«Ночная сторона Длинного Солнца» (1993 г.), первый том «Книги Длинного Солнца» (продолженной «Озером Длинного Солнца» (1994 г.), «Кальдом Длинного Солнца» (1994 г.) и «Прощанием с Длинным Солнцем» (1996 г.)), не только знаменует собой возвращение Вулфа к многотомным фантастическим циклам, но и вновь переносит нас во вселенную «Книги Нового Солнца». В 1999-м Вулф продолжает цикл «Книгой Короткого Солнца» («На волнах Синего» (1999 г.), «В джунглях Зелёного» (2000 г.) и «Возвращение в Круговорот» (2001 г.)). В этом интервью, впервые опубликованном в «Nova Express» (осень – зима 1998 г.), Лоуренс Пирсон расспрашивает Вулфа о взаимосвязях всех трёх частей «солярной трилогии».

Л. П.: Мне дали понять, что к циклу «Длинного Солнца» прибавится ещё по меньшей мере две книги. Правда ли это? Где будет происходить их действие? На Синем, планете, к которой летят виронские поселенцы в финале «Прощания с Длинным Солнцем»?

Дж. В.: На самом деле, новый цикл я назвал «Книгой Короткого Солнца», и войдут в него три романа. Время действия – спустя лет около двадцати после «Прощания с Длинным Солнцем». Действие разворачивается в основном на Синем, отчасти на Зелёном, а кое-что происходит в круговороте Длинного Солнца.

Л. П.: Главный герой «Книги Длинного Солнца», патера Шёлк, один из самых порядочных, безукоризненных в нравственном смысле персонажей научной фантастики наших дней. Не находите ли вы, что подобные персонажи в современной научной фантастике встречаются крайне редко? Порадовал ли вас самого подобный протагонист?

Дж. В.: И ещё как! Идея героя-священника пользовалась немалой популярностью в 1900-х, но затем совершенно вышла из моды, если не считать немногочисленных священников-детективов. Прежде всего в голову приходит рабби Смолл [Гарри Кемельмана] и католический священник, патер Браун, созданный Г. К. Честертоном. Однако тот и другой – исключения, и я подумал: а не воспользоваться ли данной идеей вновь? На последнем круглом столе с моим участием мы разговаривали о войне – о том, насколько она проста и притом драматична. Всё то же самое можно сказать о зле. Многие, очень многие полагают зло интересным, в сущности, увлекательным, а добро – скучным и нисколько не увлекательным, но, по-моему, это не так. Если уж на то пошло, в действительности всё наоборот, вот мне и захотелось предпринять что-либо в доказательство собственной правоты.

Л. П.: Ваш Шёлк, пусть даже всеми силами служа укреплению вероучения, во многих отношениях абсолютно ложного, делает очень много добра для прихожан своего мантейона. Выходит, вы полагаете, что даже ложные религии вполне могут играть в человеческой жизни душеспасительную, благотворную роль?

Дж. В.: По-моему, это самоочевидно – тем более что элементы фальши найдутся практически в любом вероучении, какое мы с вами ни выберем. Иисус Христос жил две тысячи лет тому назад. Таким образом, у нас имелось целых две тысячи лет, чтобы дополнить христианское вероучение чужеродными элементами, некоторые из которых, на мой взгляд, ложны и попросту неуместны. В точности то же самое можно сказать об иудаизме. Когда жил Моисей? Примерно за тысячу двести лет до Христа? Выходит, уже минимум три тысячи лет. Однако ни одно из скверных вероучений не обходится без добрых, порядочных людей вроде патеры Шёлка, творящих немало добра, невзирая на то, что многие из идей, которым они служат, ложны. [Пауза.] Не знаю, удовлетворил ли вас ответ, но более ничего содержательного сказать не могу.

Л. П.: Насколько религиозные ценности, религиозные мысли, отстаиваемые Шёлком в «Прощании с Длинным Солнцем», близки к вашим собственным?

