Ну вот и утро. В постель я улёгся совершенно без сил и до сих пор чувствую себя жутко усталым, однако хочу привести сию прискорбно отставшую от времени повесть в соответствие с ходом событий, и вдобавок понимаю, что спать – в отличие от моей злосчастной дочери, насколько мне известно, все ещё спящей – более не могу.

На постоялом дворе мы провели в праздности три дня, от безделья развлекая друг друга пустопорожними россказнями о призраках, о войнах, о мятежах, пока запасы провизии и фуража не начали подходить к концу, а снегопад не прекратился. Джали ещё спала, однако сержант Азейин велел собираться, и мы – то есть Шкура, бедняжка Джали, сам сержант со своими легерманами и я – продолжили путь. Разбудить Джали так и не удалось. Пришлось нам со Шкурой на скорую руку соорудить для неё нечто вроде носилок, и эта конструкция, навьюченная на её мула и одну из вьючных лошадей, доставляла в дороге множество неудобств.

Здесь нас, каждого в отдельности, расселили по домам местных жителей, возложив всю ответственность за поднадзорного на хозяев. В доставшейся мне спальне на третьем этаже изрядно холодно, по полу дует, а дверь заперта снаружи. По прибытии меня пробовали покормить, но мне хотелось лишь прилечь да уснуть. Сейчас, проснувшись, я поспешил облачиться в меховой плащ и сверх того укутаться пледом. Небольшой очаг здесь имеется, однако он не растоплен. Надеюсь, со временем кто-нибудь принесёт мне поесть: возможно, тогда я сумею разжиться дровами и хоть немного согреться.

Надо же! Я, в последнее время так редко подверженный чувству голода, изрядно проголодался. Будь у меня выбор между огнём и пищей, предпочёл бы последнее, чем весьма удивлён. Орев пока в отлучке. Угостить бы его чем-нибудь, когда вернётся…

Молился. Порой мне кажется, что Иносущий здесь, совсем рядом, столь же близко, как к Шёлку. Именно так случилось во время жертвоприношения на вершине холма. Увы, сегодня он, похоже, занят делами где-то далеко-далеко и не слышит ни слова. А может, гневается на меня за дружбу с Джали (признаюсь, к дружбе с нею я стремился сознательно). Что, интересно, думает о ней семейство, которому поручено держать её в заточении? Ах, как хотелось бы знать! Будь я рядом – просто не подпустил бы к ней никого, а без меня они наверняка в скором времени обнаружат, что она…

Не сразу решился написать «что она ингума», но погляди, погляди на мою повесть! Полюбуйся, сколько здесь об этом! Редкое слово не выносит мне приговора, однако уничтожать рукопись я не стану, нет. Скорее погибну. Обвиняя меня, сия повесть в равной мере подтверждает, что Шкура ни в чём не повинен. Ну, а ингуми, бесспорно, создания злые. Как может быть иначе?

Снова молился и лихорадочно размышлял. Расхаживал из угла в угол, накинув плед, словно ризы. Дух Джали не может, не способен вернуться к телу, в этом нет ни малейших сомнений. Не стоило, ох, не стоило мне, возвращаясь на Синий, оставлять её там! Нужно вернуться обратно, домой её привести, хотя как это осуществить, я себе даже не представляю.

Впрочем, судить нас будут в любом случае, даже не опознав в Джали ингуму, за самочинное лишение свободы этого жирного купца. Ограбят согласно закону, забрав всё забранное у разбойников, а после – надеюсь – отпустят. Либо обратят в рабство: по-моему, Азейин полагает сие наиболее вероятным.

* * *

Еда! Наконец-то еда, причём вполне достойная и в изобилии. Принесла её около полудня рослая, статная, приятная с виду женщина по имени Анваген. Дом, где меня поселили, принадлежит ей с мужем. Хлеб, масло, сыр, колбаса трёх сортов (перечитывая это, в последнее наверняка не поверю), свежий лук, соленья и маринады дюжины разновидностей, смешанные воедино, горчица, кофе, да ещё небольшая бутылочка бренди, дабы сдабривать кофе, когда я того пожелаю! Пиршество, одно слово – пиршество… и я, нужно признаться, не преминул воздать ему должное, прежде чем вновь взяться за перо!

Спросил я у Анваген, не опасается ли она, что я могу наброситься на неё, одолеть и сбежать, когда она приносит еду. На это Анваген весьма рассудительно ответила, что знает: на подобное я не пойду, поскольку при мне слишком уж много имущества – и наш багаж, и добыча, отбитая у разбойников (правда, последнюю она назвала товаром). Дескать, с учётом сих обстоятельств я куда вероятнее рискну предстать перед судом, надеясь сохранить за собою хоть что-нибудь.

– А рискну ли?

– На все воля Сциллы, мессир, – ответила Анваген.

Ответ меня отнюдь не утешил: Сцилла упорно, раз за разом снится мне до сих пор.

– Ну а если ты меня не боишься, нельзя ли мне получить обратно мой посох? Вещь, понимаешь ли, памятная, а память о временах куда лучших в такую минуту вовсе не помешает.

