др-рянь место. Сквер-рное.

– О, несомненно. Здесь держали в плену Шёлка, и Синель, и патеру Наковальню, и мастера Меченоса. Знаешь, не так давно мне почудилось, будто Меченос идёт со мной, рядом… ах, вот бы вновь повидать его!

Увлекая осла за собой сквозь ворота, он поднял фонарь в надежде разглядеть виллу, когда-то принадлежавшую Крови, но слабенький огонёк свечи едва-едва выхватил из темноты бледневшую в отдалении громаду фонтана, украшенного изваянием Сциллы.

– А ещё лучше – Шёлка, – добавил он себе под нос.

– Др-рянь место!

Сзади донёсся негромкий смешок Выжлеца.

– Ясное дело: здесь же полным-полно призраков. Говорят, им как раз в старых домах обитать и положено.

– Да уж, действительно.

Тот, к кому обращался Выжлец, взмахнул перед собой посохом, хотя никаких препятствий в луче его фонаря не обнаружилось.

– Где-то здесь должен лежать талос. Мёртвый. Интересно, что сталось с ним после…

– Ну а мне интересно, что стряслось с твоим другом, со Свином. Впереди его не видать.

– Верно. Орев, будь добр, поищи его. Если он в беде, возвращайся и немедля сообщи нам.

– Какая полезная птица, – заметил нагнавший его Выжлец. – Значит, ты здесь уже бывал?

– Двадцать лет тому назад. Только не с посохом, а с пулевым ружьём, и не с двумя товарищами, а с тысячей. Несомненно, тут следовало бы сказать, что сейчас дела куда лучше, поскольку никто не старается покончить со мною, но, если честно, я себя лучше вовсе не чувствую.

Вздохнув, он указал посохом за спину, в сторону ворот.

– Пневмоглиссеры городской стражи снесли решётку и ворвались внутрь, вовсю паля из скорострелок, и в то же время через стену хлынули волной мы – добровольцы вроде меня, и стражники, и даже тривигантские птероштурмовики. Взятые нами и пневмоглиссерами в клещи, державшие оборону талосы полегли вмиг. Уверен, другие совершили гораздо большее, однако я выстрелил раз-другой, а после…

На его плечо опустился вернувшийся Орев.

– Свин – идти.

– Значит, с ним всё в порядке?

В ответ Орев гортанно, невнятно каркнул.

– А вот на этот раз я его понять не сумел, – заметил Выжлец.

– А он ничего и не сказал, просто подал голос. То есть не знает, что отвечать, либо не может выразить нужную мысль. Другими словами, со Свином что-то случилось, но Орев затрудняется объяснить что или подобрать подходящее слово. Скажи, Орев, он ранен?

– Р-ранен – нет.

– Уже хорошо. Надеюсь, он не упал, не провалился куда-нибудь?

– Нет… нет.

Чашу давным-давно пересохшего фонтана доверху наполняли полусгнившие палые листья, некогда белый камень сделался грязно-серым, изваяние Сциллы лишилось одной из рук.

– Скажи, Выжлец, люди ей до сих пор поклоняются?

Выжлец задумался.

– Кто как. Сам-то я не из набожных, а потому и внимания особого на это не обращаю, но, сдаётся мне, сейчас уже не как в прежние времена. Матушка Пижмы как-то раз говорила, что в жертву ей теперь приносят в основном уток.

– Ну а теофании?

– Боюсь, я не знаю такого слова.

– Девочка – пр-рийти, – объяснил Орев.

– Ну, Сцилла вам в Священных Окнах является?

– А, это… – Подстегнув осла, Выжлец потянул за собой и второго, шедшего в поводу. – Наверное, не как раньше. Авгуры говорят, будто является… к окну Великого Мантейона по два-три раза в год.

– Правду сказать, раньше дела обстояли совсем не так. За всё время, пока я рос, нам не являлся вообще ни один из богов. Только перед самым отлётом на Синий и удостоились.

– Надо же… не знал, – протянул Выжлец.

– Так вот, что я хотел…

– Человек… идти, – перебил его Орев. – Человек Свин.

– Прекрасно, – обрадовался он и поднял повыше фонарь. – Свин? С тобой всё в порядке?

– Хо! Точно так.

– А то мы уже заволновались…

С этим он поспешил вперёд. Вскоре неяркий, дрожащий луч фонаря выхватил из мрака великана в испачканных чёрных брюках и не менее грязной серой рубашке. Огромный меч его обстукивал, ощупывал широкий дверной проём парадного входа в особняк Крови: очевидно, Свин готовился выйти наружу.

– Мы собираемся остановиться здесь. Уверен, внутри есть очаги: раньше уж точно имелись.

– Так точно, браток.

Он оглянулся на Выжлеца.

– Тебе наша помощь с ослами потребуется?

– Нет, – откликнулся Выжлец, – лучше огонь разожгите!

– Хорошо! Там… Свин, фонарь я сейчас погашу. Выжлец советует не жечь понапрасну свечку и, разумеется, прав. Тем более что ни дров, ни хвороста я здесь не вижу, а всю мебель, надо полагать, давным-давно растащили либо сожгли.

– Так точно.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– А посему не проводишь ли ты меня на задний двор, не поможешь ли в поисках хвороста? Насколько я помню, там над стеной нависали деревья, и сухие упавшие ветки найдутся наверняка.

Громадная ладонь Свина отыскала его плечо, и он, хотя Свин не ответил ни слова, покорно последовал за товарищем.

– Здесь у них были сараи для пневмоглиссеров Крови, а ещё загон, где держали рогатых кошек. Приглядывал за ними талос – тот самый, убитый Шёлком в подземельях… другие, которых, штурмуя виллу, прикончили мы, по-моему, принадлежали Аюнтамьенто. И ещё на задах имелись садки для кроликов, хотя я не помню, видел ли их сам…

– «Видел»? – Пальцы Свина стиснули плечо крепче. – Ты сказал «видел», браток?

Орев, наполовину развернув крылья, беспокойно заёрзал на хозяйском плече.

– Остер-регись!

– Да, Свин, так я и сказал.

– Мы ж с тобой в дружбе, а?

– Разумеется, Свин, я тебе друг. Надеюсь, и ты мне тоже.

– Тогда расскажи, браток, кой о чём. Расскажи, что видишь.

– Сию минуту? Вовсе ничего. Вокруг темнота беспросветная.

– Ты сказал: фонарь-де погашу, и погасил. Свин слышал. Слышал: открыл ты его, дунул и снова закрыл.

– Совершенно верно. Хочешь, могу снова зажечь, чтоб оглядеться и поискать хвороста.

– А солнца, браток? Солнца-то не видать?

– Нет, не видать. Ни проблеска.

Рука, стискивавшая плечо, сжалась сильнее прежнего.

– А с твердью небесной там что? Там света тож не видать?

– Нет… хотя постой-ка…

Подняв голову, он оглядел небосвод.

– В одном месте крохотная красная точка. Наверное, город горит, хотя нам пожар кажется всего-навсего искоркой. Слышал я от кого-то, будто города там горят, что ни день.

– А как насчёт дома, браток? Ты туда, внутрь, ходил?

– Нет, ещё не ходил. Хотя, конечно же, собирался.

– Стал-быть, и не знаешь, есть ли там свет… а?

Голос Свина заметно дрогнул.

– Я… пожалуй, я склонен в сём усомниться. Парадный вход тёмен, и в окнах мы… и в окнах я света не видел. Выжлеца не спрашивал, однако твёрдо уверен: заметив огонёк, Выжлец непременно упомянул бы о нём.

– А ты, Горев, что скажешь? Ты ж внутри со мной был.

– Птичка – идти, – сдержанно подтвердил Орев.

– Ну, а твои-то гляделки и в темноте видят, а? Лучше любых человеческих, вот слово-лилия, Горев! Погляди-ка опять вокруг, ладно? По дружбе ещё разок погляди?

– Птичка – смотр-реть.

– Да не боись, чего бояться-то? Что видишь?

– Свин. Шёлк.

– Ага, ага. А рядом с нами что?

– Стена. Большая. Дом. Большой.

– А как насчёт женщин, Горев? Бабёнки какой-нибудь, подглядывающей да подслушивающей, поблизости не видать?

– Девочка – нет.

– Ну мало ли… из окна, мож-быть, смотрит?

– Нет… нет. Видеть – нет.

Донёсшееся из темноты кряхтение завершилось глухим ударом: колено Свина опустилось в жёсткую сухую траву.

– Поможешь, браток? Ты ж моим другом назвался… поможешь мне, а?

– Конечно, Свин. Конечно же помогу.

Судя по изменившемуся наклону руки, Свин опустился перед ним на колени. Протянув вперёд руку, он нащупал другую его ладонь, густо поросшую волосом, величиной с добрый окорок, сжимавшую рукоять огромного меча.

– Помогу всем, чем сумею. И думаю, ты ни минуты в этом не сомневался.

– Помнишь, браток, как ты мою личность ощупывал?

– Разумеется.

– Хотел доказать те, что у Свина гляделок нет. Тряпкой повяжешь – кое-кто, случается, думает, будто Свин притворяется. Хотел, чтоб ты сам убедился…

– Понимаю.

– Тогда-то у тя фонаря не было, зато теперь есть. Зажжёшь, браток, а? Зажжёшь на секундочку?

– Конечно. Правду сказать, темнота мне самому уже – как кость в горле. Сейчас, подожди только.

Открыв фонарь, он вновь извлёк из кармана огненный поршень. Вспыхнувший трут брызнул изжелта-белыми искрами ярче факелов уличного жонглера, и свеча занялась масляно-жёлтым пламенем.

Исчезнувшая с квадратного, обрамлённого бородой лица Свина тряпка обнажила пару тёмных, далеко отстоявших одна от другой дыр, взиравших в никуда, точно пустые глазницы черепа.

– Ну что, браток, видишь их? Видишь гляделки мои… где они были?

– Да, Свин, – с изрядным трудом отвечал он. – Да, вижу.

– Нету больше, а? Вырезаны?

Он, опустив фонарь, отвёл взгляд.

– Да, так и есть. Вырезаны.