Дж. В.: Как правило, очень близки. Я всеми силами избегал превращения Шёлка в рупор идей, по сути своей неверных. Очевидно, вначале Шёлк полагает Паса с Эхидной и прочих ложных богов мира Длинного Солнца истинными божествами, хотя они вовсе не таковы. Однако его представления о том, что есть божественность, что составляет божественность, по-моему, вполне здравы.

Л. П.: В вашей «Книге Длинного Солнца» буквально дюжины персонажей и нередко встречаются сцены, где несколько персонажей говорят поочерёдно, причём какая реплика кому принадлежит, не указано, однако манера речи каждого отражена так явно, так умело, что спутать говорящего с кем-либо невозможно. Как, как вам это удаётся?

Дж. В. [со смехом]: Рад, рад, что у вас не возникло путаницы! А дело тут в двух вещах. Самое очевидное – манера речи. Паук разговаривает совсем не так, как майтера Мята. Разобравшись с манерой речи, можно вставить в любую реплику Паука определённые характерные выражения, речевые ошибки и тому подобное, однозначно идентифицирующие его как говорящего. Второе же, если всё сделать верно, то… ну, допустим, майтера Мрамор в определённых обстоятельствах скажет одно, а Кровь в тех же обстоятельствах – совсем другое. Высказываясь, майтера Мрамор говорит так, как говорила бы только майтера Мрамор, а Кровь – как говорил бы только Кровь. Таким образом, читатель, при условии, что читатель не глуп, понимает, кто говорит, уже из того, что сказано.

Л. П.: На ранних стадиях вашей карьеры критики причисляли вас и к Новой, и к Старой Волне. Насколько серьёзно Новая Волна повлияла на ваше творчество? Причисляете ли вы себя к ней?

Дж. В.: По-моему, сколь-либо серьёзного влияния Новая Волна на меня не оказала. Если я и принадлежал к ней, то разве что к весьма отдалённой её периферии. Центральной фигурой Новой Волны, на мой взгляд, следует считать Дж. Г. Балларда, хотя вы вполне можете с этим поспорить, а дистанция между мною и Дж. Г. Баллардом уж точно очень и очень велика. Однако если мне, благодаря причислению к Новой Волне, удавалось продать кому-нибудь очередной рассказ, я был этому только рад.

Л. П.: Кстати о Новой Волне: в «Пятой голове Цербера», особенно в книжном её варианте, использовано множество свойственных Новой Волне приёмов, включая нелинейные формы повествования и ненадёжность рассказчиков. Отчего вы решили, что эти взаимосвязанные истории необходимо изложить именно таким образом?

[Пауза.]

Дж. В.: Если честно, сейчас уже даже не знаю. Просто хотел рассказать именно эти истории. Вначале написал заглавную повесть, «Пятую голову Цербера». А, на мой взгляд, если у нас есть рассказчик, если историю излагает не всезнающий и всевидящий автор, если уж мы заявляем, что рассказывает историю вот эта особа, один из её героев, то на рассказчика, чёрт побери, полагаться никак нельзя. Настоящие люди – рассказчики сплошь ненадёжные, сколько ни силятся рассказывать всё как есть. Спросите любого из адвокатов, выступающего в суде, каково это – допрашивать пять-шесть разных очевидцев одного и того же события. Все пятеро или шестеро стараются говорить правду, однако каждый из них видел нечто своё, причём разное, а порой полагает, будто видел то, чего в действительности не происходило вовсе. Как только я покончил с изначальной историей, мне предложили написать ещё пару взаимосвязанных, чтоб вышла книжка, а самым очевидным представлялись её предыстория и продолжение. По сути, их я и написал. И, разумеется, не преминул выкинуть довольно-таки каверзный, как раз в духе Новой Волны, трюк, сделав одного из персонажей одной из других повестей мнимым автором… э-э… тьфу ты! Прошу прощения: уже названия собственных повестей забывать начал.

Л. П.: «Истории, записанной Джоном В. Маршем».

