С 1985 г. и до публикации интервью Ларри Маккафри на страницах «Science Fiction Studies» в 1988 г. Вулф выпустил в свет «Воина тумана» (1986 г.), историческое фэнтези, действие которого разворачивается в Древней Греции, удостоенное «Locus» премии за лучший фэнтезийный роман; «Урд Нового Солнца» (1987 г.), коду к «Книге Нового Солнца»; и «Двери найдутся» (1988 г.), интертекстуальное повествование о маниакальной любви. Здесь Маккафри великолепно раскрывает перед нами комплекс пристрастий, увлечений, порождающих в голове Вулфа столь разнообразные творческие замыслы.
Л. М.: Не могли бы вы рассказать, что именно привело вас в научную фантастику? Быть может, за рамками «традиционной беллетристики» нашлись какие-то формальные преимущества – скажем, свобода, предоставляющая больше возможностей для проработки интересующих вас вопросов?
Дж. В.: Дело не столько в «преимуществах», сколько в том, что НФ импонирует моему складу ума, моему литературному воображению. Единственный известный мне творческий путь – писать то, что я с удовольствием прочёл бы сам, а когда я пишу нечто подобное, в итоге написанное относят к НФ либо к «научному фэнтези», как я и называю большинство собственных произведений. К слову заметить, я утверждаю, что подлинная традиционная беллетристика – это и есть НФ. А то, что у нас принято считать «классической традицией», так называемая реалистическая проза – мелкий литературный жанр, появившийся довольно-таки недавно и, скорее всего, обречённый на скорую гибель. Оглядываясь в прошлое, мысленно возвращаясь к началам литературы, я вижу множество литературных деятелей, которые, будь они ныне живы, скорее всего, состояли бы в Американской ассоциации писателей-фантастов. Гомер? Ему уж точно в ААПФ самое место! Как и Данте, и Мильтону, и Шекспиру. Вот это и есть традиционная литература, и именно то, что выросло из её традиций, сейчас называется научной фантастикой, но, как ни назови, суть одна!
Л. М.: Поэтому я и начал с вопроса, не привлекает ли вас в НФ предоставляемая ею свобода: более-менее ограничиваться описаниями обыденного мира, окружающего нас со всех сторон, писатели начали лишь в восемнадцатом веке, с расцветом романа…
Дж. В.: Все зависит от того, чего вам хочется – сосредоточиться на повседневных событиях или, не довольствуясь обыденностью, попробовать охватить разумом всю вселенную. Если как следует приглядеться к литературе, созданной в Древней Греции или Риме, или в Средневековье, а особенно в эпоху Возрождения, сразу увидишь писателей, старавшихся писать не только обо всём существующем, но и обо всём, что может существовать. Приняв эту точку зрения, вы сразу, помимо собственной воли, заговорите о чём-либо наподобие разумных роботов, или чудовищ с головами Горгоны, по-новому, поскольку с каждым днём становится всё очевиднее, что подобное вправду может существовать. Однако меня изумляют, приводят в восхищение древние греки, осознавшие то же самое лет за пятьсот до явления Христа, не располагая откровениями современной физики и биологии, знать не зная о чём-либо сродни кибернетике! Читая историю о Ясоне и аргонавтах, вы обнаружите, что берега острова Крит охранял робот. Иными словами, греки, располагавшие крайне примитивными технологиями, сознавали: да, такое возможно, и помещали эти идеи в сказания, а ныне подобные вещи исследуют, описывают в современных сказаниях писатели-фантасты.
Л. М.: Много ли вы читали фантастики в детстве?
Дж. В.: Не упускал ни единого случая. Бабушка у меня была замечательная, Альма Вулф, так она сберегала для меня воскресные газеты, и когда я приезжал к ней в гости, меня всякий раз поджидала громадная кипа страничек с комиксами. Я прочитывал всё, уделяя особое внимание Баку Роджерсу и Флэшу Гордону. А как-то раз, в Хьюстоне, ещё мальчишкой, я упал с велосипеда и так серьёзно повредил ногу, что матери пришлось некоторое время возить меня в школу на нашей семейной машине. Во время одной из таких поездок я заметил рядом с ней, на переднем сиденье, книжку в мягком переплёте и, приглядевшись к обложке, увидел знакомую, вроде рисунков из комиксов о Баке Роджерсе с Флэшем Гордоном, картинку: громадная, сверкающая хромом вышка, взлетающая ракета… Книжка в мягкой обложке оказалась сборником научно-фантастических рассказов, составленным Доном Уоллхеймом – ему в те дни было около двадцати двух. Мать прихватила её с собой, почитать, дожидаясь меня из школы (вообще-то она была страстной любительницей детективов, но для разнообразия решила купить что-нибудь из НФ). Я спросил, можно ли мне почитать эту книжку после неё, а мать отвечает: забирай хоть сейчас, мне она всё равно не особенно нравится. Первым мне на глаза попался рассказ Теодора Старджона «Бог микрокосмоса» – он-то, можно сказать, и познакомил меня с НФ. Именно в этот момент я осознал, что так нравившиеся мне истории – наподобие рассказов Эдгара Аллана По, сказок о стране Оз, написанных Л. Фрэнком Баумом и Рут Плампли Томпсон – не просто истории, но части единого жанра. Отталкиваясь от сборника Уоллхейма, первой из американских антологий НФ в мягких обложках, я оглянулся назад и открыл для себя дешёвые научно-фантастические журнальчики – «Planet Stories», «Thrilling Wonder Stories», «Weird Tales», мой любимый «Famous Fantastic Mysteries» и «Amazing Stories», до сих пор продававшиеся по 20–25 центов за выпуск. Мальчишкой, едва перешедшим в старшие классы, я повадился ходить кварталов этак за шесть, в аптеку Ричмонда, выбирать один из этих журнальчиков, прятаться в щели за витриной с леденцами и читать, пока аптекарь не заметит меня и не вышвырнет за порог. Обычно чтение приходилось прерывать на самой середине истории, а потому я, выждав денька два-три, вновь пробирался в аптеку и продолжал читать с того же самого места.