– У меня в кухня он есть. Немедля он тебе нужен, мессир?

– Нет, нужды в нём у меня нет ни малейшей. Просто хотелось бы иметь его при себе, а распоряжаться им тебе во вред я уж точно не стану. С твоего позволения, я мог бы спуститься за ним и отнести наверх сам: тебе ведь и без того хватает со мною хлопот.

Признаться, я надеялся обрести толику свободы и навестить Джали, однако надежды не оправдались. Посох мой вместе с охапкой дров спустя недолгое время принесла невысокая, рыжая, что твой мандарин, служанка. Зовут её Вадсиг, а годами она, можно сказать, девчонка, едва-едва распрощавшаяся с детством. Вспомнив об Онорифике, я показал ей рожицу на посохе и заявил, что он умеет говорить. Вадсиг, рассмеявшись, потребовала, чтоб я велел ему что-нибудь сказать. Я объяснил, что посох рассержен её смехом и разговаривать с ней теперь, наверное, не пожелает вовсе. Заметно развеселившаяся (на что я, разумеется, и рассчитывал), она уложила дрова в очаг и удалилась за тлеющей головнёй из другого, пообещав вскоре вернуться, но, боюсь, по пути её перехватила хозяйка.

* * *

Ну и сон мне привиделся! Запишу поскорее, пока не забыл. Вначале мы – Мора, Фава и я – ехали через джунгли Зелёного в открытой повозке. Кучера на козлах не было, однако лошади целеустремлённо, рысцой, трусили вперёд. По пути я снова и снова объяснял спутницам, что случилось с Джали, начиная новое объяснение сразу же, едва завершив предыдущее, причём либо та, либо другая то и дело перебивала меня наивными, бессмысленными вопросами. Мору отчего-то заинтересовало, не над кухней ли моя комната, Фаву – цвет волос Вадсиг, и это лишь те вопросы, что мне запомнились.

Наконец я осведомился, куда везёт нас повозка, и Сцилла в ответ щёлкнула над спинами лошадей множеством рук, словно бичами. Поскольку исполинские стволы деревьев по обе стороны от повозки и устрашающие безволосые твари, мелькавшие в зарослях, свидетельствовали, что мы на Зелёном, я понял (как всякий во сне «понимает» любые бессмыслицы подобного рода): не возьмусь править сам – до моря нам не добраться в жизни. Как бы там ни было, я пересел на козлы, подхватил вожжи, а Мора устроилась рядом со мной. Опасаясь, как бы Фава на нас не обиделась, я оглянулся и обнаружил, что она обернулась мёртвой куклой, а меж рёбер её торчит рукоять кинжала Синели. Деревья разом исчезли, вокруг заклубилась пыль. Я принялся объяснять Море, что везу нас на Синий, но Мора превратилась в Гиацинт.

Более мне не запомнилось ничего, хотя это наверняка далеко не всё. Нужно отметить, произошло всё это после того, как Вадсиг вернулась ко мне с обещанной головнёй и растопила очаг.

Далее ей захотелось узнать обо мне всю подноготную: откуда я прибыл, где побывал, за что взят под арест и так далее и тому подобное. Я рассказал о Вироне, и о том, как опустел ныне великий некогда город, и о беззвёздных ночах, начинающихся среди бела дня и продолжающихся сутками напролёт, однако Вадсиг отнеслась ко всему этому чересчур недоверчиво. Тогда я рассказал, как совершил там жертвоприношение, облачённый в те же самые рваные, грязные ризы, что и сейчас, а в доказательство сбросил утратившие надобность плед и плащ: вот, дескать, взгляни сама. Увы, об авгурском служении она, несчастное дитя, не знала ровным счётом ничего, а о богах – ещё того меньше. И, мало этого, заявила: в жизни-де не поверит ни в какого бога, не увидев его своими глазами. Пришлось объяснять, что Иносущего, наиглавнейшего бога в наших краях, ей не увидеть никоим образом, ибо даже сам Шёлк видел его лишь во сне.

Далее мы заговорили о снах и грёзах, и Вадсиг попросила меня предсказать ей судьбу – другими словами, проделать то же самое, что в Вироне. На сей раз жертвой послужила последняя колбаска, оставшаяся от недавней трапезы, а Священное Окно и алтарный огонь заменило скромное пламя за решёткой очага. Приняв в мою чашку «кровь» (то бишь бренди), Вадсиг выплеснула её на дрова, великолепно полыхнувшие синим пламенем. Внимательно изученные мною, «внутренности» колбаски напророчили девочке скорый брак, богатого мужа, счастливую жизнь и кучу детишек, а затем я, предав ломтик колбаски огню, отдал остальное Вадсиг. Бедная девочка не упитаннее моего посоха, хотя утверждает, будто Анваген кормит её досыта.

После её ухода я, помолившись какое-то время, улёгся в постель – тогда-то мне и привиделся тот самый пересказанный выше сон. Истолковать его я не могу и вообще сомневаюсь, что в нём имеется хоть какой-нибудь смысл.