Дж. В.: Да, верно, «Истории, записанной Джоном В. Маршем», в действительности написанной не Джоном В. Маршем, а одним из Детей Тени, подменившим Джона В. Марша! [Смех.] Вот это вправду Новая Волна… Однако принадлежность к какому-либо из литературных течений определяется не столько использованием определённого набора приёмов, сколько принадлежностью к определённому набору людей, к определённой компании, а с данной компанией я общался лишь в исчезающе малой степени. И посему, если принадлежу к Новой Волне, то, как уже говорил, разве что к самому её краешку.

Л. П.: Однако же история «Книги Длинного Солнца», пусть и очень сложна, отличается предельно прямолинейным, прозрачным стилем повествования. Не считаете ли вы, что, чем сложнее сюжет, тем проще следует выстраивать нарративную структуру?

Дж. В.: Да, так и должно быть, иначе сложность превращается в путаницу. Допустим, есть у вас механизм из трёх-четырёх деталей: разберите его, сложите детали в коробку, встряхните, но, сколько их ни трясите, в деталях не запутаетесь ни за что. А если в механизме десять тысяч деталей, проделав с ними всё то же самое, получите всего лишь коробку железного хлама.

Л. П.: Знаю, об этом спрашивает уйма народу, но: связана ли «Книга Длинного Солнца» с циклом об Урд?

Дж. В.: Есть ли между ними связь? О да, и ещё какая! Скажу по секрету, в «Книге Короткого Солнца» нам предстоит вернуться в мир детства Севериана.

Л. П.: Несколько лет тому назад Майкл Андре-Дрюсси опубликовал «Lexicon Urthus», книгу о «Книге Нового Солнца». Как вы относитесь к тому, что кто-то пишет о вашем творчестве целую книгу, пусть даже сами проделали нечто похожее в «Замке Выдры»?

Дж. В.: Я был весьма, неописуемо польщен, а труд Майкла, говоря откровенно, оказался для меня очень полезным. У меня есть обе его книги (после первой Майкл выпустил ещё одну, о «Книге Длинного Солнца»), и я пользуюсь ими как справочниками. Так называемым справочным критическим материалом… а подобных работ удостаиваешься, если хотя бы один человек считает твоё творчество немаловажным. Такая оценка со стороны Майкла Андре-Дрюсси для меня очень и очень лестна.

Л. П.: Критики зачастую видят в Севериане образ Христа. Как по-вашему, справедлива ли такая интерпретация в свете первых четырёх книг?

Дж. В.: Нет. Севериан – образ христианина, а это совсем другое дело. Он стремится, старается походить на Христа, а по сути представляет собой то же самое, что и мы, обычные люди. Севериан – скверный человек, старающийся стать лучше, и по ходу действия делает немалые успехи. Становится лучше, растёт в духовном смысле, но образом Христа отнюдь не является. По крайней мере, я никогда не рассматривал его как таковой.

Л. П.: А «Урд Нового Солнца» показалась вам необходимой, чтобы отчётливее, ярче изобразить его духовный рост?

Дж. В.: Нет, «Урд Нового Солнца» я счёл необходимым написать, чтоб показать, чем завершился его путь. Вообще-то Дэвид Хартвелл сказал, что проще было добавить в конце абзац, где говорится: «Ну, а потом Севериан покидает Урд, спасает солнце, и всё о’кей». [Смех.] А я ему говорю: «Дэвид, тут абзацем не обойдёшься». На самом деле, это как с Деяниями апостолов: хочешь узнать, что дальше случилось со святым Петром, обратись к ним. Что дальше случилось со всеми этими людьми, со всеми этими землями? Вправду ли солнце погибло? «Урд Нового Солнца» написана, чтоб ответить на эти вопросы.

Л. П.: Насколько серьёзно повлиял на вас Джек Вэнс? Насколько сознательно вы пользовались «Умирающей Землёй» как шаблоном для «Книги Нового Солнца»?