– Грязь в них со временем копится… тряпку на палец наматываю, чищу…

– Человек – плакать, – сообщил Орев, и он вновь повернулся к Свину.

Действительно, по щекам Свина, вдоль широкого носа, струилась влага.

– Давай я почищу, если ты об этом. Чистой тряпицей, и промою чистой водой.

– Пошёл внутрь, – едва слышно забормотал Свин. – В дом пошёл, поглядеть, что там найти можно… и вижу… вижу: она.

На этом Свин умолк, а он, вновь отворив небольшой чёрный фонарь, задул свечку, хотя сам не сумел бы объяснить отчего.

– Опять темно тут, браток?

Жуткое веселье в голосе Свина казалось мучительнее любых слёз.

– Да, Свин, – подтвердил он, – опять темно.

– А ты, браток, про неё спрашивать не желаешь…

– Говор-рить – нет, – посоветовал Орев.

Предостережению Орева он не внял.

– По-моему, не время сейчас для назойливого любопытства.

– То есть плевать тебе, браток?

– Вовсе нет, Свин. Наоборот. Однако не время сейчас, понимаешь? Выжлец разгружает ослов и рассчитывает, что мы найдём дров или хвороста для костра. Идём, поищем хвороста. Обещали же.

Позднее, стоило всем троим расположиться у скромного костерка, разведённого в огромном камине, украшавшем собою селларию Крови, Выжлец вдруг спохватился:

– Пойду-ка взгляну, как там ослы: не отвязались ли? Ни единого ещё в тёмный день не терял, и впредь потерять не желаю, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – Принести вам чего-нибудь?

– По-моему, у нас всего вдоволь.

Едва Выжлец удалился, Свин зашептал:

– Ну чо, браток? Сейчас о ней хошь послушать?

Он отрицательно покачал головой.

– Подожди, пусть Выжлец вернётся.

– Хошь, чтоб и он послушал? Свин-то думал, нет.

– Хочу, разумеется. Выжлец прекрасно знает и эти края, и людей, здесь живущих. Вот тебе, Свин, доводилось здесь раньше бывать?

– Свину-то? Не-е, Свину – нет!

– Ну а мне доводилось, только давно, многие годы назад. И я наверняка многое позабыл, хотя пока так не думаю. Многое позабыл, а ещё большее со временем исказилось в памяти, и даже то, что я помню точно, успело изрядно устареть. Мне хотелось, поговорив с тобою наедине, выяснить, что не даёт тебе покоя. Теперь я это знаю и крайне обеспокоен тем же сам… и очень хочу послушать, что обо всём этом скажет Выжлец.

Свин не ответил ни слова.

– Конечно, – не дождавшись ответа, добавил он, – я вовсе не ожидаю от Выжлеца объяснений, каким образом человек без глаз обретает способность видеть, однако он может рассказать нечто стоящее о том, что видел сам.

– Человек… идти, – известил их Орев. – Идти… обр-ратно.

– Насколько я понимаю, твои ослы, Выжлец, не разбрелись кто куда? В противном случае ты не вернулся бы так скоро.

Выжлец, улыбнувшись, уселся на прежнее место.

– Нет, с ослами всё замечательно. Боюсь, я чересчур беспокоюсь о них, и наверняка ещё не раз навещу их за ночь. Вам это всё, наверное, покажется глупостью…

– Забота о собственном скоте? Разумеется, нет: что ж в этом глупого? Однако, Выжлец, Свин поведал мне нечто экстраординарное, и я хотел бы, чтоб ты тоже послушал его рассказ.

– Так рассказывайте, а я, если что, помогу, чем сумею.

– В чём я ни секунды не сомневался. Как только мы прибыли сюда, Свин вошёл в этот дом один. Пускаться в долгие рассуждения о том, сколь тут было темно, либо вспоминать, что ни фонаря, ни факела у Свина не имелось, надобности, думаю, нет.

Выжлец сдержанно кивнул в знак согласия.

– Вдобавок Свин, как ни прискорбно напоминать о сём, слеп. Слеп, и хотя я ни минуты не сомневался в его слепоте, настоял, чтобы я в ней удостоверился. Если у тебя есть сомнения, не сомневаюсь, Свин позволит убедиться во всём и тебе.

– Не надо, я тебе на слово верю, – объявил Выжлец, – вот только никак не пойму, к чему ты клонишь.

– Человек – видеть, – коротко объяснил Орев.

– Именно! Войдя в дом, он увидел здесь женщину, верно, Свин?

– Точно так.

– Теперь тебе, Выжлец, известно всё, что знаю я сам. С этого и начнём. Итак, Свин, вошёл ты в дом. Вокруг темнота. Не просто темнота обычной ночи, нередко позволяющая разглядеть нечто крупное, включая сюда и людей, но непроглядная мгла. В комнатах, в недрах полуразрушенной виллы – ни огонька. Каким же образом ты сумел разглядеть её?

Свин покачал головой.

– Откуда ж мне знать-то?

– Не держала ли она в руках лампы или, к примеру, свечи?

– Кабы и держала, Свин ничего бы такого не разглядел, понимаешь? – неторопливо, рассудительно заговорил Свин и вытянул вперёд руки. – Вот он, огонь, так? Старик Свин его чувствует. Чувствует, как от него жаром пышет. А видеть его Свин может? Не может Свин, нет.

– Хорошо. Ну а не видел ли ты чего-нибудь ещё, кроме той женщины? К примеру, пола, на котором она стояла, или стены за её спиной?

– Нет, браток, ничо такого не помню.

– А может, это из знакомых кто-то была? – спросил Выжлец. – Например, Пижма или одна из женщин, с которыми ты встречался в пути?

Повернув к нему голову, Свин ошибся по меньшей мере градусов на десять.

– А Свин узнал бы их, кабы увидел?

– Наверное, нет, не узнал бы, – согласился Выжлец, задумчиво ущипнув собственный подбородок.

– Человек – говор-рить! – поторопил его Орев.

– Ладно, будь по-твоему. Помните, я предупреждал, что тут призраки водятся? То есть Свин к тому времени, кажется, вперёд ушёл, а вот тебя, Бивень, я предупреждал точно.

– Имея в виду призрак женщины?

– Ну да! Хочешь, всю эту историю расскажу? Только имей в виду: история из тех, какими детишки постарше пугают маленьких.

– Лично я послушаю с удовольствием. А ты, Свин, что скажешь?

– Хо! Точно так!

– Ладно, слушайте. Много лет тому назад жил здесь богач, богатей из богатеев, и была у того богатея дочь, безобразная с виду – просто на диво. До такой степени, что в жены её брать никто не хотел. Задавал богатей балы, закатывал званые ужины, созывая к себе всех неженатых юношей города, однако мужа для дочери среди них не находилось никак. И вот однажды явилась к нему на порог ведунья с ног до головы в чёрном. Богатей накормил её, дал ей целую карточку и попросил совета: как же быть, что же делать с безобразием дочери? А ведьма и говорит ему: держи дочь взаперти, и чтоб никто, кроме тебя самого, её не видел… Что с тобой, Бивень?

– Ничего страшного… просто мне только что – в тысячный раз! – сделалось очевидно, какой же я идиот. Будь добр, рассказывай дальше. Чем же всё это кончилось?

– Как пожелаешь.

Подняв бутылку, из которой отхлёбывал, Выжлец обнаружил, что вина в ней до сих пор куда больше половины, и вновь припал губами к горлышку.

– Словом, присоветовала ему ведунья держать дочь взаперти и никому не показывать, пока все не забудут, как она безобразна. Так богатей и сделал. Запер дочь в тёмной, совершенно пустой комнате с голыми стенами, ставни ни днём ни ночью не открывал и даже еду ей носил сам, чтобы никто её не увидел, и вскоре о ней вправду все позабыли. Все, кроме авгура, когда-то совершившего над нею обряд имянаречения. Как её звали, не знаю, хотя тот авгур, не сомневаюсь, знал…

– Звали её Мукор.

Выжлец в изумлении поднял брови.

– Прошу прощения, я вовсе не собирался перебивать тебя. Продолжай, мне хотелось бы дослушать рассказ до конца.

– Так вот, тот авгур порой приходил в дом богатея и спрашивал о ней. А богатей всякий раз изобретал какую-нибудь отговорку: дескать, дочери нездоровится или, скажем, её сейчас дома нет. В скором времени авгур заподозрил неладное. Был у него топорик такой, небольшой, и вот как-то ночью явился он с этим топориком сюда, к богатею, взломал ставень и начал время от времени выпускать безобразную дочь богатея на волю. Выпустит, а она ходит из дома в дом, просит хозяев приютить её, однако никто её, такую безобразную, к себе не пускал, и тогда принялась дочь богатея чинить над людьми всякое озорство: кому тарелку с ужином в лицо швырнёт, кого заставит себя самого кулаком по носу стукнуть и так далее.

Сделав паузу, Выжлец глотнул вина.

– Но вот кто-то из богов велел авгуру уходить, и он ушёл, а с отцом-богатеем покончила генералиссима Мята. Некому стало выпускать безобразную дочь на волю и носить ей еду, и спустя недолгое время умерла она с голоду у себя в комнате, под замком. Однако её призрак до сих пор обитает здесь, в доме, то по стене, то по крыше разгуливает, а случается, останавливает прохожих и проезжих. Если выйдет тебе навстречу, а ты обойдёшься с нею учтиво, предскажет будущее и удачу в делах наворожит, но если хоть намекнёшь на её безобразие, проклянёт тебя так, что умрёшь не далее чем через год.

Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.

– Р-рассказ… Хор-рошо!

– Вот и всё, – улыбнувшись, подытожил Выжлец. – Всё, что я знаю… да, и ещё: у нас, в Тупике, есть семейство, утверждающее, будто у них хранится топорик, вроде как оставленный в доме богатея тем авгуром. Топорик этот я видел сам. По-моему, ничего особенного – просто старый топорик безо всякой волшебной силы… а ты, Бивень, похоже, о чём-то крепко задумался?

– Так и есть, – кивнув, подтвердил он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон… и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.

Ненадолго умолкнув, он повернулся к Свину.

