Ну что ж, попробовать мы попробовали, и все наши эксперименты завершились крахом. Полным провалом: против истины, как говорится, не попрёшь. Все мои замыслы – хотя, начистоту так начистоту, все мои хитрые махинации – пропали даром. Нужно придумывать нечто новое.

В Бланко мы с Фавой обнаружили следующее: соединив сознания, мы обретаем способность пускай не телом, но духом переноситься в дальние дали и увлекать за собой всех, кто ни окажется рядом. Так нам удалось побывать на Зелёном, а позже меня, Джали, дюко, Шкуру и ещё нескольких наших спутников занесло в огромный город, возможно величайший из городов Круговорота Красного Солнца. По-моему, удалось это нам оттого, что некогда там жил дюко… однако позволь поразмыслить как следует.

Описать я намерен всё – всё, вплоть до мельчайших подробностей. Возможно, пока пишу, либо назавтра, когда возьмусь перечитывать написанное, что-нибудь да прояснится само собой.

Итак, препроводить меня через улицу, к Сейфер, Беруп после долгих уговоров согласился. По его словам, это нешуточное нарушение закона: прознай о нашей затее блюстители правопорядка, они с Анваген могут лишиться и лодок, и даже дома. Посему за порог мы отважились выйти лишь спустя долгое время после затени, дождавшись, пока улица не опустеет. Перед этим меня укутали в шкиперский плащ плотной саржи, до половины прикрыв лицо капюшоном. Тёмно-серый, он навевает воспоминания о ризах авгура, раздобытых для меня Оливин. Сколь же странен наш круговорот: стоит одеться по-новому, и ты уже не ты, а некто совершенно другой! Вот и пленник по имени Бивень исчез, как только Беруп укутал его не по мерке широким, просторным плащом, обернувшись неким безымянным шкипером, владельцем некой безымянной лодки. Пока я плавал по морю со Взморник и Малышом, подобного плаща у меня не имелось. Сейчас же мне не на чем выйти в море, однако для плавания я снаряжён очень даже неплохо, ну а лодкой, вне всяких сомнений, в скором времени обзаведусь.

Точно таким же образом рубины и алые с пурпуром шелка превратили меня в Раджана Гаонского… Кто мы? Мы – лишь бумага, а одежды – чернила да тушь.

Двинулись мы, стало быть, через улицу, а Орева загодя послали вперёд, дабы его общество не выдало меня с головой, а ещё чтоб Сейфер, предупреждённая им, погасила лампы и вовремя, в минуту нашего появления, отворила дверь.

Предупреждённая Оревом, Сейфер сделала всё как нужно, и мы поспешили в дом.

– Слуг я быть прочь отослать, мессир Бивень. Так ты сказать, так я и сделать.

– Идти птичка!

Шумно захлопав крыльями, Орев метнулся к лестнице и устремился наверх. Мы со всех ног помчались следом – вернее сказать, помчались мы с Сейфер, а Беруп, отдуваясь, кряхтя, потащился за нами. Пролёт, ещё пролёт, и – вот она, запертая на замок и на засов дверь крохотной спальни, не оставлявшей моих мыслей ни на минуту с тех самых пор, как я взглянул на её окно из комнаты Вадсиг. Темнота за дверью немногим уступала мраку, царившему на вилле Крови, и я едва не споткнулся об указанное Сейфер кресло.

– Теперь ты свечка желать, мессир Бивень? Ставни закрыты есть. Никто не увидеть.

Тут мне пришло в голову, что меня вряд ли кто-либо разглядел бы и опознал, будь ставни даже распахнуты настежь, а ещё вспомнился рассказ Шёлка о том, как Мукор полагала, будто её дух не может покинуть комнаты, если окно заперто. Поразмыслив обо всём этом, я твёрдо решил отворить ставни на окне Джали, а после так и сделал, однако пользы это, увы, не принесло никакой.

Беруп добрался до нас одновременно с Сейфер, вернувшейся со свечой. Позволь я, он наклонился бы над Джали, однако я, в надежде, что сей жест не допускает никаких возражений, отогнал его взмахом руки, и Беруп, громко сопя, рухнул в кресло. И лишь после этого, после того как Беруп сел, я понял, отчего Сейфер, столь долго державшая под надзором Джали, до сих пор не смогла распознать в ней ингуму: простыня укрывала лежащую почти до самого темени парика.

– Твар-рь… Хор-рошая? – осведомился Орев, стоило мне приподнять простыню.

Я, велев ему помолчать, вернул простыню на место и повернулся к Сейфер:

– Позволь узнать, зачем ты укрыла её с головой?

– Так безмолвна она есть, мессир. Так холодна. Будто мёртвая твоя бедная дочка есть. Видеть её такая я не хотеть.

– Не мёртвая она есть? – пропыхтел Беруп.

– Нет. Она в коме… в летаргическом сне, и я собираюсь её разбудить.