Дж. В.: В весьма, весьма значительной степени. Разумеется, к созданию имитации «Умирающей Земли» я совсем не стремился, но идею действительно подхватил у Джека Вэнса. «Умирающую Землю» я прочёл за многие годы до этого и был ею неописуемо впечатлён. Посему – да, влияние он на меня оказал колоссальное. Скажу с уверенностью: идея, лёгшая в основу «Книги Нового Солнца», принадлежит Джеку Вэнсу и никому другому.

Л. П.: Будьте добры, назовите нескольких современных писателей, чьим творчеством искренне восхищаетесь.

Дж. В.: Терпеть не могу этого вопроса, поскольку знаю, что мне придётся оставить неназванными некоторых из тех, кого обязательно следовало бы назвать. Пожалуйста: Нэнси Кресс, Патрик О’Лири, Кэти Коджа, Майкл Суэнвик, Харлан Эллисон.

Л. П.: А если вернуться немного назад? Кто из писателей повлиял на вас в юности?

Дж. В.: Прежде всего тот же Вэнс. И Г. К. Честертон. А много раньше обоих – Л. Фрэнк Баум и Рут Плампли Томпсон, продолжившая цикл о стране Оз, их влияние бесспорно. А первый прочитанный мною научно-фантастический рассказ написал Теодор Старджон, значит, и без его влияния дело не обошлось. Ещё я читал «Алису в Стране чудес», и по крайней мере старался подпасть под её влияние. А также Артур Конан Дойл, Г. Дж. Уэллс, Брэм Стокер – прекрасно помню, как зачитывался их книгами.

Л. П.: Если я правильно помню, вы дважды удостоены «Небьюлы». Однако в силу злосчастного стечения обстоятельств не получили «Небьюлу» за «Остров доктора Смерти и другие рассказы», хотя вам и сказали, что награда за вами. Как же это случилось? Как вы восприняли этот малоприятный инцидент?

Дж. В.: Ну по крайней мере на первый взгляд Айзек Азимов просто ошибся. В те дни ведущему церемонии полагалось объявлять не только имена победителей, но также тех, кто занял вторые места – их тоже включали в список. И вот, дойдя до категории, не помню её названия, Айзек не обратил внимания на пункт «Не присуждать», увидел первое настоящее имя с фамилией и объявил: «Джин Вулф!» Вспоминая всё это, могу сказать, что мне было даже вроде как приятно, особенно когда Джо Хенсли сказал: напишешь теперь «Смерть доктора Острова», обязательно выиграешь голосование, на волне сочувствия. Ну я и ответил: ладно, дескать, попробую. [Смех.] Он, понимаете, очевидно, не думал, что мне по силам написать рассказ под названием «Смерть доктора Острова», а я решил: напишу обязательно, и поглядим ещё, как оно обернётся! И написал, и «Смерть доктора Острова» удостоилась «Небьюлы». Конечно же, после этого фэны принялись предлагать новые названия наперебой, пока я не написал «Доктора острова Смерти» и «Смерть островного доктора», и после этого сказал: «Всё! Хватит! На этом забаве конец. И без того путаницы довольно». Кстати, ещё немало путаницы происходит из-за того, что у меня есть и повесть и книга под названием «Пятая голова Цербера», и мы с моим агентом нередко получаем предложения переиздать «Пятую голову Цербера» без указания, о чём речь, о книге или о повести. А с точки зрения юридической разница между тем и другим довольно-таки велика, поскольку тут возникает вопрос о правообладателе, и нам приходится уточнять, что да как. Обычно дело касается прав на перевод где-нибудь в Норвегии, или ещё чего-либо в том же духе. Приходится переспрашивать, что именно им нужно, выяснять, можем ли мы продать права сами или пускай обращаются в «Tor Books».

Л. П.: Вам не раз приходилось сотрудничать и с мелкими издательствами, включая сюда Марка Цизинга и «Cheap Street». Чем отличается сотрудничество с мелкими издательствами от сотрудничества с крупными книгоиздательскими компаниями, и как по-вашему, насколько издательства мелкие важны для благополучия жанра?