– Понимаешь, никто – никто, включая меня самого – не задавался вопросом, что сталось с другими, жившими здесь, а зря. Зря. С Кровью покончил Шёлк, Мускуса лишила жизни Эхидна, Гиацинт стала женой Шёлка, а Шёлк заботился о Мукор, пока Мукор с бабушкой не улетели на Синий. Доктор Журавль – едва не забыл о нём, а напрасно – погиб, по ошибке застреленный стражниками. Многие другие, особенно из охраны Крови, не сомневаюсь, пали в сражении за свободу Шёлка и других пленников, удерживаемых в этом доме Аюнтамьенто… но какова же дальнейшая судьба ещё двух, а может, даже трёх дюжин человек – поваров, горничных, лакеев, продажных девиц?

– Они бы что, браток, объяснили нам, как слепошарому удалось разглядеть какую-то бабу? – проворчал Свин, не отвернув безглазого лица от огня.

– Нет, Свин. Конечно же нет. Однако они могли бы поведать мне кое о чём столь же важном, но едва мною не позабытом – о том, что подлинная история, подлинные события в действительности не имеют конца. Садясь писать несколько страничек о том же Крови, мы с Крапивой решили, что история Крови и этой громадной виллы на сём завершилась окончательно и бесповоротно. Кровь убит, вилла разграблена – осталось всего-то-навсего изложить на бумаге услышанное от Шёлка с Гиацинт и старого мастера-змеедела, сотворившего тот громадный воздушный змей… Кстати, он, мастер, улетел с нами на Синий и не позволил назвать его в книге по имени, хотя многое, очень многое рассказал о Мускусе и его птицах. Нам с Крапивой и в голову не приходило, что Кровь, и его дочь, и эта вилла продолжат жизнь в преданиях, но, очевидно, так и произошло!

– То есть ты, браток, целую книгу написал самолично?

– Да, только писали её мы с женой, вместе. Позволь, Выжлец, и мне вина глотнуть?

– Ясное дело. Держи. Только ты ж говорил, что не будешь.

– Говорил…

Вздохнув, он протёр горлышко бутылки и поднёс его к губам.

– Из-за меня, браток, да?

– Да. Ты ведь не пьёшь с тех пор, как потерял зрение… по крайней мере, именно так сообщил мне.

– В точности так. Пьющему без зрения никуда, не то как выпьешь – живо носом в канаву свалишься.

– Понимаю. Мы, Свин, с тобой гораздо ближе один к другому, чем любой из нас к Выжлецу, хотя они с Пижмой так замечательно приняли нас. Нельзя вино пить тебе, не стану и я… однако сейчас нам нужно на время расстаться, и, сказать правду, по-моему, пара глотков доброго вина, прихваченного в дорогу Выжлецем, может потребоваться, чтоб отгонять призраков. Держи, Выжлец. Благодарю тебя.

– Ты о призраке безобразной дочери? – принимая обратно бутылку, уточнил Выжлец.

– А как по мне, вовсе она и не безобразная, – нарочито, излишне громко возразил Свин.

– Шёлк – говор-рить!

– Нет, я пойду поискать саму Мукор – дочь богатея из твоего рассказа.

Опершись о посох, он поднялся с пола.

– Фонарь, пожалуй, оставлю вам, здесь. Свечи, как ты сказал, нынче дороги, и то их ещё поди поищи, а чтоб разглядеть её, фонарь мне, полагаю, нужен не более, чем Свину – глаза. Подумать только… мне ведь и в голову не приходило задаться вопросом, каким образом Шёлк видел Мукор, являвшуюся к нему не в вещном, осязаемом образе…

Свин тоже поднялся на ноги.

– С тобой пойду, браток.

– Я… нет, извини, но этим я предпочёл бы заняться в одиночку.

– Вслепую ж пойдёшь, браток. Вслепую, как Свин. Горев – он те, конечно, кой-что подскажет, но лучше б с тобой шёл человек привычный. И, слышь, браток…

– Что, Свин?

– Милая она девчонка, браток. Милая – просто страсть. Мне, старику Свину, прям-таки красавицей показалась. Ты, браток, мужик умный…

Он отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит.

– Зря ты так думаешь, Свин. Зря.

– Не-е, точно те говорю. Росточком, понимаешь, по пояс мне, костлява на удивление, но для меня – милей нету… смекаешь, браток, почему?

– Да. Думаю, да. Потому что тебе удалось увидеть её: ведь ты вот уже сколько лет не видел ничего… никого.

– В яблочко, браток, в яблочко. А ты с ней, стал-быть, знаком?

– Так и есть, Свин. Я… да, понимаю, хотя для тебя это мало что значит, но я помогал кормить её и приглядывать за ней, когда оба мы жили в Вироне, во Дворце Кальда.

С этим он повернулся к Выжлецу.

– Тебя не удивляет, что мне довелось провести пару дней во Дворце Кальда?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Там-то мы, я и Крапива, и познакомились с Мукор – с женщиной, которую ты называл безобразной дочерью богатея. Много позже она подарила мне ручного гуса. Сейчас мне хотелось бы показать ей, что я стараюсь отплатить ей добром за добро, разыскивая новые глаза для её бабушки, а после спросить, где найти Шёлка.

– То есть её призраку вы оба, и тот и другой, доверяете, – пробормотал Выжлец.

– Вполне. Вот только призраки тут ни при чём: сколь мне известно, она жива и уж точно не умирала от голода здесь, в этом доме.

– Ладно, браток, не хошь, чтобы Свин с тобой…

– Да… пожалуй, да. Останься здесь.

– А чо ты делать-то такое собрался? Думаешь пройти тихонько, так, чтоб никто не слыхал? Думаешь, выйдет у тя?

– Свин – идти, – объявил Орев.

– Говорить с ней будешь, браток… а Свин чо? За спиной постоит, через голову твою поглядит… ох ты! Слыхал, браток? «Поглядит» сказал…

– Понимаю, Свин, понимаю. Поможешь мне, если с собой тебя взять соглашусь? Там наверх лезть придётся. Справлюсь ли в одиночку, ещё вопрос, а вот если на плечи тебе встать…

– На плечи-то? Эт сколько хошь!

– Тогда идём со мной.

За порогом обоих окружила непроглядная темень. Услышав шаги людей, один из осликов издал радостный рёв, и оба заговорили с ним, в той же степени радуясь чьему-либо голосу – пусть даже голос и подал всего-навсего смирный, послушный вьючной осёл. Стоило им, остановившись, оглянуться назад, неяркие отсветы пламени в проёме парадного входа на виллу показались далёкими, словно горящий город в небесных землях.

– Куда нам, браток?

– В ту самую комнату из рассказа Выжлеца…

Обнаружив, что сипло шепчет, он звучно откашлялся и продолжил:

– В ту самую комнату, где Кровь держал взаперти Мукор. Сейчас мы лицом к вилле, а значит, комната где-то справа, хотя полной уверенности в этом у меня нет. Орев, ты здание впереди видишь?

– Дом – видеть!

– Прекрасно. Сбоку к дому примыкал зимний сад, не слишком высокая пристройка с зубцами, как у всех прочих строений, наверху, и обширными окнами. Видишь что-либо похожее?

– Птичка – найти! – объявил Орев и взвился в воздух. – Идти птичка!

– Направо, браток.

– Да, помню, – двинувшись вправо, откликнулся он. – А знаешь, Свин, когда-то здесь росла мягкая, сочная трава…

– О как?

– А над зелёной, стриженной ровно, как под гребёнку, лужайкой возвышался, по сути, дворец, здание куда роскошнее любого из городских – и Дворца Кальда, и даже Дворца Пролокутора. С трудом верится, что все совершившиеся здесь перемены, в конечном счёте, к лучшему… однако так оно и есть.

Рука Свина стиснула его плечо.

– Помаши-ка посошком шире, браток. Ещё малость, и стенку как раз нащупаешь.

– Спасибо тебе. Признаться, о посохе я позабыл вовсе.

– Точно так. Ты, браток, в темноте видишь не хуже птицы своей?

– Идти птичка! – услышав его, окликнул обоих Орев.

– Нет, Свин. В такой темноте я вижу нисколько не лучше, чем ты.

– Тогда посошком не стесняйся махать и землю под ногами не забывай щупать. Свалишься – на собственных-то шишках учиться куда больней.

– Хорошо. Обязательно. Орев, ты как там? Отыскал зимний сад?

– Птичка – найти! Идти птичка!

– Кажется, он уже где-то близко… как по-твоему, Свин? И, кстати, не сможешь ли ты оценить высоту стены слева? Уменьшилась она или осталась, какой была? Насколько я помню, в главном здании три этажа и вдобавок чердак.

– Нет. Больше нет. Теперь вроде невысока совсем, – после продолжительной паузы отвечал Свин.

– Ну, стало быть, мы на месте.

Кончик посоха нащупал стену.

– Так… Свин, я вовсе не акробат, а удержать равновесие, стоя на твоих плечах в темноте, по-моему, нелегко даже для акробата. Не мог бы ты нагнуться здесь, возле самой стены? Я заберусь к тебе на плечи, обопрусь о стену, а ты держись к ней как можно ближе, хорошо? Вот только, боюсь, тяжеловат я…

– Ты-то, браток? – хмыкнул Свин, ободряюще стиснув его плечо. – Вот раз мне одного злосчастного мужика вытаскивать на себе пришлось… капитан Ланн его звали… – С этим Свин присел на корточки, и его голос зазвучал вровень с ушами слушавшего. – Такой, говорили, тяжёлый, только ты и снесёшь… залезай, браток.

– Стараюсь…

– Так вот, искать его пришлось долго, а весу в нём оказалось, будто в щенёнке. Хоть прям иди да помахивай им, как тростинкой! Вернулись к своим, обратно: о, грю, вот и лошадь твоя. И – раз, на шею её, что твоё коромысло! Теперь вставай, браток, разгибай коленки. Руками в стену упёрся? Готов?

– Да, – подтвердил он, – готов.

Предприятие оказалось куда сложней, чем он думал, однако протиснуться в одну из амбразур ему, пусть с великим трудом, удалось.

– Шёлк – идти! – с гордостью объявил Орев.