Не сомневаясь в своей способности достичь цели, я объявил об этом со всей возможной уверенностью. Что, если Джали, погребённую заживо в Гаоне, похоронят заживо снова, здесь, в Дорпе? Кто её тогда выручит?

– Мой дом призраки покидать быть, если она быть проснуться, мессир?

Ответив, что твёрдо в этом уверен, я велел обоим оставить нас. Сейфер вышла за дверь беспрекословно, Беруп – с неохотой, и… Что тут ещё рассказать?

Говоря откровенно, рассказывать больше не о чем.

С Джали я просидел до утра и всё это время, всю ночь, старательно вспоминал Зелёный. Развалины города, болота и джунгли, кольцом окружавшие деревню рисовые поля, заброшенная башня на уступе громадной скалы, ничейная посадочная шлюпка, в которой я принял смерть, всплывали из глубин памяти не один, не два раза – раз двадцать, если не тридцать, а я в меру сил исследовал каждый их уголок, каждый листик, каждую расщелину. Как-то двумя этажами ниже, где Беруп беседовал с Сейфер, попивая обожаемый в здешних краях белый бренди, на пол со звоном посыпались с полок тарелки, и Сейфер испуганно взвизгнула. Случилось это вскоре после полуночи, а я… меня судьба не удостоила даже столь невеликого оживления. Отворив ставни, я спустя полчаса запер их снова, так как за это время в комнате сделалось нестерпимо холодно. Передвинул с места на место свечу. Расшуровал угли, добавил в очаг дров. Сдвинув простыню, поцеловал Джали в щёку, сжал в ладонях её руку (со всей очевидностью, руку ингумы), извлечённую из-под простыней. Ладошка Джали оказалась просто-таки ледяной – холоднее, по-моему, не бывают даже руки покойниц. Со временем я отогрел её, однако Джали даже не шевельнулась.

Ещё я снова и снова молился, призывая на помощь Иносущего и всех прочих богов до единого, перечёл все молитвы по чёткам, вспомнил о десяти тысячах всевозможных вещей, от материнских ласк в ту пору, когда был мальчишкой, и вплоть до того, как выглядел, каким тоном разговаривал Свин, вернувшись к нам с Выжлецем, расположившимся у огня в селларии виллы Крови. Слушал Орева, разговаривал с ним, большей частью внушая: не болтай, дескать, не болтай, ни слова о том, чем мы заняты! Наконец, не в силах более выносить его трескотню, я снова отворил ставни и отправил его на поиски Малыша, о чём сейчас сожалею всем сердцем, так как он до сих пор не вернулся.

С рассветом за мною явился изрядно набравшийся Беруп, сообщивший, что моё отсутствие на месте, в его доме, становится слишком рискованным, а стало быть, нам пора… и вот я снова здесь, сижу под замком, так ничего и не добившись. Впрочем, что я ещё мог предпринять? Разве что, надрезав руку, смочить кровью губы Джали, так ведь не додумался вовремя!

* * *

Ну, вот и новости! Возможно, даже хорошие. Надеюсь, всё это к добру. С утра внизу вдруг началась ужасающе шумная свара. Припав ухом к замочной скважине, я вскоре узнал голос Стряпухи, а посему (благо догадаться, на кого та орёт, труда не составляло) забарабанил кулаком в дверь и как можно громче позвал к себе Вадсиг. Прибежала она, запыхавшись, раскрасневшись не хуже Анваген, и вдобавок с лиловым синяком на щеке.

– Мне нужно всего-навсего поговорить с тобой, – объяснил я. – Дадим Стряпухину нраву время остыть. Видишь ли, я рассудил, что тебя нужно выручать, в чём бы ты перед нею ни провинилась.

– Из дом я быть выйти, мессир. Её спросить – нет, – тоном особы, бросающей вызов военной мощи целых городов, сообщила Вадсиг. – «Всё утро», она говорить есть. Врать она есть. Не больше час, так есть, мессир. Даже меньше!

– Охотно верю.

– Платить мне она нет, мессир. Прислуга, как я, она есть!

– Очевидно, она привыкла помыкать тобой с тех пор, когда ты, Вадсиг, была младше. Дай ей понять, покажи и манерой держаться, и манерой речи, что взрослеешь. Растёшь.

Вадсиг энергично кивнула.

– Вся жизнь прислуга она есть. Я так не быть. Это она видеть есть. Наш собственный дом у нас быть. Дети у меня быть, а может, и прислуга, как она есть, быть!

– Целься выше, Вадсиг. Целься выше, в противном случае ничего не добьёшься.

– Спасибо тебе, мессир. Очень добр ты есть.

Оправив передник, Вадсиг повернулась к дверям.

– Твой сын в порядок есть, мессир. Рад – нет, но в порядок. Любить тебя есть он, передать так просить.

С этим она удалилась, а я сумел закрыть рот лишь после того, как с той стороны стих скрежет ключа в замке. Шкура? И Вадсиг? Сколь же богат чудесами круговорот, где нам посчастливилось жить!