Пытался измыслить какой-либо план на будущее, но вскоре снова скатился к переосмыслению недавнего сна. И то сказать: в нашем ли положении строить планы? Что тут измыслишь, когда ты не волен осуществить задуманное? Разумеется, я запросто мог бы сбежать от Анваген с мужем: на добычу мне – все боги тому свидетели – наплевать. Далее я, при некотором везении, мог бы угнать коня и покинуть Дорп, предоставив Шкуре принять весь гнев наших пленителей на себя, а спящую непробудным сном бедняжку Джали обрекая на сожжение заживо, но ни на то ни на другое я, конечно же, не пойду. Сын с дочерью связывают меня по рукам и ногам куда надёжнее, чем Ната – алчность.

Ладно. По крайней мере, теперь я понимаю, что за кукла разыскивала Шкуру в странном доме наподобие кухни из множества комнат.

А как же я рад был увидеть Гиацинт, пусть даже хоть на миг, да и то во сне!.. Когда мы с Крапивой жили во Дворце Кальда, я не любил её или полагал, будто она мне противна. По-моему, оба мы соперничали за внимание Шёлка, а это и дурно, и, кроме того, просто глупо. Впрочем, плоха Гиацинт или хороша, как же она красива! У нас считается, что люди, чем-либо одарённые, и жить должны лучше, праведнее других, подобно тому же Шёлку. Однако в случае Шёлка его даром – даром, взращённым им же самим – оказалась именно праведность. Благодаря дару личного обаяния, притягивающему к нему окружающих, его эмбрион поместили на борт посадочной шлюпки, а в эмбрион дар сей, подобно исполинскому росту и силе Свина, вложили учёные Паса. (Вспоминая, во что превратился Круговорот Красного Солнца, невольно задаюсь вопросом, не пожертвовал ли он ради нас чересчур многим.)

Да, как я и написал чуть выше, праведность Шёлк взращивал в себе ещё мальчишкой, а после юношей. Несомненно, к сему его побуждала и мать, но точно так же поступают матери всех мальчишек. К примеру, меня мать тоже воспитывала, как могла, и много ли толку вышло из моего воспитания?

Орев вернулся. Не сумевший отыскать никого, кто мог бы прийти нам на помощь, неспособный сообщить ни о чём, кроме снега да стужи, он здорово раздосадован и к пространным беседам не склонен.

* * *

Дела улучшаются! Сегодня Вадсиг принесла мне завтрак, а с завтраком – новости куда лучше любой маисовой каши. Джали держат по ту сторону улицы, в доме наискосок от нашего. Я поспешил к окну, но окно моей комнаты, увы, выходит не на ту сторону.

– Тогда прошу, Вадсиг, умоляю, позволь мне подойти к окну, из которого можно его увидеть. Всего на минутку: мне бы только одним глазком взглянуть на дом, где держат в плену мою несчастную дочь, и на сердце станет в тысячу раз легче! Клянусь, бежать я даже не подумаю и вернусь в эту комнату, под замок, сразу же, как только ты велишь возвращаться.

Упрашивать её пришлось долго, но в конце концов она уступила. Покинув комнату, мы прошли с десяток шагов вдоль узенького коридора и свернули в другую спальню, немногим просторнее и уютнее моей. В спальне этой, принадлежавшей самой Вадсиг (о чём та и сообщила с трогательной гордостью), не оказалось ничего, кроме узкой кровати, казалось, задыхавшейся под старым пледом, предназначенным для гораздо большего ложа, очага с ящиком для дров и старого полупустого сундука, несомненно, вмещавшего весь гардероб хозяйки. Вместе со мною выглянув за окошко, Вадсиг показала мне окно комнаты, где лежит бедняжка Джали.

– Они хотеть для неё доктор, если суд за него заплатить, – поведала она мне.

– Бедная твар-рь, – пробормотал Орев.

Я с ним вполне согласен. Будем надеяться, суд в такой просьбе откажет.

Затем Вадсиг показала мне самое ценное своё имущество – портрет покойных родителей, набросанный уличным художником, и треснутую вазу, подаренную Анваген. Вначале она назвалась шестнадцатилетней, однако после против воли призналась, что ей, возможно, не больше пятнадцати. Не знаю, не знаю… по-моему, так не больше четырнадцати.

Но это всё пустяки. Главное в том, что Джали держат под замком совсем рядом, минутах в пяти ходу от моей кровати, что комната её, как и моя, на третьем этаже, и что Вадсиг относится ко мне вполне дружелюбно. Вдобавок она обещает разыскать и Шкуру. (Пожалуй, ещё здесь следует отметить, что хотя первый этаж дома, где заперта Джали, каменный, два верхних сложены из брёвен, и эта конструкция в здешних краях распространена весьма широко, а улица довольно узка, но ездят под окнами часто – чаще всего гоняют возы, нагруженные бочками, ящиками либо тюками сена.)

Вернувшись к себе, как и обещал Вадсиг, я дождался скрежета ключа в замке и солидного, увесистого лязга вставшей на место задвижки, а после опустился на колени и приник глазом к замочной скважине в надежде ещё разок взглянуть вслед единственному моему другу в этом жестоком, грубом, многолюдном портовом поселении. К сожалению, разглядеть Вадсиг мне помешал оставленный в замке ключ.