Дж. В.: Главная разница в том, что ответственного отыскать куда проще. В крупном издательстве, если потребуется, могут гонять тебя по кругу до конца дней. Джейн говорит, что ей отдал распоряжение Джо, а Джо говорит, что получил распоряжение от Сэма, а Сэм говорит, что такова политика компании, разработанная и установленная Бартом, и бла-бла-бла, и тары-бары, а в сухом остатке одно: «Не станем мы делать того, что тебе нужно». В мелком издательстве запросто отыщется конкретный человек, отвечающий за нужное дело, и, если этот человек говорит «нет», сразу же ясно, кто тебе, чёрт побери, отказал. Или, по крайней мере, всегда найдётся, с кем поговорить, с кем поспорить и, может быть, о чём-нибудь да договориться. Что хорошо насчёт «Tor», там таких каруселей, как в прочих издательствах, не устраивают. Если уж совсем припрёт, можно отправиться к Тому Догерти, и, как говорится, «фишка дальше не идёт». Он и есть последняя инстанция, и если что велит сделать, его работники хоть расшибутся, а сделают, не то потеряют работу. Однако животворящая кровь жанра – это, на мой взгляд, издательства мелкие. Растеряем мелкие книгоиздательства – нет, до такого, по-моему, не дойдёт, но если вдруг, то долгой жизни жанру, скорее всего, не видать.

Л. П.: Поскольку вы работали со всеми тремя формами, какой объём для вас наиболее удобен: рассказы и повести, самостоятельные романы или многотомные циклы?

Дж. В.: Для меня удобнее всего короткая проза. На втором месте – многотомные циклы. Короткая проза – это великолепный объём, с которым легко и просто управиться. В многотомном цикле сколько угодно места под всё необходимое. А вот самостоятельный роман – штуковина довольно трудная, поскольку должен, чёрт побери, быть длинным, но не чересчур длинным, и, на мой взгляд, его рамки жёстче всего. Другими словами, рассказ можно уместить в две тысячи слов, а можно и в четыре. Однако увеличить объём романа из шестидесяти тысяч слов… нет, шестьдесят тысяч ещё ничего, а вот увеличить объём самостоятельного романа с восьмидесяти тысяч слов до ста шестидесяти тысяч слов мне никто не позволит. Скорее всего, при таком объёме ни один издатель его не возьмёт… хотя, если вдуматься, все тома «Книги Короткого Солнца» к этому близки, так что посмотрим.

Л. П.: Ну, если это, конечно, не толстенная мухобойка в жанре фэнтези.

Дж. В.: Вполне возможно. Толстенная мухобойка в жанре фэнтези – это им только подавай. Видел я некоторые из романов Роберта Джордана… Целиком, конечно, не читал – так, отрывками. Объёмы там титанические.

Л. П.: У меня, например, на чтение Роберта Джордана просто нет времени. У кого его столько, остаётся только гадать.

Дж. В.: Ну если б история вас всерьёз зацепила, и время нашлось бы, а поклонники у неё есть. Проглатывают эти треклятые книжищи за неделю, а в конце жутко расстраиваются, поскольку книга закончилась.

Л. П.: В обоих «солярных» циклах изображены миры, где в разных местах сосуществуют различные общества и культуры, а в прошлом вы критиковали научно-фантастические произведения, изображавшие монокультурные миры и общества. Как вы думаете, современным фантастам слишком сложно создавать разнообразные вымышленные культуры или всё дело только в откровенной лени с их стороны?

Дж. В.: По-моему, чаще всего дело в лени. В умственной лености, более чем в чём-либо другом. У нас нет поводов полагать, будто мир движется к некоей общей гомогенной культуре. Похоже, многие принимают это едва ли не как данность: и транспорт, и связь становятся всё быстрее, а значит, со временем все станут говорить на одном языке, смотреть одни и те же фильмы и так далее и тому подобное. Я лично в этом весьма, весьма сомневаюсь. Языкам и культурам жизнеспособности, знаете ли, не занимать. Взгляните на любой крупный город, и обнаружите, что в разных слоях общества уже говорят словно на разных языках. Ну а если представить себе город, занимающий, скажем, всю восточную половину Северной Америки, то есть гораздо больше любого из городов современности, по-моему, разница между его районами и слоями общества отнюдь не уменьшится – наоборот, возрастёт. Знаете, если вы ещё не читали «Наполеона из Ноттинг-Хилла» Г. К. Честертона, прочтите обязательно. Речь там о Лондоне, где каждый район объявляет себя небольшим городом-государством, обзаводится собственным флагом, собственными священными церемониями и так далее и тому подобное. То есть о балканизации Лондона и о том, чем она обернулась.