Расхаживал по комнате из угла в угол – три шага, разворот, три шага, разворот, – беспокоясь об Ореве. Когда-нибудь прочитав это, ты, дорогая моя Крапива, наверняка скажешь, что мне следовало бы беспокоиться о нашем сыне, однако с чего бы тут беспокоиться? Шкура с Вадсиг либо поженятся, либо нет. Сего вопроса ни мне, ни тебе за них не решить, решение должны принять они сами. Не поженятся – каждый будет порой о том сожалеть, и никакие наши слова, никакие поступки ничего не изменят. Поженятся – каждый будет порой сожалеть и об этом, и мы им опять-таки не сумеем помочь ничем. А если так, о чём тут думать, о чём беспокоиться? Я лично просто желаю им обоим всяческого благополучия, и ты, полагаю, будучи здесь, со мной, рассудила бы в точности так же.

Что же до Орева, за него мне вправду тревожно, но что я могу поделать? Стоило нам добраться до этого круговорота, он оставил меня без малого на год, а сейчас не пробыл в отлучке и одного дня. Молюсь о его здравии и благополучии, и это, увы, всё, что в моих силах. Надеюсь, Иносущий – тот, кому Шёлк некогда прочил Орева в жертву – улыбнётся ему с благосклонностью.

Ну а причины моей неудачи минувшей ночью с бедняжкой Джали, конечно же, вполне очевидны. Дух её, как и Орев, в отлучке. Я полагал, что он, может статься, витает неподалёку от тела, и мне как-нибудь удастся помочь ему с возвращением, но… Увы, здесь его нет: по всей вероятности, он до сих пор на Зелёном. Возвращаясь с Зелёного, а Джали оставляя там, я считал, что она может вернуться обратно сама, подобно мне, когда бы ни пожелала. Выходит, она либо решила не возвращаться, либо вернуться самостоятельно не способна. Если дело в первой причине – что ж, хорошо. Прекрасно. Распоряжаться ею я не вправе. Хочет, пускай остаётся как есть.

Но если ей не по силам вернуться (признаться, именно это я полагаю наиболее вероятным), мой долг – вернуть её обратно, а отправиться за ней иначе как вместе с кем-либо вроде самой Джали или несчастной моей подруги, ныне покойной Фавы, я не могу. Не могу.

Кто у меня под рукой здесь, в доме? Вадсиг, Анваген, Беруп и, пожалуй, Сейфер. Прикидывал, прикидывал, не подойдёт ли хоть один – нет, всё напрасно. Вадсиг довольно худа, однако ингума, по собственной воле, подобно Вадсиг, ведущая жизнь прислуги, спящая в мезонине, подметающая полы, моющая посуду, – это же просто смешно. Вдобавок проработала она у Анваген, по собственным словам, уже два года. За это время её бы сто раз успели разоблачить, а если и нет, Орев, видевший её множество раз, опознал бы в ней ингуму немедля.

Берупа с Анваген отпадают сразу: оба слишком уж, чересчур корпулентны. Что же до Сейфер… по-моему, нет. Тоже нет. Орев видел её и не сказал ни слова. Вдобавок ингума не стала бы ни прикрывать Джали лицо, ни допускать к ней био. Таким образом, отпадают все четверо.

Больше рассчитывать не на кого. И что же мне делать?

Спать.

На сей раз не видел во сне ничего. Совсем ничего. Ни Фавы с Морой, ни кого-либо другого, однако удивляться тут нечему – ведь сама Мора сейчас наверняка не спит.

За окном сумерки. Ещё один недолгий зимний день подходит к концу. Вскоре все в доме уснут, а я пойду побродить по улицам, поискать кого-либо наподобие Фавы или Джали: возможно (да-да, возможно), эта особа согласится, отправившись со мной на Зелёный, привести домой мою несчастную дочь. Что я ещё могу предпринять? Вот именно, ничего. Хвала Иносущему, Беруп не заметил, что я оставил при себе его серый шкиперский плащ.

* * *

Произошло столькое, что написать обо всём я даже не надеюсь. Плащ Берупа – насчёт этого я оказался прав – мне пригодился, но вовсе не затем, чтобы бродить по улицам Дорпа в поисках отзывчивого ингума. Едва я успел, написав «плащ», убрать пенал со стремительно убывающим запасом бумаги, с лестницы донеслось дребезжание ружейных антабок и грохот сапог. Ещё минуту спустя ко мне вошли двое с пулевыми ружьями за плечом, и отправились мы к судье Хамеру, только не в зал суда, а в его собственный дом. Там, у себя в селларии, он и начал рассматривать моё дело.

– Это ещё не формальное заседание есть, мессир Бивень.

Краснолицый, изрядно толстый, говорит он глубоким басом, но лично мне его бас показался натужным, противоестественным.