И тут у меня появилась идея. Просунув под дверь вот этот листок бумаги, я подцепил ключ кончиком Оревова пера и повернул бородку так, чтоб вытолкнуть его из скважины. Ключ выпал. Тогда я с величайшей осторожностью потянул листок к себе, надеясь вместе с бумагой вытянуть из-за двери и ключ. Увы, ключа на листке не оказалось. Раздосадованный неудачей, я вполголоса выругался.

– Пр-рок – нет? – осведомился Орев.

– Вот именно, – в сердцах проворчал я. – Ключ либо чересчур толст и не проходит под дверь, либо, упав на бумагу, отскочил в сторону.

– Птичка – найти.

Вначале мне подумалось, что он собирается вылететь за окно и проникнуть назад в дом через другое, и я хотел было предостеречь его: дескать, в такой холод другого открытого окна можно и не найти. Однако Орев скрылся в не замеченном мною прежде треугольном отверстии под потолком, на стыке стенной панели с дымоходом, а минут через пять, не больше, вернулся ко мне с ключом в клюве. Сейчас ключ спрятан у меня в чулке.

Всё это подсказало мне ещё одну мысль. Вскоре я составлю кое-какое письмо, подпишу его именем Джали и попрошу Орева просунуть листок в щель ставен её окна – так, чтобы те, кто следит за ней, непременно нашли. Вреда нам от этого никакого, а вот на пользу пойти вполне может.

* * *

Ужин, как и следовало ожидать, запоздал. Бедняжка Вадсиг повсюду искала пропавший ключ и лишь долгое время спустя призналась Анваген, что потеряла его. Анваген, естественно, надрала ей уши, надавала подзатыльников и так далее – словом, без неприятных, но неизбежных издержек моя затея не обошлась. Утешив девочку (уж как сумел, под присмотром Анваген), я пообещал ей коралловые бусы, как только меня освободят.

– Сфингица наступать есть, и ты в суд идти быть, – серьёзно, зловеще (насколько сие позволяли её светлые волосы, румяные щёки и природная доброта сердца) сообщила Анваген.

Сегодня мольпица, а значит, ждать предстоит ещё без малого неделю. За это время Джали нужно вернуть на Синий – то есть в сознание. Нужно, хоть кровь из носу: ни промедления, ни отговорки здесь неуместны.

Комнату я покинул где-то после полуночи, после того как Орев доложил, что все обитатели дома мирно спят. Обитателей в доме четверо: Анваген с Вадсиг, «Стряпуха» и «Хозяин». Отыскав в кладовой первого этажа, возле кухни, наш багаж, я забрал из вьюков подарок майтеры Мяты и ещё кое-что, а затем отправился знакомиться с оставшейся частью дома и в скором времени затвердил план всех трёх этажей назубок. По меркам Синего ночь выдалась тёмной, хотя с непроглядным мраком тёмных дней её темнота не шла ни в какое сравнение. Тлевшие в очагах угли давали достаточно света, чтобы не натыкаться на мебель, устроившийся на плече Орев хрипло, вполголоса подсказывал, куда повернуть, а сам я нащупывал путь посохом.

Почувствовав, что знаком с домом, я вышел наружу. Все двери дома, где спала Джали, как и следовало ожидать, оказались заперты. Ключ от моей комнаты наверняка ни к одной не подойдёт, и вдобавок на ночь они, следует полагать, запираются изнутри на засовы, как и наружные двери нашего дома. Больше рассказывать не о чем, кроме того, что я попросил Вадсиг раздобыть мне комок сургуча или воска, чтобы как следует разглядеть отпечаток, оставляемый этим перстнем. Камешек в нём на поверку оказался не чёрным – скорее, пурпурно-серым.

Ну и крику же было внизу перед самым обедом! Позже Вадсиг объяснила, что ей не положено уходить из дому без позволения, а она ушла – отправилась разузнать, где держат Шкуру, однако незаметно вернуться в дом не смогла, и Стряпуха устроила ей выволочку.

– Но найти его я есть, мессир Бивень. В дом позади дом, где твоя дочь есть, он быть. Тамошняя девчонка говорить: не в радости быть. Туда-сюда, туда-сюда он ходить. Тысяча вопросов спрашивать.

– Вот как… жаль, Вадсиг, очень жаль. Не хотелось бы навлекать на твою голову новые неприятности, но… Как ты думаешь, не удастся ли тебе – к примеру, когда на рынок пошлют – поговорить с ним?

– Если ты хотеть, мессир, я попробовать. Парел наверх впустить меня, если мочь.

– Благодарю тебя, Вадсиг! Благодарю от всего сердца! Я навеки перед тобою в долгу. Но вот что: помнишь, Вадсиг, как ты у себя в комнате показывала мне портрет родителей и вазу – вещи, которыми дорожишь? Помнишь?

Вадсиг, рассмеявшись, встряхнула короткой огненно-рыжей чёлкой с той же гордостью, что и накануне, в собственной спальне. Смех у неё приятный, задорный.

– С вчерашний день я забыть не успеть, так есть!