Л. П.: Каким образом вы собираете сведения для книг? В частности, я не раз задавался вопросом, где вам удалось отыскать такое множество малоизвестных и иностранных слов для обоих «солярных» циклов.

Дж. В.: Что касается слов, это – дело действительно сложное. А началось всё с решения не выдумывать имена по образцу Тарса Таркаса. Нет, я не имею в виду, что этим приёмом не следует пользоваться никому, вовсе нет. Однако в данной книге решил этого не делать, решил, что для неё это не подходит. Что здесь куда лучше подойдут архаичные имена и архаичные названия для самых разных вещей, а их значение должно становиться понятным читателю из контекста. Для этого требовалось разыскать нужные слова в достаточном количестве, что я и сделал. У меня есть Большой Оксфордский словарь в миниатюре, отпечатанный так, что без лупы ничего не прочесть. Когда-то какой-то книжный клуб раздавал их в качестве премий, и, кажется, ради этого в тот клуб вступили все писатели мира. Вскоре я обнаружил, что многого можно достичь, отыскивая латинский или греческий синоним для необходимого слова, а затем вновь обращаясь к большим словарям английского языка и проверяя, не англизировал ли кто-либо этого слова, не ввёл ли в язык как новое. Нередко оказывается, что некогда, веке так в восемнадцатом, или ещё каком, кто-то так и поступил, и это отмечено составителями Оксфордского словаря. Разумеется, я также воспользовался названиями вымерших животных, причём сам в определённой степени англизировал их. Кстати, примерно на том же, воспользовавшись устаревшими топонимами, великолепно сыграл Аврам Дэвидсон. Казалось бы, речь у него о смехотворно крохотных европейских странах, в действительности не существующих, но если оглянуться в прошлое, становится ясно: вот этот топоним он взял из третьего века нашей эры или ещё из каких-либо отдаленных времен, думая про себя: «А что, если это место уцелело в виде некоего государства с тем же названием? Так вот оно, пожалуйста!» Да, писал Дэвидсон превосходно. Просто прекрасно писал.

Л. П.: Кого вы считаете лучшими из редакторов, с которыми работали на протяжении стольких лет?

Дж. В.: О, очевидно, Дэвида Хартвелла. Он был моим ведущим редактором многие годы. Ну а, кроме Дэвида Хартвелла, вторым следует назвать Дэймона Найта. А после Дэймона Найта, наверное, следует Крис Раш.

Л. П.: Вы тоже долгое время работали редактором журнала «Plant Engineering». Позволила ли эта должность, так сказать, оценить изнутри, насколько темпы технологического прогресса меняют общество?

Дж. В.: Да, только в действительности я был одним из нескольких штатных редакторов «Plant Engineering». Мне посчастливилось заведовать отделом роботов, а значит, и работать с современными, вполне настоящими роботами. У меня даже есть два диплома об окончании учебных курсов в «Юнимейшн», крупнейшем американском производителе роботов. То есть работалось мне замечательно. Похоже, я отклоняюсь от темы, однако мне довелось также редактировать раздел «Письма в редакцию» – вот это, действительно, было интересно, забавно и многому меня научило, а одно время я занимался страницей юмора… [Смех.] То есть с работой мне, можно сказать, повезло.

Л. П.: Кстати, раз уж об этом зашёл разговор: правда ли, что вы изобрели машину, которая делает картофельные чипсы «Pringles»?