– Предварительное слушание, так есть. Так с дела о тяжкие преступления поступать мы.

Я возразил, заметив, что никого не лишил жизни.

– Нат ты быть сделать пленник. Самочинно лишить Нат свобода, мессир. По наш закон это тяжкое преступление есть.

С улыбкой склонив голову, он указал пальцем на собственное горло.

– Скажи, судья, верно ли я понимаю, что Нат у вас, в Дорпе, пользуется особыми привилегиями?

Судья Хамер сурово насупил брови.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир, всякий раз как говорить.

– Прошу прощения, мессир рехтор. Я здесь чужой и не знаю ваших обычаев. Итак, пользуется ли Нат особыми привилегиями, мессир рехтор, или описанный тобою закон применим для каждого?

– Защищать все он есть, мессир.

– А как насчёт чужеземцев наподобие моей дочери, моего сына и меня самого, мессир рехтор? Защищает ли он и нас, или же ваш закон действителен лишь для собственных граждан?

– Все защищать он. Так я сказать, мессир, и так есть.

– Тогда я протестую от имени дочери, мессир рехтор. Её держат в неволе по твоему приказанию, тогда как к лишению – кстати заметить, недолгому – Ната свободы она непричастна.

– В неволе она по закон есть, мессир. По закон, а закон нарушать нельзя.

С этим он перевёл взгляд на штурмовиков.

– Дочь мессир Бивень, мерен Джали. Отчего на мой суд вы её привести нет?

Один из вооружённых, вытянувшись в струнку, отсалютовал.

– Спать она есть, мессир рехтор!

– Вы её разбудить.

Штурмовики о чём-то зашушукались, принялись совещаться, а я, воспользовавшись паузой, огляделся вокруг. Пятерых с пулевыми ружьями, очевидно, следовало считать легерманами, хотя мундиры их, мягко говоря, не отличались единообразием. Кроме них с судьёй Хамером, в селларии не было никого, за исключением Берупа, Анваген и меня.

Сама селлария свидетельствовала о богатстве и роскоши, хотя не произвела бы особого впечатления ни на кого из виронских богачей, знакомых мне в мальчишестве. Гладкие, ровные полы вощёного дерева, довольно приличный ковёр грубой шерсти перед судейским столом, несколько мрачноватые картины на стенах, грубо обшитых досками, массивные кресла, остеклённые шкафчики с ржавыми кинжалами, саблями, а также отшлифованными по сколам камнями – вот и вся обстановка.

– Мессир Бивень! – провозгласил Хамер, постучав по столу тростью. – С твоя дочь мы сейчас разобраться. И с мессир Шкура, обвиняемый как твой соучастник, тоже.

– Обвинение несправедливо. Сын попросту выполнял мои отцовские указания.

– Это ты и он после должны сказать. Как ты на обвинение отвечать, я знать должен. Не как отвечать мессир Шкура либо эта мерен Джали, чей сон храбрые люди потревожить не сметь. Наши законы ты знать не есть, мессир?

Я отрицательно покачал головой.

– Говорить должен ты, когда отвечать.

– Нет, мессир рехтор, ваши законы мне неизвестны.

– Такой преступник, как ты, мессир Бивень, три выход иметь. Первый: невиновен себя ты объявить. Если такой ответ дать, доказать ты сам и свидетели мне это быть должны.

– То есть в таком случае я буду волен говорить, что пожелаю, мессир рехтор?

– Так я и есть сказать, мессир. Второй выход: виновен себя признать. Почти то же самое быть. Тогда ты сам и свидетели говорить, за мягкий приговор спорить быть.

– Кажется, понимаю, мессир рехтор.

– Третий выход: ты ничего не отвечать. Если так быть, я тебе друга назначить быть должен. Тогда твоя вина мы доказывать быть, а он мочь расспрашивать наши свидетели. С дети и те, кто не мочь говорить, так делаться есть.

– Выходит, тебе, мессир рехтор, придётся доказывать мою виновность? А я-то думал, ты станешь моим судьёй.

– Твой судья я есть. Если виновен ты быть, доказать это должен я. Что ты на обвинение отвечать быть?

Я вопросительно взглянул на Берупа, но тот поспешил отвести взгляд в сторону.

– До суда я не стану отвечать ничего, мессир рехтор.

– Ответ ты дать должен сейчас, чтоб мы к суд подготовиться смочь.

Я вновь отрицательно покачал головой.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Перепугался я к тому времени здорово, однако вспомнил, как страстно Шёлк в гостинице у озера Лимна желал публичного суда над собой, хотя прекрасно понимал, что по завершении суда неизбежно будет признан виновным и приговорён к смерти.

– Ты – мой обвинитель, мессир, – призвав на помощь всю имевшуюся храбрость, заговорил я. – Отведи меня к беспристрастному судье. С ним я поговорю охотно.

– Твой судья я есть! – выкрикнул он, забарабанив по столу тростью.