– Ну…

Поднявшись на ноги, он шумно перевёл дух.

– Ну что ж, по крайней мере, настоящий Шёлк здесь некогда побывал.

Перегнувшись через зубчатый парапет, он сощурился, однако друга внизу, во мраке, разглядеть не сумел.

– Свин, как полагаешь, сумеешь мой посох сюда подать? Я его там, под стеной, положил, и теперь мне дорогу нащупывать нечем.

– Ага… – Пауза. – Вот он. Руку вниз протяни.

– Близко – нет. Идти птичка!

Внезапно хозяина Орева охватил страх.

– Только не зашиби его ненароком, как я однажды!

– Руку тянешь, браток?

– Шёлк – тянуть!

– Да. Да, я… стой! Только что пальцев коснулся… ага, вот. Поймал.

– Вот и ладно. А со мной как быть, браток? Как Свину-то влезть туда, а?

Выпрямившись, он поднял шишковатый посох над парапетом и постучал по неровной поверхности кровли у ног.

– Тебе – никак. Тебя нам сюда не поднять, да и кровля, по-моему, твоей тяжести может не выдержать. С Мукор я, о чём уже упоминал, знаком, и в прошлом она не отказывала в моих просьбах. Если найду её, обязательно приведу к тебе… ну, или пришлю, – оценив благонравие последнего обещания, поправился он.

Не дожидаясь возражений Свина, он отвернулся от края крыши и двинулся вперёд. Вскоре нащупывавший дорогу кончик посоха провалился в пустоту на месте стеклянной крыши зимнего сада, и после этого он, замедлив шаг, пошёл дальше вплотную к парапету – так близко, что левая нога то и дело цепляла мерлоны.

– Стена – идти, – предостерёг его Орев.

Кончик посоха нащупал и стену, а руки, управляемые инстинктом, отыскали окно.

– Здесь, – сообщил он Ореву, оттолкнув в сторону остатки разбитого ставня. – Именно здесь, как я себе и представлял. Внутри есть кто-нибудь?

– Человек – нет. Девочка – нет.

Подняв руку, он просунул посох в окно, развернул концами в стороны, подёргал – держит, и подтянулся кверху, скребя о стену носками изрядно изношенных ботинок.

– Та самая, сердцем чувствую! Комната Мукор, первая комната, в которой оказался Шёлк, проникнув на виллу!

Посох нащупал лишь пол и пустоту.

– Орев, мебель здесь, внутри, есть? – спросил он. – Стол или ещё что-нибудь в том же роде?

Опершись ладонью о стену, он с осторожностью двинулся вперёд. Шаг, другой…

– Во времена Шёлка дверь комнаты запирали снаружи, – сообщил он в темноту, – но уж теперь-то навряд ли.

Ответа не последовало.

– Орев? Орев! – негромко окликнул он, потратив на знакомство с комнатой ещё с полминуты.

Ни Орев, ни прочие птицы на оклик не отозвались.

– Ты себя дурно вёл?

Голос казался невообразимо, до боли далёким.

– Словно говорящая в действительности не здесь, а на Синем, – заметил он вслух. – Как оно, полагаю, и есть.

Безмолвие… мрак… тяжесть минувших лет…

– Мукор, мне очень хотелось бы поговорить с тобой. Мне есть о чём рассказать и есть о чём расспросить тебя. И просьба к тебе тоже есть. Ответишь? Откликнешься?

Далёкий голос молчал.

Нащупав впереди дверь, он распахнул створку настежь.

– Ты себя дурно вёл?

В голову тут же полезли воспоминания о Зелёном, о начатой и проигранной там войне и, конечно же, о ночных утехах с однорукой возлюбленной, о поцелуях, отдававших сладостью морской соли.

– Да, так и есть. Множество раз…

И тут перед ним внезапно, словно там и стояла всё это время, возникла Мукор.

– Ты ищешь меня.

То был отнюдь не вопрос.

– Да, чтоб сообщить: я здесь, ищу глаза для твоей бабушки, как ей и обещал.

– Долгое же время ты странствуешь.

– Знаю, – смущённо кивнув, согласился он. – Разыскиваю Шёлка, стараюсь, как только могу, но всё ещё не нашёл его. Всё ещё продолжаю поиски.

– Найдёшь.

Тон Мукор не допускал ни малейших сомнений.

– Найду? – От радости сердце в его груди на миг замерло. – Это же просто чудесно! Но… Мукор, ты уверена? Тебе в самом деле известно будущее, как бессмертным богам?

Молча стоявшая перед ним, Мукор казалась не больше, не выше девчонки. Костлявое, точно череп, лицо, прямые чёрные волосы до самого пояса…

– Знаешь, ты ведь на вид, словно… – Тут он осёкся, не сразу сумев подобрать подходящее выражение. – Словно в тот день, когда я увидел тебя впервые.

– Так и есть.

– Словно вот-вот исчахнешь, умрёшь от голода, а я-то… а я-то думал, мореплаватели привозят к вам на остров провизию, да и рыбу вы с бабушкой ловите…

– Долгое же время ты странствуешь, – повторила Мукор, но на сей раз добавила: – А вот я – нет.

– Да, вижу… то есть кажется, вижу. Тебя-то уж точно вижу, и это напомнило мне об одной просьбе, с которой я и обращусь к тебе минутку спустя, но самое главное: где искать Шёлка? Где я его найду?

– Там, куда направляешься.

– То есть в Вироне? Благодарю тебя! Уверен, ты совершенно права. Не согласишься ли ты, Мукор, сделать мне величайшее одолжение? Будь добра, выйди наружу, поговори с моим другом, Свином, хотя бы минутку, а?

Миг – и Мукор исчезла, оставив его в темноте. Повернув обратно, он двинулся прежним путём, отыскал окно её комнаты и выглянул наружу. Разумеется, увидеть там он не смог ничего, кроме мрака темнее тьмы любой из природных ночей, зато услышал голос Свина и, хотя сказанного разобрать не сумел, понял: голос друга исполнен невиданной радости. Пауза, полминуты безмолвия… и бас Свина зазвучал снизу вновь, с дрожью, с таким восторгом, словно Свин вот-вот разрыдается.

– Ну-ну, спокойно, спокойно, – забормотал Выжлец, гладя округлые, мягкие ноздри ослика. – Чего испугался? Нечего тут бояться.

Казалось, ослик (по кличке Черепашка, не тот, на котором ехал Выжлец) согласиться с хозяином отнюдь не готов, однако твёрдо настроен соблюсти учтивость.

– Окажись рядом волки, я б знал, верно ведь?

Отступив назад, Выжлец взмахнул над головой едва горящей, угасающей хворостиной. Во тьме узорчатым хороводом заплясали искры, раздутый огонь запылал ярче, озарил стреноженных осликов, в страхе жмущихся один к другому.

– Птичка… тут! – каркнул Орев, устроившись на одной из вытянутых в стороны рук Сциллы. – Птичка – тут! Шёлк – тут! Идти огонь!

– Рад слышать, – заметил Выжлец, – а то я уже малость заволновался. Долго же они там со Свином бродят…

Пройдя сквозь портик, Выжлец переступил порог полуразрушенного приёмного зала виллы.

– Вот ты где! Ну как, Бивень? Всё в порядке?

– Нет, – отвернувшись от огня, отвечал он. – Можно мне ещё немного вина?

– Конечно же! Угощайся. Допивай всё: в бутылке осталось не так уж много.

– Благодарю тебя.

– Усталым выглядишь, – вздохнул Выжлец, усаживаясь рядом с ним. – Может, всё дело в свете очага… надеюсь, что да, а то с виду тебе вроде как нездоровится, либо очень не по себе.

– Шёлк… Хор-роший, – пробормотал Орев, устраиваясь на хозяйском плече.

– Я… – Хлебнув вина, он опустил бутылку на пол. – Впрочем, неважно. Я должен перед тобой извиниться. Прошу, прими мои самые искренние извинения. Перед уходом я опрометчиво, с дурной, недостойной целью выпил твоего вина, доброго вина, а это сродни преступлению. В вине ведь есть нечто священное… ты не замечал?

Выжлец пожал плечами.

– Ну, надо думать, оно принадлежит кому-то из меньших богов – не одному, так другому… однако всё прочее, что не принадлежит Девятерым, тоже.

– Да, принадлежит оно сыну Фионы. Не странно ли, что я об этом помню? Согласно общему мнению, менее незначительных фактов в богословии не найти, но вот поди ж ты, засело в памяти… и вспомнилось, когда мы с Крапивой писали книгу о патере Шёлке. И сейчас вспомнилось снова. Можно мне ещё толику?

– Ясное дело.

Кивнув, Выжлец вновь подал ему бутылку.

– Вино являет собою один из символов Фельксиопы, поскольку пьянит, отравляет разум и тело, а всевозможные яды и дурманные снадобья, наряду с колдовством, иллюзиями, парадоксами – её удел. Однако ж вино само по себе как таковое принадлежит сыну Фионы. Фионы, одной из самых неприметных, мелких меньших богинь.

– Не с тем, чтоб сменить тему, – вздохнул Выжлец, – но не знаешь ли ты, что случилось со Свином?

– И знаю, и нет.

– Бедный Свин! – каркнул Орев.

Собеседники умолкли, глядя в огонь. Спустя некоторое время Выжлец заговорил снова:

– То есть, что с ним случилось, ты объяснить не можешь?

– Как и случившееся со мною самим, хотя кое-что я, пожалуй, расскажу несколько позже, собравшись с мыслями.

– Шёлк… мудр-р!

Он улыбнулся.

– Подобным же образом Молот на каждом шагу превозносил патеру Наковальню. Наковальня до сих пор Пролокутор?

– Да, кажется, имя то самое, – кивнув, подтвердил Выжлец.

– А вот это просто прекрасно. Возможно, он не откажет мне в помощи. Тут осталось всего на глоток. Хочешь? Держи.