– Хочу предупредить, Вадсиг: показывать то, что тебе дорого, всем и каждому не слишком разумно. Понимаешь, я собираюсь подарить тебе нечто ценное – коралловые бусы, как и обещал, однако если о них узнает Анваген, подарок может обернуться для тебя бедой. Предлагаю вот что: пусть он останется нашим секретом, твоим и моим. Хотя бы на время. Что скажешь?

– У меня она его забрать? Так ты есть думать, мессир?

Я только пожал плечами.

– Суди сама, Вадсиг. Ты знаешь её гораздо лучше, чем я.

Засим последовала долгая пауза.

– Не показать ей я быть, – наконец рассудила Вадсиг.

– Мудр-рая девочка! – заметил на это Орев.

– Воровать я, она думать быть… После суд ты дарить его, мессир?

– Нет, прямо сейчас, – ответил я, взяв лист бумаги и развернув пенал. – Только сначала напишу кое-что. После сможешь предъявить, кому пожелаешь, в доказательство, что ты не воровка.

Написав всё требуемое, я вручил бумагу Вадсиг, но, обнаружив, что читать она не умеет, прочёл ей вслух:

– «Да будет известно всякому: я, путешественник и житель Нового Вирона, именуемый Бивнем, в знак дружбы подарил сие коралловое ожерелье, составленное из тридцати четырёх крупных бусин нежно-зелёного с розоватым оттенком коралла, жительнице Дорпа по имени Вадсиг. Ожерелье сие поднесено ей в дар добровольно и с нынешнего дня переходит в её личную безраздельную собственность».

Закончив чтение, я извлёк из кармана бусы и надел их Вадсиг на шею. Вадсиг немедля сняла их, полюбовалась, снова надела, и снова сняла, и снова надела, и повела плечами, словно прихорашиваясь перед зеркалом, сверкнула огромными голубыми глазами… одним словом, проявила такую радость, точно её, оторвав от мытья посуды, в тот же миг сделали повелительницей целого города.

– Если тебе, Вадсиг, удастся поговорить с моим сыном, будь добра, расскажи ему, где меня держат и в каких условиях, а ещё передай, что судить нас собираются в сфингицу: сам он этого может не знать. И, разумеется, перескажи после мне всё, о чём он попросит, хорошо?

– Постараться я быть, мессир Бивень.

– Чудесно! Не сомневаюсь, ты сможешь. Я в тебя верю, Вадсиг, верю всем сердцем.

– Только совсем забыть я есть…

Нехотя сняв с шеи коралловые бусы, Вадсиг сунула их в карман передника и прикрыла изрядно испачканным носовым платком.

– Хозяйка вопрос спрашивать. Всякий сон ты, мессир, быть понимать? Это ей я рассказать.

Я принялся объяснять, что сновидения – тема неисчерпаемая и что всего о них не знает никто, однако истолковать основные черты и образы некоторых сновидений мне действительно порой удаётся.

– Прошлая ночь странный сон она с хозяин видеть. Этот сон ты им объяснить?

– Во всяком случае, постараюсь. Сделаю всё, что в моих силах.

– Тогда ей я сказать.

С тех пор миновало около двух часов. Пока что Анваген за истолкованием снов не являлась, и Вадсиг с известиями о попытках поговорить со Шкурой лично не возвращалась тоже. Не сможем ли мы со Шкурой спасти Джали – при условии, что я сумею вызволить его из-под замка либо ему удастся освободиться самому? Полагаю, ничего невозможного в этом нет, однако шансы на неудачу весьма велики. Пожалуй, я скорее вверю наши судьбы в руки суда.

Анваген принесла обильнейший ужин, и на сей раз ей составил компанию супруг. Изрядно грузный, он, одолев два лестничных пролёта, раскраснелся как свёкла и здорово запыхался.

– Моё имя… мессир… Беруп, так есть, – заговорил он, протянув мне громадную, мягкую, точно тесто, ладонь и обменявшись со мною рукопожатием. – Ты есть мессир Бивень… – Тут ему вновь пришлось перевести дух. – Мессир Раджан… мессир Инканто… мессир Шёлк…

– Человек… Хор-роший! – не преминул вставить Орев.

– Так есть. Человек с… с много имён ты быть.

Умолкнув, он натянуто улыбнулся в манере, которую явно полагал дружеской.

– Человек о множестве имён? Возможно, однако на все эти имена у меня нет никакого права. Будь добр, зови меня Бивнем.

– Тебя в мой дом я встречать… приветствовать быть нет. Штурмовики быть смотреть. Сожалеть я есть… – Вновь шумный, одышливый вздох. – Мессир Бивень.

Я заверил его, что ничуть на него не в обиде и не питаю вражды ни к нему, ни к его жене.

– Вы ведь прекрасно, в самом деле отменно меня кормите, снабдили и дровами, и водой для мытья, предоставили удобную кровать, множество одеял… Поверь, уж я-то прекрасно знаю: обычные условия содержания пленников по меньшей мере вдесятеро хуже.

Анваген толкнула мужа локтем в бок.

– С боги ты говорить… мессир Бивень? – спросил он.