– Ты претендуешь на право обвинять меня согласно вашим законам, законам дорпским, о каковых мне ничего не известно. Я требую права на защиту согласно единственному известному мне закону – закону здравого смысла. Здравый смысл требует беспристрастного судьи, а также советов того, кто знаком с вашим сводом законов… – (Отчётливо помню, как у меня в этот миг перехватило горло). – Человека, дружески расположенного ко мне.

Какое-то время тишину, воцарившуюся в селларии, нарушало лишь шарканье легерманских сапог.

– Это есть всё, что ты быть сказать, мессир Бивень?

Я кивнул.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Напрягшись в ожидании удара сзади, я отрицательно покачал головой.

– Мессир Беруп!

– Да, мессир рехтор? – с лёгкой дрожью в голосе отозвался Беруп, шагнув вперёд.

– В твой дом мессир Бивень прожить как много день?

Ответил Беруп не сразу. За время паузы я заметил, как пальцы его самую чуточку сгибаются один за другим, словно он украдкой, не желая сего показывать, считает с их помощью минувшие дни.

– Восемь дней, судья Хамер, – ответил за него я.

– Меня звать «мессир рехтор» ты должен есть.

– Вовсе нет, Хамер.

– Ему ты заткнуть рот, – велел Хамер одному из легерманов, и тот, встав у меня за спиной, зажал мне рот ладонью.

– Шесть день, мессир рехтор, – подал голос Беруп.

– Не восемь, так есть?

Беруп неловко откашлялся.

– Только шесть я насчитать, мессир рехтор.

На сём нас прервали: в селларию втолкнули Шкуру, сопровождаемого Вадсиг и супружеской парой средних лет.

– Это мессир Шкура, так есть? – осведомился судья Хамер.

– Нет! – как можно громче ответил я, резко дёрнув ладонь легермана книзу.

– Что это ты говорить есть, мессир?

Легерман за спиной снова зажал мне рот, да ещё стиснул горло сгибом локтя, так что ответить я не сумел.

– Мессир, твоё имя нам нужно есть, – объяснил Хамер Шкуре.

– Копытом меня зовут, – буркнул Шкура.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир. Ты отвечать снова.

– Да, мессир рехтор.

Хамер со вздохом поднял взгляд к потолку, вне всяких сомнений, моля бессмертных богов о милосердии, как и я сам.

– Этот суд своё имя ты должен назвать. Как оно есть?

– Шкура оно есть, мессир рехтор, – заговорил человек средних лет, вошедший в селларию следом за Шкурой. – В мой дом на постой он определён быть. Если забирать…

– Его спрашивать я есть, мессир! – оборвал его Хамер.

– Копытом меня зовут, – повторил Шкура.

– Шкура звать нет?

Тут Шкура украдкой покосился на меня, но судья Хамер этого, кажется, не заметил.

– Нет, – подтвердил Шкура.

– Шкура всегда мы звать его быть, мессир рехтор! – на довольно визгливой ноте вмешалась в разговор женщина средних лет.

– Молчать ты быть, Версрегаль! – прикрикнул на неё муж.

– В твой дом он заключён есть, мессир Стрик?

– Я-то – да, а вот брат мой – нет, – уточнил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

Шкура кивнул, и один из штурмовиков, шагнув к нему сзади, отвесил ему затрещину.

– С судья Хамер вслух говорить ты должен есть, – шёпотом подсказал Стрик.

И тут вперёд с гневным огнём в глазах выступила Вадсиг.

– Не знать он есть! Преступление делать он нет! За что его бить? Где справедливость есть?

И так далее и тому подобное… одним словом, наговорила она столько, что на бумаге не изложить, если б я даже запомнил всё слово в слово.

Опомнившись и выяснив, что она – всего лишь прислуга в хозяйстве Анваген, Хамер велел заткнуть ей рот кляпом и привязать её к креслу.

– Мессир Шкура. Сей мессир Бивень ты есть сын?

– Да не Шкурой меня зовут, – поправил его Шкура, – а Копытом. А Шкура – мой брат. Мы с ним близнецы и, бывает, местами меняемся. Маленькими постоянно так делали, чтоб отца одурачить. Он нас одного от другого отличить не мог.

– Мессир…

– Копыто. Мы со Шкурой похожи, как две капли воды.

– Мессир Бивень три сын и дочка иметь есть, – вставила Анваген.

Хамер суровым взглядом из-под бровей велел ей умолкнуть.

– Услышал я, что брат тут, в беду попал, – продолжал Шкура, – и пришёл поглядеть, не смогу ли ему чем помочь. И местами с ним поменялся. Сейчас он небось далеко уже, домой возвращается.

Велев штурмовику отпустить меня, Хамер спросил, доводится ли Шкура мне сыном, и я ответил: да, дескать, так и есть.

– Три ты иметь есть, мессир? Говорить так эта женщина быть.

Я кивнул, и, сбитый с ног, упал на колени.