– Нет, я и так уже перебрал малость. Сколько уже силюсь вспомнить насчёт недостойной цели, о которой ты говорил, однако ничего подобного не припоминаю. С вином всегда так: выпьешь – и чего только не забудешь… Помню, ты сказал: чтоб, дескать, призраков отгонять, но не имел же в виду призрак безобразной дочери богатея! С ней ты, наоборот, повидаться хотел…

– Вот это-то, отгонять призраков, и оказалось дурной, недостойной целью, – кивнув, подтвердил он. – Видишь ли, Выжлец, питие вина ради чего-либо, кроме него самого, – грех, причём довольно серьёзный. Что есть вино? Приятный на вкус, подкрепляющий силы напиток, лучший из всех, что даны нам, после свежей, прохладной воды. Прибегая к нему с иной целью – допустим, дабы забыть прошлое, что я и имел в виду, говоря о призраках, или согреться, когда замёрзнешь, – мы извращаем саму его суть. Кстати, не заметил ли ты, что сейчас уже не так жарко, как прежде?

– Так и есть, – заулыбался Выжлец. – Хвала Пасу!

– Нет, вовсе нет. Пас – бог солнца, а наш круговорот остывает в то время, как Длинное Солнце погашено. Итак, об упомянутом мною сыне Фионы. Именуется он таким образом, поскольку никто не знает его имени. Известно о нём, что он сумрачен, что ему принадлежит вино, а более – ничего. Однако не утомляю ли я тебя? Разговор этот, по сути, праздный…

Выжлец поднял бутылку, но тут же опустил её, так и не сделав глотка.

– Нет-нет, нисколько. Как по-твоему, не оставить ли это для Свина?

– Сомневаюсь, что он станет пить, но забота о нём, разумеется, дело доброе.

– Стало быть, имя бога вина никому не известно… но как же так? Это же… крайне странно, по меньшей мере! Я думал, мы знаем по именам всех богов… ну, если не я, то авгуры уж точно!

– Действительно, случай странный, да, однако не единичный. Некогда один из моих наставников пошутил на сей счёт. Богов мы изучали подробно и Фионе с её сумрачным сыном посвятили, наверное, половину дня. И мой наставник сказал: сын Фионы, дескать, так много пил, что мы позабыли его имя.

Выжлец негромко хихикнул.

– Далее он сказал, что случай с сыном Фионы – единственный в своём роде, а все прочие боги известны нам поимённо. И я лишь многие годы спустя понял: нет, тут он ошибся. Иносущего мы поминаем гораздо чаще, но очевидно же: «Иносущий» – вовсе не имя… скорее, эпитет. Прозвание.

– Бог… Хор-роший! – заметил Орев.

– А он же любимец твой? – вспомнил Выжлец. – Самый любимый среди богов, верно?

– Вернее, единственный любимый мною вообще, если, конечно, мне когда-либо удавалось действительно, искренне полюбить его. По большому же счёту, он – единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Выжлец, я ведь побывал там, снаружи. В иных пространствах, на Синем и на Зелёном – в иных круговоротах, весьма и весьма отличающихся от этого.

Выжлец кивнул.

– Уходя вовне, всякий полон высоких идей, но в скором времени обнаруживает, что боги – все, даже Пас – остались дома. Насколько плохи дела в Новом Вироне, я уже рассказывал.

– Верно, рассказывал.

– Уверен, именно в этом кроется одна из главных тому причин. Сколь многие из нас оставались людьми порядочными лишь из страха прогневать богов! А Иносущий – вот это вполне в его духе, в его манере – показал нам самих себя. «Вот, – говорит, – полюбуйтесь, взгляните, много ли в вас истинной честности, много ли подлинной доброты…» Сколько мне помнится, ты надеешься стать отцом?

– Хотелось бы сына, – кивнув, признался Выжлец, – но и дочка без нашей любви не останется, нет!

– Так вот, одни дети метут полы в надежде на вознаграждение, другие же берутся за метлу, видя, что пол пора подмести, а мать совсем выбилась из сил. И разделяющая тех и других бездна куда как глубже бездн, отделяющих нас от Синего.

– Боги нас гонят, твердят: уходите-де, уходите. Все об этом судачат, а сам я…

– Таково уж их предназначение.

– А сам я, Бивень, в мантейон не хожу. Мне лично кажется, боги обязаны отправиться с нами. Таков уж их долг.

– А мне дело видится так. Должно быть, боги считают, что нам следует взять их с собою самим, охотно, по собственной воле… что таков наш долг перед ними, и далеко не единственный.

Выжлец, не ответив ни слова, устремил взгляд в огонь.

– Три сотни лет они позволяли нам жить-поживать здесь, в подвластном им круговороте. Порой чинили людям зло, но большей частью относились к нам вполне благосклонно. Сцилла… пример, конечно, неважный, однако, раз уж она известна тебе лучше прочих, её и возьмем. Сцилла помогла основать Вирон и милостиво согласилась стать его покровительницей. И написала Хартию, служившую нам верой и правдой на протяжении трёх веков. Как по-твоему, разве тем, кто покинул Вирон, не надлежало взять её с собой… если, конечно, удастся? Разве не в том состоял их долг перед нею?

– Отчего же ты назвал её неважным примером?

– Оттого, что её, вероятнее всего, более нет в живых. Старшая из чад Эхидны, она наверняка, заодно с матерью, сыграла немалую роль в покушении на отца… но, разумеется, вполне может вернуться к нам, как и он. Не просто же так мы именуем богов бессмертными!

Выжлец, поднявшись, переломил о колено сухую ветку и бросил обломки в огонь.

– Полагаю, тебе уже хочется спать, а я отвлекаю тебя разговорами? Прости. Забылся.

– Ничего подобного. Ослики мои нынче ночью чем-то напуганы, и я не лягу, пока они не успокоятся. Уснёшь сейчас – потом ищи, лови их по всему лесу.

– Как по-твоему, что могло напугать их?

– Волков они не на шутку боятся. Поэтому мне и хотелось остановиться здесь. С тех пор, как хозяева съехали, в доме наверняка развелось мелкой живности на целый зверинец, но волки логова пока не устроили, да и за стену, внутрь заходить им, кажется, не по нраву. А может, их призраки отгоняют…

– Вполне возможно. Уверен, мне после нынешней ночи сюда возвращаться совсем не захочется, а все по их милости… Кстати, сейчас действительно ночь? Где окажется тень, если солнце зажжётся сию минуту?

– Откуда же мне знать?

– Вот и мне неоткуда. Орев, ты с тех пор, как мы пришли сюда, волков не видел?

– Видеть – нет.

– Ослики Выжлеца чего-то боятся. Не знаешь ли ты чего? Может, хотя бы догадываешься?

– Нет… нет.

– Тогда, в качестве одолжения, будь добр, слетай наружу, оглядись вокруг. Увидишь волка – или другого зверя, кого там ослы могли испугаться, – держись от него подальше, возвращайся сюда и расскажи о нём нам.

Орев взмыл в воздух.

– Так вот, Выжлец, возвращаясь к призракам. Должен сказать, я видел женщину, названную в твоей истории безобразной дочерью богатея. По её словам, Шёлк в Вироне, где я его и найду. Только, пожалуйста, не проси показать её тебе…

– Я и не собирался! – выразительно объявил Выжлец.

– Управлять ею, её появлениями и исчезновениями, я не могу, хотя в прошлом, признаться, не раз жалел об этом всем сердцем. Особа она отнюдь не дурная, однако меня откровенно пугает, причём я в жизни не боялся её сильней, чем сегодня, даже сидя с ней рядом в хижине, выстроенной ими с несчастной майтерой Мрамор из плавника. В тот день она предстала передо мной во плоти, то есть сидела рядом, как мы с тобою сейчас. На сей раз её в действительности рядом не было, да и быть не могло, а разговаривал я с… пожалуй, с оставленной ею здесь памятью о себе.

Выжлец сломал о колено ещё одну ветку.

– Помнится, ты говорил, что она не настоящий призрак. И, насколько тебе известно, до сих пор жива.

– По-моему, да, говорил.

– Ну а Сцилла – нет. Стало быть, загляни она к нам с Пижмой на свадьбу, в Священном Окне того крохотного мантейона, где нас объявили мужем и женой, появился бы призрак? Призрак богини? Когда я ещё мелюзгой числился, вокруг нередко поминали призрак Всевеликого Паса, а некоторые клянутся им даже сейчас.

– По-моему – да, вполне вероятно, однако с уверенностью ничего утверждать не могу. Я вообще знаю о богах много меньше, чем ты полагаешь, и, не сочти за нескромность, считаю, что обилием знаний о них не может похвастать никто. Мы склонны приписывать им сходство с самими собой, наделять их нашими собственными страстями и недостатками… в чём, разумеется, и заключалась соль шутки моего наставника. Если нас раздражает сосед, мы нимало не сомневаемся, что и богов он раздражает в той же степени, и так далее и так далее. Я даже слышал от разных людей: такой-то бог, дескать, спит, а чтоб разбудить его, необходима жертва.

Выжлец раскрыл было рот, промычал нечто невнятное, тут же умолк и, наконец, выпалил:

– Бивень, как ты считаешь, не мог ли твой друг, Свин, уснуть где-нибудь в другой комнате?

– Возможно, вполне возможно, однако весьма сомневаюсь, что так оно и произошло… но если произошло, это, пожалуй, лучшее, на что мы могли бы надеяться. Молюсь, чтоб мои сомнения оказались напрасны.

– Стало быть, ты тоже волнуешься за него?

– Да, и ещё как. Вот ты не ложишься спать, поскольку беспокоишься о своих осликах, а я не сплю из-за тревоги о Свине… и, откровенно признаться, о себе самом, не говоря уж о взятом на себя поручении.

– А эта женщина, которая не призрак… она не могла с ним что-нибудь сотворить? Ты говоришь, она не призрак… ладно, согласен. Пусть так. По-моему, Бивень, она на богиню здорово смахивает, а богини – они… Головой качаешь?

Он слегка выпрямился, отвёл глаза от огня, встретился взглядом с Выжлецем.

– Она вовсе не богиня. Позволь, я объясню, кто она и что собой представляет? Хотя, возможно, правду, либо часть правды, ты уже знаешь… в таком случае, прошу меня извинить.