– Случается. Порой они даже снисходят до ответа. Однако мне следует предложить вам обоим сесть. Правда, у меня здесь только кровать, но сделайте одолжение, присядьте.

Оба уселись на край кровати, и супруг Анваген утёр блестящую от пота лысину извлечённым из кармана носовым платком.

– Нат. Его я знать. Жадный вор он есть.

– Другие ты это не говорить, мессир Бивень, – поспешила добавить Анваген.

– Разумеется.

– Судья Хамер. Он двоюродный брат Нату есть.

Приметив, что супруг Анваген внимательно наблюдает, как будет воспринята сия новость, я изо всех сил постарался сохранить беззаботный вид.

– Уже знать это ты есть?

– Я знал, что Дорпом управляют пятеро судей и Нат, по слухам, имеет на них немалое влияние, но о том, что Нат в родстве с кем-то из них, слышу впервые. Надо полагать, именно этот судья и будет разбирать наше дело?

Супруг Анваген уныло кивнул, а сама Анваген ещё раз ткнула его локтем в изрядно обросшие жиром рёбра.

– Беруп, ты о сны наши должен спрашивать есть!

– Мессир Бивень не без друзья есть, прежде сказать я, женщина! Бедный судья Хамер его сделать быть. Битый, тоже возможно. Однако не без друзья мессир Бивень есть. Нат жадный вор есть. Весь Дорп знать.

Я искренне, от всего сердца поблагодарил и его, и его жену и поинтересовался, что же им снилось.

– Беруп не спать. Так он во сне видеть есть. И по всему нашему дому он голоса слышать.

Супруг Анваген энергично, истово закивал.

– Разговоры, стук, так есть, мессир Бивень. Шептать, шептать, и тук-тук-тук!

– Вот как… Не поднялся ли ты, не пошёл ли взглянуть, что там?

– Но я же спать. Не мочь.

– Понимаю. О чём же говорили эти голоса?

Беруп только пожал плечами.

– Пс-ст, пс-ст, пс-ст! – прошипел он, вполне приемлемо подражая хриплому шёпоту Орева.

Я бросил на Орева строгий взгляд: помолчи, дескать, на что он немедля, и довольно громко, ответил:

– Птичка… Хор-роший! Нет… нет!

– Да, пищи для размышлений во всём этом маловато, – вновь повернувшись к супругу Анваген, заметил я. – Давай для начала послушаем, что снилось твоей жене, а уж затем перейдём к толкованию.

– В собственный дом я быть, – словоохотливо затараторила Анваген, – в большая комната для гости. Ты, мессир, эта комната видеть, когда сюда приходить.

– Да, разумеется.

– Со мной две девчонки сидеть. Одна, мессир, черней, чем мой кот. У нас с Беруп дети нет. Это ты знать?

Я признался, что слышал об этом от Вадсиг.

– Девчонки в милые платьица наряжены быть. Личики чистые. Волосы – прелесть, так есть. Дочь ты иметь, мессир, так?

– Да, есть у меня и дочь, и три сына.

– Сын у Стрик под замок, – сообщил муж Анваген.

– Да, это мой сын Шкура, путешествующий со мной. А двое других, Копыто и Жила, насколько я знаю, пока что на воле.

– Из Дорп мы много плавать. И в Новый Вирон плавать, и ещё дальше, так есть, – пояснил муж Анваген, широко, с чувством взмахнув рукой. – И теперь путники под арест брать? Для разъезды, торговля – не есть хорошо.

– Понимаю.

Анваген, не поднимаясь с кровати, подалась ко мне.

– Так мне те девчонки сказать. Тебя под замок держать – плохо для нас обернуться.

На это я только (надеюсь, ободряюще) хмыкнул.

– Про твоя дочь они говорить. Хворать она есть. Отпустить тебя с ней должны мы. Щёки мои целовать, – продолжила Анваген, всколыхнув внушительной грудью. – Матушкой меня звать, мессир. Худо мне не желать они быть. Предупреждать! Предупреждать!

– Остер-регись! – растолковал Орев.

– Вот как? А не снилось ли тебе ещё чего-либо примечательного? – спросил я.

Анваген на миг приоткрыла рот, однако не издала ни звука.

– Не заметила ли ты ещё чего-либо, каких-либо знаков, символов, связанных с богами?

– Один знак ты уже найти есть? – заинтересовался её супруг.

– Да, разумеется. Вот эти две девочки. Ведь Мольпа – богиня детства, и ты уж точно должен знать это сам. Анваген, не было ли там какой-нибудь живности?

Анваген отрицательно покачала головой.

– Только девчушки да я, так быть.

– Мышей? Обезьянок? Домашнего скота? Певчих птиц? Стервятников, а? Гиен… мм… верблюдов? – помимо воли добавил я, отметив, что становлюсь ужасно похожим на старого патеру Ремору.

Однако Анваген расслышала лишь первое слово.

– Ни мыши, ни крысы в моём доме не быть, мессир.

– Ну а ты? – обратился я к её мужу. – Не видел ли ты какой-нибудь живности? К примеру, нетопырей или кошек?