– Три сын ты иметь есть?

Должно быть, я снова кивнул. (О Зелёном непременно напишу, но в другой раз.) Придя в сознание, я обнаружил, что лежу на полу возле стола Хамера, а Хамер допрашивает Азейина.

– С мессир Бивень ты, когда в снега застрять, толковать много быть. Про сыновья-близнецы он говорить?

– Точно так, мессир рехтор! – подтвердил Азейин, вытянувшись во фрунт.

– Больше, чем «точно так», я спрашивать есть.

Азейин сглотнул – совсем негромко, однако в селларии царила мёртвая тишина, а я лежал так близко, что всё слышал.

– Про своя семья он часто говорить со мной быть, мессир рехтор. Про сыновья, которые близнецы есть, про жена, и про старший сын, и про дочь, которая быть уснуть, а нам разбудить есть нельзя…

– Не позволять он, так быть?

Азейин сглотнул вновь.

– Никак нет, мессир рехтор. Позволять он есть, но она просыпаться нет.

Хамер недоверчиво хмыкнул.

– Про близнецы он говорить? Про сыновья, которые близнецы есть?

– Точно так, мессир рехтор!

Очевидно, Хамер поманил к себе Шкуру, поскольку Шкура шагнул вперёд.

– Этот сын с ним тогда быть, сержант?

– Точно так, мессир рехтор!

– Этот быть? Не другой?

(Я затаил дыхание и смежил веки.)

– Другой, мессир рехтор…

– Другой, так есть?! Так ты говорить есть?

Лица Хамера я не видел, однако знал точно: от ярости он побагровел точно свёкла.

– Никак нет, мессир рехтор.

– Этот сын это есть?

– Точно так, мессир рехтор!

– Да кто он такой?! Чего врёт тут про меня?! – взорвался Шкура.

Вновь продолжительное молчание. Наконец Хамер ровно, спокойно заговорил:

– Мессир Стрик, арестованный Шкура вверен тебе быть.

– Так вот он есть! – запротестовал Стрик. – Вот он, мессир рехтор, перед тобой стоять!

– Нет, мессир. Сбежать он быть. Брат занять его место, пока ты спать.

– Но ведь… но ведь…

– Для меня всё ясно быть. Мессир, твоё имя Копыто есть?

– Да, мессир рехтор, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

– Да, мессир рехтор.

– Когда твой отец мессир Нат быть лишать свобода, ты в собственном поселении быть?

Шкура нервно откашлялся.

– Можно я скажу кое-что, мессир рехтор? Насчёт одной штуки, которая мне давно уже покоя не даёт?

– Говорить. Про это я тебя и просить есть.

– На самом деле этот человек – вовсе не мой отец. Говорит, что отец, и с моим настоящим отцом, видать, разговаривал много, потому как кучу всякого знает обо мне, и о братьях, и обо всей нашей семье… однако это не он.

– Не твой отец он есть? Обманывать он есть?

– Насчёт «обманывать» не знаю, мессир рехтор. Порой такое чувство, будто он сам себе верит.

Судья Хамер стукнул по столу.

– Почти закончить мы есть. Сержант, мессир Шкура, который с тобой на постоялый двор быть, этот человек звать отцом быть?

– Точно так, мессир рехтор!

– Хорошо! – Судья Хамер облегчённо вздохнул, и до моих ушей донёсся негромкий стук его трости, опущенной на стол. – Хорошо! От мессир Нат показания я иметь. От мессир Бивень и мессир Шкура связан и бит он быть. Мессир Бивень мы иметь тут.

Шкура хотел было возразить, но тут же умолк.

– Ты меня перебивать не мочь, мессир! Мессир Бивень – твой отец он есть?

– Да, мессир рехтор, зовут его Бивнем, но…

– Тогда этот человек, он другой мессир Бивень для меня быть, так как сам Бивень себя звать. Этот мессир Бивень мы иметь тут. Мессир Шкура мы тут иметь нет. Мерен Джали я не видеть, однако маленькая девочка она есть и хворая есть лежать.

Прозвучало это довольно зловеще, и в селларии настороженно, опасливо зароптали.

– Для это предварительное слушание я быть решить. Касательно мерен Джали резон для обвинение я не найти. Иск к ней отклонить, хотя она быть отсутствовать.

Голос Вадсиг прозвучал совсем негромко, но удивила она меня настолько, что я невольно открыл глаза.

– Спасибо, мессир рехтор, – сказала она. – Вправду, от всё сердце спасибо.

Подхлёстнутый гневным жестом Азейина, один из легерманов поспешил снова заткнуть ей рот кляпом, невесть как оказавшимся у неё на коленях.

– Касательно мессир Шкура, побег его вина подтверждать. В беззаконное лишение свободы виновен он есть. Здесь он отсутствовать, ответ на обвинение дать нет, и я считать его отказавшийся от ответа быть. Так требовать закон. В его побег мессир Стрик я обвинять есть.