– Послушаю с удовольствием, – отвечал Выжлец. – А ещё, знаешь, зря ты, по-моему, не послал Орева за Свином вместо того, чтоб беспокоиться о волках! Что, не согласен?

– Нет, не согласен. Вероятно, принести какую-то пользу это могло бы, не знаю, не знаю… однако сам полагал и до сих пор полагаю, что такое поручение для Орева гораздо, гораздо опаснее выслеживания волков. Волк – что, волку птица на воле не по зубам, а вот человек очень большого роста, вооружённый мечом, обладающий острым слухом и поразительной способностью отыскивать по звуку даже предметы безмолвные, да ещё в тесной комнате, – дело совсем иное. Разозлённый вторжением, что, на мой взгляд, отнюдь не исключено, Свин вполне может взять да пристукнуть Орева насмерть…

– Хочешь сказать, сейчас Свина лучше оставить в покое?

– Именно.

Выжлец вновь опустился на пол, скрестив пухлые ноги.

– Из-за того, что ему призрак сказал?

– Возможно. Точно не знаю.

– Расскажи о ней.

– Как пожелаешь. Недавно ты упоминал о том, что боги велят всем и каждому уходить. Аппараты, позволяющие, пересекая бездну, долететь до Синего либо Зелёного, называются посадочными шлюпками. Знаком ли ты с ними?

– Слышать-то про них слышал, но сам ни разу не видел, – признался Выжлец.

– А знаешь ли ты, что перед тем, как Круговорот покинул Круговорот Короткого Солнца, Пас снабдил их провизией и вообще всем необходимым? И что после большую их часть разорили, разграбили?

– У нас говорят, будто все до единой.

– Спорить с этим не стану. Среди прочих припасов имелись древние человеческие зародыши, эмбрионы, предохранявшиеся от порчи с помощью холода гораздо холоднее студёнейших зимних ночей. Порой мародёры не трогали тех эмбрионов вовсе. Порой бесцельно, из озорства, уничтожали… а порой забирали с собой, на продажу, обложив льдом, дабы сохранить их живыми до помещения в утробу матери.

– Человеческие, говоришь? Ну знаешь, Бивень… слыхал я, что со скотом такое проделывали, но…

– Да, – посерьёзнев, нахмурившись так, что его голубые глаза исчезли из виду под седеющими бровями, подтвердил он. – Человеческие эмбрионы имелись там тоже. Как и семена, замороженные подобно эмбрионам, а посему сохранившие способность к прорастанию даже спустя сотни лет, однако нас с тобою сейчас интересуют именно человеческие эмбрионы, поскольку таким замороженным эмбрионом некогда была Мукор. И патера Шёлк также.

– Кальд Шёлк? Ну это ты точно в шутку!

Он отрицательно покачал головой.

– Понимаешь, я начал рассказ о Мукор, однако, по-моему, без патеры Шёлка не было бы и Мукор… а их обоих не существовало бы без Паса, в Круговороте Короткого Солнца звавшегося Тифоном.

– Ну да, я слышал, что в разных краях богов порой называют разными именами, – заметил Выжлец.

– Видимо, именно так произошло с Пасом, Эхидной и остальными. В Круговороте Короткого Солнца все эти особы – Тифон, его родные, друзья и подруги – звались иначе и продолжили жизнь там после того, как поднялись в Круговорот.

– И что же дальше?

– Дальше? Далее нужно отметить, что однажды я слышал, как Паса назвал Тифоном один мой давний знакомый, человек по имени Чистик: так его, дескать, при нём назвала сама Сцилла. Человеком он, Чистик, был скверным, грабителем и громилой, однако – на свой лад – глубоко верующим… и вряд ли стал бы выдумывать нечто подобное. Не в его духе такая ложь, понимаешь? Так вот, решив отправить смертных в круговороты за пределами Круговорота Короткого Солнца, Пас – продолжим называть его Пасом, поскольку так нам привычнее – прибег, ни много ни мало, к трём совершенно разным способам. Некоторых отправил в путь спящими, пребывающими без чувств в цилиндрах тонкого стекла до тех пор, пока их не разбудят, разбив стекло снаружи. Некоторых – твоих, Выжлец, а также моих предков – попросту поселил здесь, в Круговороте. А некоторых велел погрузить на шлюпки в виде замороженных эмбрионов, зачатых в его мастерских, согласно расчётам и указаниям людей сведущих.

– А зачем целых три способа? – полюбопытствовал Выжлец.

– Об этом я могу только догадываться, в точности как и ты сам. Попробуй, смелее.

Выжлец задумчиво наморщил лоб.

– Ну, он же хотел, чтоб мы освоили, заселили новые круговороты, верно? Для этого людей сюда и поместил.

– Бодрствующих или спящих?

– Наверное, и тех и других. Должно быть, боялся, как бы мы здесь не передрались и не истребили друг дружку подчистую. Или, к примеру, как бы нас какой-нибудь мор не выкосил… хотя нет, неверно я думаю: не останется никого, кто ж тогда спящих разбудит?

– Полагаю, разбудить их мог бы Майнфрейм.

– Понимаешь, Бивень, я со спящими не встречался ни разу. Даже не видел ни одного. А тебе, видимо, доводилось. Они – как, сильно от нас отличаются?

– С виду? Нет, не отличаются вовсе. Им уничтожили, стёрли память о некоторых вещах, заменив подлинные воспоминания ложными, однако то одному, то другому нет-нет да удаётся, пусть смутно, что-то припомнить.

– То есть ты хочешь сказать, что спать могли бы мы все? Все до единого? Ни домов, ни людей, только леса да звери?..

– Нет, я о том, что Пас наверняка поразмыслил над этим и отверг сие решение как несостоятельное либо нежелательное.

– Ну да, – кивнул Выжлец, – кто бы ему тогда поклонялся!

– Само по себе соображение верное, однако, на мой взгляд, вряд ли стало решающим доводом. Не граничь сие с богохульством, сказал бы, что Капитул и мантейоны кажутся чем-то сродни шутке, что Пас сделался величайшим из наших богов в основном для забавы. Помнишь притчу о крестьянине, который всю жизнь жаловался: то дожди ему слишком часты, то, наоборот, редки, и на землю жаловался, и на ветры и так далее и так далее? Уж эта-то притча наверняка не кощунственнее шутки моего наставника насчёт сына Фионы, а мудрости в ней не меньше.

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Умер тот крестьянин, отправился в Майнфрейм и в скором времени был призван в грандиозный зал, где Пас вершит суд. «Насколько я понимаю, – заговорил Пас, – тебе кажется, что я безнадёжно запорол кое-какую работу, пока строил Круговорот». Замялся крестьянин, но признаётся: «Точно так, сударь мой, мне частенько казалось, что сам я мог бы справиться лучше». А Пас ему и отвечает: «Ладно, вот сейчас и займёшься…»

– Да уж, не в бровь бьёт, а в глаз, – с улыбкой подтвердил Выжлец.

– Вот именно, а ещё многое, очень многое объясняет, стоит только усвоить, что сам Пас был сотворён Иносущим. Пасу требовалось развивать, наставлять нас, а стало быть, нам следовало бодрствовать. Позиция главного божества подходит для этого идеально, хотя ложные воспоминания, внушённые спящим, вполне могли служить той же цели. Подобно крестьянину из притчи, мы жалуемся на бури, однако Пас, несомненно, предвидел заранее, что новые круговороты встретят нас и бурями, и куда более серьёзными испытаниями. А как мы справимся с ними, если ни разу в жизни не видели ни метелей, ни ураганов?

– Оно понятно, только насчёт эмбрионов я до сих пор не понял. По твоим словам, ты… э-э… кальд Шёлк был выращен из замороженного эмбриона, и эта Мукор тоже.

– Чтобы освоить и заселить новые круговороты… кстати о бурях и прочих напастях: снаружи ветер поднимается, слышишь?

– Да, вот уж давненько слушаю, но ослов в дом не поведу, если буря не разгуляется вовсю. До тех пор пусть травки пощиплют.

– Чтобы освоить и заселить Синий с Зелёным, людей требовалось доставить туда живыми хоть в каком-то количестве. Об этом Пас весьма неплохо позаботился, разделив нас на две группы – на бодрствующих и спящих. Если продолжительный сон, какова б ни была его природа, не сохранит жизнь спящих на протяжении трёх сотен лет, поселенцами станем мы. Если нас, как ты выразился, выкосит подчистую какой-нибудь мор, спящих разбудит Майнфрейм либо хемы, помещённые Пасом в сей круговорот наряду с нами. Одним словом, нам следовало непременно дожить до прибытия к Синему и Зелёному, но не только, не только! После нам предстояло продолжить жизнь в этих круговоротах. Допустим, Синий принял нас вполне радушно, там страшнейший наш враг – мы сами. Однако Зелёный много суровее: в его джунглях плодятся ингуми, а уж сколько там пагубных хворей, сколько опасных зверей! Чувствуя, что нам, людям обычным, всё это может оказаться не под силу, Пас позаботился, чтоб среди нас оказалось хотя бы немного людей необыкновенных, вроде Мукор, умеющей отправлять в странствия собственный дух, оставаясь в живых, или же Шёлка, прирождённого вождя из тех, которых мы окружаем ореолом легенд, но крайне редко видим у власти… либо, позволю себе добавить, заслуживаем.

– Стало быть, большая часть этих эмбрионов растащена или погублена? – со вздохом пробормотал Выжлец, глядя в огонь.

– Боюсь, что да.

– И, значит, новых круговоротов нам не заселить?

– Возможно. По крайней мере Зелёного.

– А знаешь, мне бы хотелось туда. Может, я разумом повредился, а? Никогда раньше отсюда улетать не тянуло, а тут…

– Не стану отрицать, перелёт через бездну весьма опасен. Однако на Синем вы с Пижмой вполне можете устроить новую жизнь для себя самих и своих детей, куда лучшую, чем здесь, да ещё исполните волю Паса.

– Нет, Бивень, я не о Синем, – возразил Выжлец, – я на Зелёный хочу. Хочу туда, где нужнее всего.

Прежде чем ответить, он лёг, растянулся во весь рост на полу, подложив ладони под голову.