– Нет, мессир. Я не видеть, – весьма уверенно отвечал он.

– Так-так… Орев, говори без утайки. Как по-твоему, хороший ли он человек?

– Человек… Хор-роший!

– Ну а об Анваген что скажешь? Хорошая ли она женщина?

– Хор-рошая девочка!

– Согласен. Скажи, Беруп, не этот ли голос ты слышал во сне? Не мог ли он казаться голосом моего Орева или другой, подобной Ореву, птицы? Только подумай хорошенько, прежде чем дашь ответ.

Беруп в удивлении уставился на меня, помолчал, вновь промокнул носовым платком лоб.

– Может, и так есть, мессир. «Нет» я не сказать.

– Любопытно! Орев – ночная клушица, а сия разновидность птиц посвящена богу, владычествующему над безграничной бездной, разделяющей круговороты, подобно тому, как совы и филины посвящены Тартару. Во сне твоей жены имеются указания на Мольпу, а в твоём, стало быть, на Иносущего…

В дверь постучались.

– В чём дело, Вадсиг? – повысив голос, спросил я.

– Мерфро Сейфер тут есть! Через кухня прийти, в гостиная сидеть. С хозяйка хотеть говорить.

Анваген вопросительно взглянула на меня, дождалась кивка и поспешила к двери.

– Минутка, мессир. Беруп, я скоро.

– Добрая женщина она есть, – сообщил мне Беруп, как только дверь в комнату затворилась, – но мозгов меньше, чем у её кошка, иметь. Лучше мы без неё говорить. Про суд ты думать быть? Про судья Хамер? Ты не без друзья есть, я сказать.

Я ответил, что пробовал размышлять о предстоящем суде, однако в политических делах Дорпа не смыслю почти ничего – просто не вижу за собой никаких прегрешений, и всё тут.

– Таким образом, совершенно не разбираясь в местных делах, я полагаю, что лучше, надёжнее всего склонить Ната к отказу от обвинений. Располагай я драгоценностями из моего багажа…

Беруп сокрушённо покачал головой.

– Это я сделать не мочь, мессир. Их опись у судья Хамер есть, с моя подпись. Если что, платить пятьдесят карточек, так он мне сказать.

– Вот это весьма прискорбно.

Вновь мрачный кивок.

– Почему ты здесь быть, мессир. Про это ты думать нет? Почему твой тюремщик я есть?

Пришлось признаться, что этим вопросом я не задавался.

– Ты быть сбежать. Так они надеяться. Тогда сотня карточек платить я быть. Разорён быть.

– Бедняжка!

Супруг Анваген хлопнул по кровати, на которой сидел.

– Много одеяла ты иметь. Огонь ты иметь. Хорошая пища иметь.

– Чтобы тебя не постигло разорение. Понимаю. Да, это уж точно весьма прискорбно. Насколько я понимаю, к твоим просьбам об отказе от обвинений Нат не прислушается?

– Меня он ненавидеть, – вздохнул Беруп, вновь утерев платком взмокший лоб. – Подкупить его я мочь. Попробовать, так думать. Жадный вор он есть. Друзья помочь быть.

– Прекрасно. Как ты назвал того, у кого держат моего сына, Шкуру?

– Стрик, так есть. Честный купец, как я, он есть.

– Не поможет ли тебе и он?

– Это я разузнать, мессир. Может быть.

– Видишь ли, мой сын, Шкура, молод и крепок телом. И твердолоб. Своеволен, как все подобные юноши. Пожалуй, он куда скорее, чем я, решится на бегство.

– Идти – нет!

Я поднял взгляд на Орева, устроившегося возле дымохода, под потолком.

– Хорошо, будь по-твоему. Насчёт моего побега ты, Беруп, не тревожься. Ручаюсь словом, бежать я не стану. Однако за сына поручиться не могу, поскольку лишён возможности поговорить с ним. Быть может, тебе следует рассказать об этом твоему другу, Стрику.

– Ему я, как ты говорить, рассказать, мессир. Он нам помочь… может быть.

– А как насчёт человека, надзирающего за Джали, моей дочерью?

– Вейзер сейчас в море быть. Эта Сейфер – его жена есть, – ответил Беруп, указав вниз. – Но деньги она не дать, если Вейзер не велеть.

– Не знаешь ли ты, когда он собирается вернуться в Дорп?

Супруг Анваген отрицательно покачал головой, и тут с лестницы донёсся крик его жены:

– Беруп! Тут гус! Гус прямо у наша дверь!

Беруп выразительно закатил глаза под лоб.

– Тень напугаться она есть, мессир. В этом ты быть уверен.

Дверь в комнату распахнулась, и перед нами предстала Анваген в компании женщины чуть помоложе, чуть постройней, с точно такими же голубыми глазами, светлыми волосами и ярким румянцем щёк.

– Гус прямо у наша дверь есть! Сейфер к наша дверь не подпускать!

Супруг Анваген помолчал, а заговорив, вложил в ответ целую бездну скепсиса:

– Гус? Так есть?

– Да! – воскликнула Сейфер, обозначив широким жестом зверюгу, не уступающую в величине ломовой лошади.