Покосившись из-под полуопущенных век в сторону Стрика, я обнаружил, что новость об обвинении поразила его точно гром.

– А со мной как, мессир рехтор? – осведомился Шкура.

– К тебе, мессир Копыто, мой суд касательство не иметь. Волен идти ты есть.

– Спасибо, – вновь повторила Вадсиг.

На сей раз Азейин поспешил сунуть ей кляп в рот сам, однако судья Хамер велел ему развязать её и отпустить.

Стрик попытался заговорить, но был тут же оборван.

– Твоё предварительное слушание это не есть, мессир. Дата я быть назначить. Ты уведомлен быть.

Хмыкнув, Хамер откашлялся и продолжил:

– Мессир Беруп!

Несчастный Беруп неуверенно шагнул вперёд.

– Мессир Бивень ты для нас есть держать под надзор. Мессир Стрик ты быть держать под надзор тоже.

– Это мы сделать, мессир рехтор, – ответила за супруга Анваген. – С нами он быть надёжно.

– Касательно мессир Бивень, на обвинение он не ответить, и я считать его отказавшийся от ответа быть также.

Тут-то ворвавшаяся в селларию Сейфер и объявила во всеуслышание о побеге Джали. Однако я должен идти. Пора.

* * *

Ходил по делам, добывал деньги. Задача оказалась не из простых, так как взятая нами с разбойников добыча – в основном драгоценные украшения, но после долгих поисков и стука во всевозможные двери мне удалось напасть на след местного ювелира, разыскать его дом и, разбудив его, продать ему шесть вещиц, а после, покончив с делом, я завернул в кабак. Да, знаю, знаю, изрядная глупость, когда при тебе столько денег, однако я рассудил (и, как оказалось, не ошибся), что посижу, поставив перед собою бокал, отдохну часок, прежде чем искать путь обратно, к Анваген, а заодно, глядишь, и услышу что-нибудь стоящее. Заведение оказалось чистым, вполне пристойным, за столиками в столь поздний час почти никого…

«Присаживайся, патера».

Сидящий напротив Чистик казался куда мрачнее, куда более грозным, чем я его себе представлял, описывая их с Шёлком знакомство. Стоило моргнуть, он исчез, но вскоре вернулся. В конце концов я кликнул хозяина кабака и, ничуть не греша против истины, сказал, что у меня болит голова, что я жутко устал и отчаянно нуждаюсь в обществе, и рад буду угостить его бокалом его же собственного бренди, если он не откажет в любезности рассказать, о чём нынче сплетничают жители поселения.

– Чужеземец ты есть? – осведомился кабатчик, плешивый, изрядно мускулистый человек далеко за сорок, склонившись над моим столиком.

– Да, мессир, – подтвердил я, – чужеземец, весьма нуждающийся в обществе.

– Девочка ты хотеть?

Я отрицательно покачал головой.

– Всего лишь поговорить с кем-либо настоящим, живым. Ты, надо думать, собираешься закрываться?

– Нет, мессир. Закрываться мы с ростень, но скоро мой сын прийти, и я пойти спать.

– А ведь здесь, мессир, слово «ростень» уже мало кто помнит… да и «затень» тоже, – заметил я.

– Над это мой сын быть смеяться, мессир, – посетовал кабатчик, к величайшему моему облегчению опустившись на табурет Чистика. – Старые края я никак забыть нет. Назад я вернуться не мочь, но помнить есть, так. Стар, как я, ты есть, мессир. Зачем сюда прийти быть?

Какое-то время я не мог решить, ответить ли: так, дескать, мне было велено (поскольку мне и впрямь так было велено Шёлком), или сказать, что прибыл сюда поневоле (ведь увезли же меня сюда поневоле Хари Мау с друзьями), и, наконец, посчитав за лучшее сменить предмет разговора, ответил:

– Наверное, по тем же причинам, что и многие другие. Ну так как, выпьешь? Угощайся: я заплачу, как и обещал.

– Нет, мессир. Дома порой случаться, но здесь я не пить никогда. Для моё ремесло это гибель есть. Разорение. Откуда к нам, в Дорп, ты прибыть?

– Из Нового Вирона.

– Долго туда идти есть, но вчерашняя ночь ещё один из Новый Вирон ко мне быть приходить. Не тебя ли он есть искать?

– Меня? Вряд ли. Как его звали?

Кабатчик почесал облысевший затылок.

– Это забыть я есть, мессир. А тебя как звать есть? Ему я сказать, если он снова прийти быть.

– Бивень меня звать есть, мессир, – с улыбкой ответил я. – Так ты ему и сказать. Мессир Бивень о встреча просить с тобой. Из твоё поселение он быть. У Беруп ты его есть найти. Помочь тебе он быть.

Кабатчик расхохотался.

– Лучше говорить ты есть, мессир.

– Но до совершенства ещё далеко? Как бы всё это сказал ты сам?