– Храбрый ты человек…

– Вот уж нет! Нисколько, мне ли не знать! Однако… однако…

– Выходит, ты не слишком-то хорошо разбираешься в самом себе.

– Зато я честен, упорен, с головой на плечах, и не пьянствую, и не крушу со зла всё вокруг без разбору. Не бедокур, одним словом. И руками работать умею, и торговлю вести, а значит, могу тамошним пригодиться, очень даже могу!

– Уверен, так оно и есть.

– Надо будет подумать. Только думать придётся долго… наверное, пока малыш у нас не родится, и даже дольше того.

На этом оба умолкли. Какое-то время безмолвие, воцарившееся в стенах полуразрушенной виллы, нарушали лишь завывания ветра снаружи, треск пламени да негромкое дыхание человека, навзничь разлёгшегося у очага.

Наконец Выжлец поднялся, вынул из очага горящую хворостину и снова вышел наружу, а вернувшись, укрыл принесённым с собой одеялом лежавшего на полу.

– Благодарю тебя, – приоткрыв глаза, пробормотал тот.

– Не спишь, значит, – отметил Выжлец.

– Боюсь, что так.

– Нынче вечером ты рассказывал кое-что довольно-таки… как бы сказать… ну, не слишком благочестивое. И сам признал это.

– Анекдот об усопшем крестьянине?

– Ага, и не только. И я спросить у тебя хочу, Бивень… только вопрос, боюсь, выйдет не из приятных. А может, вовсе дурацким.

– И ты опасаешься, что я не приму тебя всерьёз?

Выжлец уселся на пол.

– Наверное, да.

– Ну, если спросишь всерьёз, я и ответить всерьёз постараюсь. В чём же вопрос?

– Вот ты говоришь, есть два бога, нам неизвестных… в смысле, мы знаем: да, есть такие боги, только не знаем их по именам. А ещё говоришь, что Пас сотворён Иносущим, так?

– Да. И богов, и людей – то есть весь род людской – сотворил Иносущий. В Хресмологическом Писании так прямо и сказано, и я уверен, это святая истина.

– А другой безымянный бог… сын Фионы, так? Кто отцом его был, кому-нибудь известно?

– Предположительно, Пас. Фиона считается одной из низших его конкубин, не столь любимой, как Киприда.

– Тогда мой вопрос точно выходит совсем уж дурацким. Я собирался спросить, не могут ли оба оказаться одним и тем же богом.

Лежавший на полу не ответил ни слова.

– Ну, раз уж имена их нам неизвестны… Может, Иносущий – и сын Фионы, и бог вина.

– Что ж тут дурацкого? Наоборот, весьма проницательно. Какая-то пара минут, и ты удивил меня уже дважды! Да, это возможно и вполне может оказаться истиной… но точный ответ мне, разумеется, неизвестен.

– Но если Иносущий сотворил Паса, а Пас – отец винного бога…

– Скажи, Выжлец, видел ли ты Фиону хотя бы раз? В Священном Окне или ещё где-либо?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Вот и я не видел. А как насчёт Паса? Лично я и его не видел ни разу.

– И я тоже.

– Тогда что мы с тобой можем знать о происхождении бога вина и о возможных последствиях подобного происхождения? Какие пределы для Иносущего непреодолимы, а каких словно бы вовсе нет? Помнишь, я рассказывал о человеке по имени Чистик, услышавшем от Сциллы, что в Круговороте Короткого Солнца Паса именовали Тифоном?

Выжлец кивнул.

– Говорила с ним Сцилла устами девушки по имени Синель, в которую вселилась на время: вскоре после этого Синель многое рассказала о пережитом моей жене. Не думаешь ли ты, что Сцилла, вселившись в Синель, покинула Майнфрейм? Или что Сцилла не могла пребывать в теле ещё одной женщины – либо, если уж на то пошло, мужчины – в то же самое время?

– Наверное, могла бы, если бы захотела.

– Ну конечно, могла бы! – Лежавший на полу поднял голову и сел. – Было дело, я собирался рассказать, что случилось со мной и со Свином после того, как мы оставили тебя здесь. Затем решил, что лучше от этого воздержаться… пусть, дескать, Свин сам расскажет обо всём нам обоим, если захочет, а не захочет, так промолчит. Но теперь вновь передумал. Тебе просто необходимо это выслушать. Вы с женой приняли нас как гостей, и, умолчав о случившемся, я отплачу вам чёрной неблагодарностью.

– Это как-то богов касается? – осведомился Выжлец.

– Возможно. Пожалуй, возможно. Как ты сам помнишь, мы вышли наружу, я побеседовал с Мукор, а после, закончив беседу, попросил её поговорить со Свином.

Выжлец кивнул.

– Затем я долго не мог решить, вернуться ли сюда сразу или вначале навестить комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт.

– Жене Шёлка?

– Именно. Жене Шёлка, некоторое время жившей здесь, в этом доме. Красива она была очень: женщин красивее я не видывал в жизни. Встречал с тех пор разве что одну, способную с ней посоперничать, несмотря на увечье…

– А дальше-то, Бивень?

– Так вот, вспомнил я о ней, вспомнил, какой красавицей считал её в те времена, и мне вдруг страшно захотелось отыскать принадлежавшие ей комнаты – не поглядеть, так хоть стены пощупать. В спальне она разрубила азотом каменный подоконник… вот его-то мне и захотелось пощупать, если он до сих пор на месте, и постоять минутку-другую возле того самого окна, из которого выпрыгнул Шёлк. Сколько ни убеждал себя: глупости, дескать, всё это, сюда возвращаться надо, но вот поди ж ты!.. Кстати, упоминал ли я, что Орев меня оставил?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Так вот, он улетел. Поскольку побаивается Мукор, о чём я совем позабыл, а зря. Темень вокруг, разумеется – хоть глаз выколи, так что без Орева пришлось целиком положиться на посох. Одни только поиски двери из комнаты Мукор в коридор заняли минут пять, не меньше. Поразмыслив, я решил вернуться сюда, к тебе, а если по пути забреду в комнаты, по описанию Шёлка похожие на комнаты Гиацинт, тем лучше.

– По-моему, мысль резонная.

– Спасибо на добром слове. Возможно, она и резонна, однако толку не принесла никакого. Выйдя из комнаты Мукор, я в скором времени безнадёжно заплутал и горько пожалел об оставленном здесь с тобой фонаре. Долго бродил вслепую вокруг да около, искал лестницы, а комнаты, обыскав две-три, старался обходить стороной, уверенный, что лестница скорее отыщется в коридоре…

– Понимаю.

– Однако в какие-то комнаты ненароком всё же забрёл и ещё минуту-другую ни о чём не догадывался. А после, сообразив, что случилось, отыскал дверь, прошёл ею, рассчитывая снова оказаться в коридоре, однако попал в ещё одну комнату, куда просторнее первой и при этом, насколько я мог судить, о трёх углах. Не знаю, есть ли у геометров название для подобной фигуры… вроде растянутого в ширину треугольника, только пара углов как бы отсечена. Тут-то я, Выжлец, и понял, причём с абсолютной уверенностью, что именно эта комната служила Гиацинт гардеробной. Разумеется, прежде я ни разу там не был, хотя, как уже говорил, побывал в этом доме многие годы назад, однако тысячу раз думал о ней, представлял её в воображении, и ни на секунду не усомнился, что нахожусь именно в ней. Если тебе угодно в сём усомниться – пожалуйста, я не обижусь.

– Рассказывай дальше, – в который раз поторопил его Выжлец. – Что же ты сделал?

– Ну, мне подумалось: раз уж меня сюда занесло, отчего бы не отыскать и спальню с тем самым окном, из которого выпрыгнул Шёлк, не пощупать тот подоконник, не постоять у окна и так далее и так далее. Стучу вокруг посохом, ищу дверь и вдруг слышу оглушительный грохот! Грохот удара и треск разбитой в щепки доски. Не представляю себе, как описать мой испуг: один, в кромешном мраке, а тут такое!..

Выжлец поднял брови.

– А знаешь, я, кажется, тоже слышал. Бабахнуло что-то с треском где-то далеко, в глубине дома, задолго до твоего возвращения… Ну, думаю, наверное, Свин с ног свалился…

– Возможно, так оно и было, хотя я в этом весьма сомневаюсь. Сам я решил – но это всего лишь догадка, не более – что Свин с силой ударил в стену мечом, которым нащупывает путь в темноте, как я посохом, либо кулаком.

– В стену ударил?

– Да. По-моему, мебели здесь, в доме, уже много лет как не осталось вовсе. Судя по всему, что я слышал о Крови, жил он на широкую ногу, виллу обставил роскошно, и обстановку наверняка вывезли отсюда давным-давно. Видишь ли, Выжлец, мы множим богатства, копим сокровища, по глупости веря, будто копим их для себя, тогда как в действительности накопленное достанется тем, кто придёт после нас. Позволь, я расскажу по секрету кое-что личное и при том довольно постыдное касательно собственной семьи?

– Ясное дело, рассказывай, если сам хочешь.

– Со старшим из моих сыновей порой – причём нередко – трудно было поладить. Он, понимаешь, считал себя куда умней нас с Крапивой и полагал, будто нам надлежит во всём его слушаться и радоваться, что он снизошёл до указаний и наставлений.

Выжлец заулыбался.

– Да уж, со мной отцу в своё время тоже приходилось несладко!

– Однажды, рассердившись на нас с Крапивой, он врезал по сделанному мной шкафчику так, что прошиб дверцу и вдобавок изрядно повредил руку. Теперь представляешь себе, что за грохот я слышал?

Выжлец почесал в затылке.

– Но что ж Свина так рассердить могло?

– Полагаю, стук моего посоха.

– То есть он там и был? В спальне жены кальда Шёлка?

– И решил, что его одиночество вот-вот нарушат. Конечно, всё это только догадки, но – да, лично я полагаю, что произошло именно так.

– Теперь понятно, отчего тебе не захотелось посылать Орева на его поиски…

Собрав в горсть прутья и обломки коры, оставшиеся от запасённого ими хвороста, Выжлец отправил всё это в огонь.

– Непонятно другое: что Свину там делать-то?