Я, подойдя к двери, кликнул Вадсиг и вновь повернулся к Анваген с мужем.

– Лестницы у вас изрядно круты. Надеюсь, вы не будете против, если я попрошу о помощи вашу служанку, дабы не утруждать вас самих?

– Ты мой гость есть, мессир, – отвечал Беруп.

– Что ты желать, мессир? – донёсся снизу голос Вадсиг.

– Будь добра, отвори парадную дверь и оставь открытой. Хозяин позволил дать тебе поручение. Не мешкай: дело довольно важное.

Продолжительную паузу нарушил частый стук каблучков Вадсиг, поспешившей к парадной двери.

– Скажи, Беруп, если в Дорп забредёт гус – дикий гус, – его кто-либо пристрелит или я ошибаюсь?

Беруп отрицательно покачал головой, а обе женщины, в ужасе вытаращив глаза, протестующе замахали руками.

– Как, нет?

– Это к несчастье есть! – хором отозвались женщины.

– Суеверие это есть, – пояснил муж Анваген с видом человека, готового проявить снисхождение к невеждам, верящим во всякую иррациональную чушь. – Зверь приходить в поселение – беду с собой приносить есть. Назад в лес прогнать его мы должны есть. Если убить, беда в поселении остаться быть.

Прислушавшись, не цокают ли по половицам внизу когти Малыша, я не услышал ни звука.

– Вадсиг, отворила ли ты парадную дверь, как я просил?

Вадсиг что-то ответила, однако ответа я разобрать не сумел.

– Ты велеть ей подняться сюда, – посоветовал супруг Анваген.

– Поднимись к нам, Вадсиг! – крикнул я во весь голос и неудержимо закашлялся.

– Чай с бренди быть помогать, мессир, – заметила Анваген. – Надо согреть. Я приглядеть быть.

– Без них говорить надо, – негромко пробормотал её муж. – Так оно лучше быть. Этот гус ты желать в мой дом, так?

– Да, именно, – кивнув, подтвердил я.

– Не дикий гус это есть. И не тень это есть. Ручной гус? Твой, мессир?

Я вновь кивнул.

– Как твоя птица, так есть.

– Птичка… Хор-роший! – согласно закивав, объявил Орев.

– По крайней мере, наподобие. Конечно, говорить мой гус – зовут его Малышом – не умеет, однако зверь он воспитанный, чистоплотный. Нам пришлось разлучиться, и, видимо, он отправился обратно, к женщине, подарившей его мне. Не так давно она разузнала, где я, и пообещала вернуть его.

Тут в комнату ворвалась запыхавшаяся Вадсиг.

– Да, мессир Бивень?

– Мне просто хотелось узнать, отворила ли ты парадную дверь, как я просил.

– О да, мессир!

– Большой зверь ты видеть есть? – вставила Анваген.

– Да, хозяйка.

– Какого зверя, Вадсиг?

– Мулы, мессир. Повозки тянуть они.

– А гус?! Гус ты видеть?! – в нетерпении выпалила Сейфер.

– Гус… о нет, мерфро Сейфер, не видеть.

– Скажи, Вадсиг, оставила ли ты дверь открытой, поднимаясь наверх?

– Нет, мессир. На улица холод, так есть.

– А долго ли ты держала её отворённой?

– Пока ты, мессир, не велеть прийти.

Спорхнувший ко мне на плечо Орев смерил меня вопросительным взглядом, выражая готовность отправиться наружу и отыскать гуса, если попросят. В ответ я (надеюсь, незаметно) покачал головой.

– Значит, гус ты, Вадсиг, видеть нет? – уточнил муж Анваген.

– Нет, хозяин.

Беруп перевёл взгляд на Сейфер.

– Гус у мой дверь ты видеть быть?

– Да, Беруп, да! В жизни такой громадный гус я не видеть! Клыки длинны, как моя ладонь, быть!

– Это твой Малыш есть? – спросил Беруп у меня.

– Да. Уверен, это он.

– Твой Малыш на Вадсиг напасть быть?

– Вот уж не думаю.

– Вадсиг, ты снова к дверь идти, – махнув рукой, распорядился Беруп. – Если гус видеть, дверь оставить открыта и нам сказать. Если гус видеть нет, дверь запереть и заняться свои дела.

Вадсиг присела, склонила голову, наскоро обозначив реверанс, и поспешила вниз.

Стоило ей удалиться, Сейфер протянула Берупу письмо, написанное мною всего несколько часов спустя. Рука её тряслась так, что листок затрепетал, застрекотал на весу не хуже погремушки.

– Беруп, это я в комната девочки спящей найти есть. Прочесть ты? И Анваген тоже?

Оба склонили головы над листком.

– Твоя дочь она быть, мессир?

В голосе Сейфер тоже слышалась дрожь.

Я кивнул.

– Спать целый день она есть. Целая ночь спать она нет. Ходить есть, говорить есть. Мои картины со стены ломать! – всё с той же дрожью в голосе воскликнула она, повернувшись к Анваген.

Внизу что-то с грохотом рухнуло на пол. Грохоту вторил истошный визг Вадсиг.