Дж. В.: Я её разрабатывал, но не изобретал. Изобретена она неким германским джентльменом – имя, к сожалению, за давностью лет позабыл. Я участвовал в разработке машины для их изготовления, а основная идея – как готовить картофельное тесто, как прессовать его в листы вроде обёрточных, как резать листы на кружочки, как погружать кружочки в разогретое растительное масло и так далее и тому подобное, принадлежит не нам. Нас привлекли только после. Я тогда работал в инженерно-конструкторском бюро, и нам поручили разработку оборудования для массового производства этих чипсов. Задачу мы разделили на замес теста / раскатку теста – эта часть досталась Лену Хуперу; приготовление, которым занялся я; извлечение и подсаливание, доставшиеся кому-то ещё; и, наконец, наполнение и закупорку банок, доставшиеся человеку, которого эта программа едва не свела с ума, поскольку, стоило ему довести машину почти до полной готовности, ему сказали: «О, а сделайте-ка вместо трёхсот банок в минуту пятьсот банок в минуту!» Пришлось ему много чего выбрасывать, разрабатывать оборудование заново, а когда он почти довёл до готовности эту машину, ему и говорят: «Пусть будет семьсот банок в минуту». Едва в психиатрическую больницу, бедняга, не загремел. К работе он относился крайне серьёзно, а тут такое… ещё немного, и свихнулся бы наверняка.

Л. П.: Я работаю техническим писателем в компании, производящей оборудование для изготовления полупроводников, а значит, постоянно имею дело с инженерами, конструирующими станки для производства компьютерных микросхем, так что подобные истории мне очень, очень знакомы.

Дж. В.: Технические писатели – замечательные ребята. Я ими восхищаюсь, если, конечно, пишут хорошо. Именно у них я, будучи редактором, в основном покупал статьи, если не писал их сам. Весьма, весьма недооценённая профессия!

Л. П.: Но в современном обществе за это довольно прилично платят.

Дж. В.: Рад слышать.

Л. П.: В этом году претендует на премию «Хьюго» ваш рассказ, «Не разят планеты», а содержание его можно описать в двух словах так: «говорящие животные в инопланетном Священном Вертепе».

Дж. В.: Да.

Л. П.: Что натолкнуло вас на такую идею?

Дж. В.: Тут нужно минутку подумать. Я читал книгу о клоунах, а ещё наткнулся на цитату из Шекспира по поводу святости рождественского сочельника, когда «не смеют шелохнуться духи, целебны ночи, не разят планеты», отсылающую нас к астрологии, считающей Сатурн и прочие подобные планеты вредоносными. Ну, знаете: входит Сатурн в твой астрологический дом, и сыплются на твою голову всевозможные напасти. Я и подумал [смеётся]: ага, а ведь интересная штука! Шекспир, полагающий, что в канун Рождества инопланетяне не могут на нас напасть! Какое-то время поварившись, покипев в голове, эта идея каким-то образом смешалась с легендой, будто в канун Рождества звери обретают дар речи. На самом деле, я, пока не отыскал ту цитату снова, думал, что об этом тоже сказано у Шекспира, но нет. Однако легенда о том, как в полночь Рождественского сочельника животные в хлеву, или где-то ещё, обсуждают человеческими голосами рождение младенца Христа, существует, и я решил, что с этим вполне можно поработать. Изобразил настоящих животных, умеющих говорить, сделал их клоунами, поскольку читал о клоунах, придумал, отчего они, как правило, не разговаривают, но в канун Рождества говорят, и так далее и так далее. Получившаяся из всего этого история мне крайне нравится, радует меня – словами не описать. Сейчас не могу сказать, выиграет ли она «Хьюго», но, разумеется, надеюсь на это всем сердцем. Здорово было бы: ведь «Хьюго» меня не награждали ещё ни разу. Всемирной премией фэнтези – трижды, «Небьюлой» – дважды, и других премий у меня куча: и от Британской ассоциации научной фантастики, и Британская премия фэнтези, и французская «При Аполло», и так далее, однако «Хьюго» пока что нет, а хотелось бы. [Оригинальное примечание редактора: Увы, не сложилось, поскольку «Хьюго» за лучший рассказ получили «Сорок три династии Антареса» Майка Резника.]