– В пустой комнате безлюдного тёмного дома? На мой взгляд, делать ему там практически нечего, кроме того, чего хотелось мне самому – побыть в одиночестве, прислушаться к тишине, потрогать стены и подоконник, гадая, где там стояла кровать Гиацинт и прочая мебель…

– Но ведь Свин, надо думать, никогда прежде не был в наших краях. Кажется, сам он так и говорил. И ты, Бивень, тоже.

– Наверное, да.

Поднявшись, он отряхнул от пыли седалище и колени.

– Неплохо бы нам раздобыть ещё хвороста. Я, с твоего позволения, пойду поищу.

– Разговор этот продолжать не хочешь? – догадался Выжлец.

– Если угодно, можно выразиться и так. Видишь ли, ничего разумного я обо всём этом сказать больше не могу, а нести чушь не хотел бы, хотя частенько этим грешу. Хочешь, приведу пару примеров этакой чуши?

– Давай, – кивнул Выжлец, потянувшись за фонарем.

– Я слышал вовсе не Свина, а кого-то другого. Те комнаты принадлежали вовсе не Гиацинт, а кому-то ещё. Воспоминания Свина связаны не с нею, а с кем-то, занимавшим эти комнаты до неё.

– Ты сам хоть чему-то из этого веришь?

– Ни единому слову. Возможно, когда… если Свин к нам вернётся, я со всей деликатностью спрошу, что сказала ему Мукор и зачем он отправился в комнаты, где некогда жила Гиацинт. Возможно, спрошу, но, может, и нет. А тебе… запретить, разумеется, не могу, однако советую не расспрашивать его ни о чём. Пойдёшь со мною за хворостом?

– Ага.

Отворив дверцу фонаря, Выжлец припал на колено у костерка, чтоб запалить свечу.

– И фонарь захвачу с собой. Если за стену выберемся, наверняка найдём под деревьями сколько угодно засохших веток: ветер-то вон какой.

И вправду, к тому времени как оба, оставив позади отсветы пламени и пахучий дым горящего хвороста, миновали проём парадной двери виллы, некогда принадлежавшей Крови, ветер разгулялся вовсю. Под напором шквала, принёсшего с собой явный намёк на осень, фонарь в руке Выжлеца заплясал, закачался, словно пёрышко на шнурке.

Оглядевшись, Выжлец немедля направился к сгрудившимся в кучку осликам.

– Уведу-ка их в дом, под крышу: ещё минута-другая, и такой дождь хлынет!

Его спутник хотел было сказать: давай, дескать, веди, и заметить, что осликов, по всей вероятности, напугала приближающаяся гроза, но тут к нему на плечо грузно, с лёту, приземлился вернувшийся Орев.

– Человек… идти! Большой человек!

– Свин? Где он?

– Большой… большой! Остер-регись!

– Поверь, я буду осторожен, насколько сие возможно. Где же он?

– Нет… нет! – каркнул Орев, захлопав крыльями, чтоб удержать равновесие на ветру.

– Тебе со мной идти вовсе не обязательно, только объясни: где ты его видел?

– Позади! Птичка – показать!

Что было сил заработав крыльями, Орев спорхнул вниз и устремился вперёд, встречь ветру, на высоте хозяйских коленей. Тем временем Выжлец с осликами в поводу скрылся в глубине полуразрушенной виллы, и неяркий свет фонаря угас.

– Идти птичка! – крикнул Орев из темноты.

– Иду, иду!

– Шёлк… Хор-роший! Остер-регись!

На сей раз рёв ветра заглушил хриплое карканье почти целиком, а вытянутый вперёд посох не нащупывал ничего, пока вокруг идущего сквозь темноту не сомкнулась, обхватив туловище от плеч до бёдер, ладонь громадной, исполинской величины.

– Тебе нужен свет?

Смешавшийся с раскатами грома вдали, голос божка словно бы принадлежал надвигающейся грозе.

Человек, к которому обращался божок, лишь сдавленно охнул.

– Ради тебя, служитель божий, я сожгу хоть весь этот дом, только пожелай.

– Сожмёшь ладонь крепче, и мне конец, – просипел он, обнаружив, что не в силах собраться с мыслями, да и язык едва-едва слушается.

– Я не стану сжимать ладонь крепче. Не соизволишь ли ты, служитель божий, сесть на неё? Только не упади.

– Да, – выдохнул он. – Я… да.

Нечто, подпёршее ступни, подтолкнуло его кверху так, что он невольно, не в силах удержать ноги прямыми, согнул колени. Ухватившая его ладонь разжалась, скользнула вверх и исчезла. Ощупав жёсткую неровную поверхность, на которую был усажен, он обнаружил в полукубите слева и справа её края, а затем отыскал ощупью и исполинские (каждый толщиной в его голову) пальцы, согнутые за спиной.

– Орев? – прошептал он, хотя намеревался крикнуть во весь голос. Пришлось, набрав в грудь воздуха, попробовать снова. – Орев!

– Птичка… тут!

«Тут» явно находилось где-то в значительном отдалении.

– Орев, будь добр, вернись ко мне.

Казалось, очередной порыв буйного студёного ветра вот-вот сдует его с опасно, предательски покачивающегося сиденья.

– Бить птичка?

– Нет! – откашлявшись, отвечал он. – Ты же знаешь, я тебя не обижу!

– Человек… Большой. Бить птичка?

Во тьме снова зарокотал, загремел низкий бас:

– Если ты упадёшь…

Сверкнувшая у самого горизонта молния на долю секунды выхватила из темноты лицо, огромное, словно лицо Эхидны в Священном Окне многие годы тому назад, и крохотные глаза, и ноздри вроде пары звериных нор, и пещероподобное жерло рта.

– …Поймать тебя я не смогу.

– Будь добр…

Осёкшись, он перевёл дух. Одолеть ощущение, будто ветер сдувает, уносит прочь каждое его слово, оказалось непросто.

– Ты спрашивал, не нужен ли мне свет… так вот, у меня есть фонарь. Могу я зажечь его?

– Как пожелаешь, служитель божий.

Хриплый шёпот божка мог показаться грохотом лавины где-то в далёких горах.

Фонарь он, увидев, как Выжлец зажигает свой, сунул в карман, и теперь, возясь с фонарём и огненным поршнем, едва не обронил то и другое.

– Он очень мал, служитель божий.

На сей раз в ужасающем рокоте слышались едва уловимые нотки весёлого изумления.

– Ничего-ничего, я тоже, – охваченный нарастающим облегчением, ответил он.

Дрожащий фитиль свечи обдало фонтанчиком белых искр. Казалось, в его горстях вспыхнул целый рой падающих звёзд – звёзд, словно на дне могилы, к которой Шёлк с Гиацинт везли мёртвое тело Дриадели в том самом, со сверхъестественной ясностью запомнившемся ему сне.

«Здесь мы копаем для умерших норы в земле, дабы приблизить их к Иносущему, – подумалось ему, – а на Синем делаем то же самое, поскольку так делалось здесь, однако же таким образом отдаляем их от него».

Фитилёк свечи занялся жёлтым пламенем. Закрыв фонарь, он замер, заворожённый подушечкой большого пальца божка, плавно скруглённым лицом безликого человечка в островерхом колпачке, на поверку оказавшемся когтем.

– Ты меня видишь, – заметил исполин с едва уловимым удовольствием в голосе.

– Да. А ты мог видеть меня и прежде.

Громадное лицо неторопливо качнулось вниз и столь же медленно, словно большущая лодка на гребне спокойной, могучей волны, поднялось кверху.

– Совсем как Орев. Орев способен видеть даже когда мне кажется, будто света вокруг нет вовсе.

Ответа не последовало. Услышал ли его божок? Как знать, как знать…

– Глаза Орева, – расхрабрившись, продолжил он, – куда как больше моих, хотя сам Орев намного меньше. Твои же глаза кажутся мне совсем крохотными, но лишь потому, что малы в сравнении с прочими чертами лица. Должно быть, каждый не уступает величиной голове Орева…

Струи дождя ударили оземь, как плети.

– Ты говоришь слишком быстро, служитель божий, – пророкотал божок.

«А ещё тебе наверняка кажется, что мы слишком быстры в движениях, – подумал он. – Что мечемся вокруг, точно белки либо кролики».

– Не грозит ли тебе опасность, служитель божий? Я стану тебе защитником.

– Нет, вовсе нет.

Стоило поднять фонарь выше, рукав намокшей рубашки прилип к предплечью, но ничего. Ничего. В сточной клоаке на Зелёном было гораздо, гораздо хуже…

– Не в нужде ли ты, служитель божий? Я стану тебе кормильцем.

– Весьма великодушно с твоей стороны! – отозвался он, изо всех сил стараясь перекричать шум дождя.

– Птичка… тут! – объявил Орев, грузно приземлившись к нему на макушку, отчего он в ужасе вздрогнул всем телом.

– Сыр-рость! Сыр-рость!

Захлопав крыльями, Орев встряхнулся, и его хозяина помимо ливня обдало множеством мелких брызг.

– Хочешь, забирайся сюда, под пальцы.

– Птичка… Хор-роший! Шёлк… Хор-роший!

– Однако, – внезапно устыдившись, заговорил он, – ты укрыл меня от дождя и даже не отказал в укрытии Ореву… а сам? Сам из-за меня… из-за нас мокнешь под этим ливнем?

В басе исполина снова послышались нотки весёлого изумления, хотя на сей раз это вполне могло оказаться лишь плодом воображения:

– Ливень мне нипочём, служитель божий.

Ненадолго умолкнув, божок склонил исполинскую, освещённую с затылка голову, смерил его оценивающим взглядом.

– Так не в нужде ли ты?

– Нет, – коротко (язык до сих пор слушался плоховато) отвечал он.

– Остальные пусть остаются здесь, – пророкотал божок. Жаркое, влажное, зловонное, его дыхание пронизывало буйные токи ветра насквозь; озарённая вспышкой молнии кожа лица казалась бесцветной в сравнении с резкими, чёрными, точно тушь, тенями. – Ушло достаточно. Вели остальным остаться. С этим я и пришёл к тебе. Пусть остаются здесь. Так говорит Шёлк.