– «О» ты говорить нет.

Отхлебывая из надтреснутого бокала, я не без труда припомнил, как именно выразился.

– То есть «мессир Бивень встреча просить с тобой»?

– Так, мессир. Так оно правильно есть. А ещё: «у Беруп ты его найти быть».

– Понимаю и благодарю за науку. Только пробовать снова пока подожду.

– Хороший человек он, Беруп, есть, – подмигнув мне и сделав вид, будто пьёт, сообщил мне кабатчик, но тут же нахмурился, помрачнел. – Скоро разорён он быть. Погублен быть. Его лодки они хотеть, мессир.

Тут к нам подошёл человек заметно младше годами.

– Стрик уже разорён есть.

– Мой сын, мессир. Вапен он есть, – представил его кабатчик.

– Стрик под суд пойти быть, – сообщил Вапен. – Они всё забрать быть.

– Под суд? За что?

Вапен пожал плечами.

– Что есть не нужно, то быть с плечи долой.

– Давить они нас, мессир. Один за другой, – пояснил мне его отец.

– Отцовская таверна они скоро забрать.

Высоким ростом Вапен похвастать не мог, но выглядел парнем крепким, а стоило ему склониться ко мне, я заметил поперёк его рябой от оспин щеки шрам, оставленный ножом либо разбитой бутылкой.

– Скоро не есть сейчас, так есть, – проворчал кабатчик.

– Лучше мы таверна продать и лодка купить. И назад больше не возвращаться, так есть.

– Но сокрушить тех, кто намерен погубить вас, ещё лучше, так есть, – заметил я.

Кабатчик опасливо огляделся по сторонам, однако его сын с презрением сплюнул на пол.

– Что они ещё нам мочь сделать? – возразил он.

Вскоре после этого кабатчик отправился домой, а Вапен, извинившись, пошёл обслужить ещё кого-то из посетителей.

– Вот ты гх… де.

– Синель? – удивился я, оглянувшись и смерив взглядом женщину, покачивавшуюся из стороны в сторону за спиной.

– Таш… ш-што с С-селёного? Н-нет, эт я. Я.

Рухнув на табурет Чистика, Джали наклонилась ко мне через стол, подпёрла подбородок ладонями.

– Каш-шса, у м-меня с ли… ик… тс-сом н-непорядок, а?

– Улыбаться не вздумай, – предупредил я.

– Л-лан-на… как скаш-ш-шь. Я пр… рос-ст-так… пр… рогл… далас-сь… ш-шенщину эту в пр… роулке н-наш-шла…

– Будь добра, тише.

– Пила и пила, пока с н-ног не с-свалилась и вижу: ф-фсе. Ф-фсе. Хв… ватит.

– Надеюсь, ты не довела её до погибели?

– Н-нет, в-вряд ли. С-сдоровая такая…

Пауза затянулась надолго. Взгляд Джали затуманился, размягчившийся нос словно бы погрузился в лицо.

– В ш-шис-сни так не н-набиралась. Н-нравится, р… рыш-шан?

Я отрицательно покачал головой, гадая, скоро ли она вновь протрезвится. Возможно, спустя считаные минуты… но что, если мы принимаем за опьянение постоянное, необратимое повреждение мозга? Такое ведь тоже отнюдь не исключено!

– Я пр… рос-ст-так… пр… рогл… далас-сь, – повторила Джали.

– А ведь часть выпитой тобою крови становится твоей кровью… хотя это ты должна знать не хуже меня.

– Н-не п-пы… думала, рыш-шан. К-как кыр… кырова какая…

На сём она умолкла, очевидно, ожидая от меня выговора, однако выговора не последовало: что толку?

– А п… пытом надо было в тот дом б… большой вс-свр… всврш-шаться, только м-меня ш-ш под… под з-замок там… з-зыпрут.

Я согласно кивнул.

– И н-найти я его не см… смогла… и тут… в-виш-шу: ты…

– В основном ты права, – ответил я. – Тебя надо убрать с глаз долой, но возвращаться к Сейфер тебе, скорее всего, не стоит.

– Ш-што, волосы н-набркен… на-бе-крень? – спохватилась Джали, вскинув кверху ладони.

– Нет, но я бы на твоём месте их не трогал. Копыто, поди-ка сюда, присядь с нами! – разглядев в полумраке знакомое лицо, позвал я.

Копыто, подойдя к столику, протянул мне руку.

– Боюсь, я не припоминаю тебя, сударь. Ты из Нового Вирона?

Одолеваемый тревогой об Ореве, о предстоящем суде и дюжине прочих вещей, я тем не менее не сумел удержаться от смеха, как и ещё пару минут спустя, когда в кабак вошёл Шкура – изрядно побитый, с синяком на скуле, с заплывшим глазом, но до сих пор злой, готовый вновь броситься в драку.

– Да, так и есть, – отвечал я Копыту. – Я твой отец, а это – твоя сестра, Джали.