Л. П.: Ну, главное, чтоб, объявив вас, не добавили: «Извините, до премии не дотянул!» Это же какой облом выйдет…

Дж. В.: Ага! Жаль, Айзека Азимова на церемонии уже не вернуть. Хотя, по-моему, в голосовании за «Хьюго» пункта «Не присуждать» нет, и это, на мой взгляд, идея верная.

Л. П.: Вообще-то есть, но не в этом дело: нужно ведь опередить всех остальных претендентов, что при голосовании по австралийским правилам практически невозможно. Вы часто вспоминаете о Гомере как авторе, в значительной степени повлиявшем на ваше творчество и заложившем основы повествовательной традиции. Не считаете ли вы, что в современном мире Гомера и прочих античных авторов изрядно недооценивают?

Дж. В.: О да, и ещё как недооценивают! Антиковедение мы, по большому счёту, забросили и, следовательно, оставили позади ужасно много хорошего. Отчего и утрачиваем способность к пониманию собственной же культуры. По-моему, в научной фантастике, да и в обыденной жизни, бытует общее мнение, будто о своей культуре люди каким-то образом осведомлены поголовно. Ну знаете: человек с приземлившегося космического корабля натыкается на крестьянина о множестве щупалец, и крестьянин доходчиво, в полной мере растолковывает ему, как устроено местное общество. А ведь это вовсе не обязательно верно. Наше общество развивается, по крайней мере, со времён античной Греции. В пользу того, что западная цивилизация началась с древних греков, можно привести множество весьма веских доводов. Причём те, кто начнет возражать против этого, не станут утверждать, будто она началась позднее – наоборот, скажут, что началась она много раньше. И вот теперь она ушла так далеко, такой набрала разгон, что мы теряем из виду собственные корни. Вон там живёт некий джентльмен с Востока, вероятно, японского или китайского происхождения, однако одевается он на западный манер и говорит, в чём я твёрдо уверен, по-английски. Нам нужно знать, откуда пошли все эти вещи. Деловой костюм – то есть я сейчас о костюмах представительских, для руководителей и тому подобного… так вот, деловой костюм происходит от охотничьего костюма английского сквайра. Теперь мы знаем о том, с чего он начался, пусть самую малость, но больше.

Л. П.: Последний вопрос! Гомер, конечно, один из тех авторов, чьи произведения помнят – по крайней мере, в его случае – спустя тысячи лет после смерти. Как по-вашему, насколько крепко запомнится людям ваше творчество?

Дж. В.: О Боже правый! [Долгая пауза.] Святые угодники… [Пауза.] Вопросец-то с изрядным подвохом!

Л. П. [со смехом]: Поэтому и оставлен напоследок.

Дж. В.: Чему я искренне рад. Ох… не знаю, что и сказать. Ну, две, ну, может, три сотни лет. Очень трудно ответить без ложной скромности, но и без похвальбы. Наверное, лет этак двести, ну, триста… однако это всего лишь догадки.

Л. П.: А в каком качестве вас, на ваш взгляд, запомнят? Как писателя-фантаста? Попросту как писателя? Может, как американского писателя второй половины двадцатого века?

Дж. В.: Вероятнее всего, как американского писателя второй половины двадцатого века. Понятие «научная фантастика» вряд ли продержится три сотни лет от сего дня. Однако у наших потомков наверняка появится множество новых понятий, новых концепций, новых жанров, выросших из того, что принято называть научной фантастикой ныне… а о существовании такой штуки, так называемой «научной фантастики», скорее всего, позабудут, как и о том, что имеют дело с данными ею всходами. Вот у античных писателей не имелось понятия «фэнтези». Писали они то, что у нас принято называть фэнтези, но сами ни о каком фэнтези даже не подозревали и не считали всё это жанром. Тот же Гомер работал в жанре эпической поэмы – в жанре, нами, по сути, заброшенном.