Л. М.: Как вам жилось дома в детстве? В какой атмосфере вы росли?
Дж. В.: Одно из самых важных обстоятельств – мать, читавшая мне вслух. Полагаю, таким же образом посчастливилось всем или почти всем, кто пишет. Отец мой, парень из крохотного городка в южном Огайо, по молодости лет был весьма склонен к всевозможным авантюрам, но в итоге стал управляющим региональной службой сбыта в Нью-Йорк Сити. Затем его командировали в Белхейвен, штат Северная Каролина, где родилась и росла в семье прямиком из романа Фолкнера моя мать; за шесть месяцев, проведённых им там, они познакомились, поженились, а затем отца вновь отозвали в Нью-Йорк. Сбытовиком отец был практически идеальным, человеком, способным понравиться всем вокруг. Вот я живу здесь, в Баррингтоне, штат Иллинойс, уже тринадцать лет, но, если б отец был ещё жив и заглянул к нам, в Баррингтон, у него за две недели завелось бы куда больше друзей, чем у меня. В колледжах ни он, ни мать не обучались (мама, подозреваю, даже не окончила средней школы), однако читали потрясающе много. И этот мир, мир литературы, был для меня крайне важен, пока я рос, поскольку парнишкой я рос замкнутым, уйму времени проводил в собственном воображении… поневоле, так как был единственным ребёнком в семье, да ещё постоянно болел. Полиомиелит в раннем детстве (я тогда был настолько мал, что сам этого не помню), аллергия на кучу разных вещей вроде пшеницы и шоколада – для мальчишки, надо заметить, изрядное неудобство!
Л. М.: Возможно, эти часы чтения украдкой, за витриной с леденцами, и привели вас к решению стать писателем?
Дж. В.: Нет, боюсь, тут дело, скорее, в практическом, трезвом расчёте. Первые рассказы я написал, обучаясь инженерному делу в техасском «A&M». Парень, назначенный мне в соседи по комнате, рисовал иллюстрации для журнала колледжа и предложил мне написать пару-другую рассказов, а он бы их проиллюстрировал. Я написал для журнала три или четыре ничем не примечательных вещицы, но вскоре вылетел из колледжа (из-за ужасных отметок), отправился в армию, на Корейскую войну, а после службы, благодаря «Биллю о Джи-Ай», смог вернуться в колледж. В 1956-м женился на Розмари, получил работу в проектно-конструкторском бюро «Procter and Gamble». Зарабатывали мы оба очень неплохо, однако никаких резервов за душой не имели и потому жили в меблированной мансарде, хотя нам там вовсе не нравилось: две комнаты, и потолки в обеих наклонены так, что выпрямиться во весь рост позволяли лишь посередине. Тогда-то я и решил: попробую написать что-нибудь, как в колледже, продать, заработать деньжат на покупку мебели, а после мы сможем переехать в нормальный дом и заживём по-людски. Пытался роман написать, но он оказался ужасным настолько, что продать его не удалось до сих пор и никогда не удастся… однако та самая муха меня уже укусила. Писать мне понравилось, творчество превратилось в хобби, и потому я продолжил писать всякую всячину, пока, наконец, в 1965-м не продал крохотный рассказик о привидениях под названием «Мертвец» журналу «Sir» – из этих, с девицами. Как говорится, в «Playboy» для бедных.
Л. М.: Почему же у вас за эти восемь лет попыток продать первую вещь ничего не купили? Оттого, что рассказы действительно получались настолько плохими, или ваши произведения уже в те времена выходили так далеко за рамки общепризнанных канонов жанра, что на них оказалось нелегко найти покупателя?
Дж. В.: Тут всё сложилось одно к одному. Они не просто выходили за рамки канонов НФ: я именно это проделываю и сейчас, только намного лучше. Разумеется, серьёзной проблемой на старте оказалось также полное незнание законов литературной коммерции… но в основном всё это время я просто учился литературному мастерству. Пойди вы в магазин и купи скрипку, вам же не предложат в тот же миг работу в симфоническом оркестре – вначале нужно выучиться играть на этой треклятой штуковине. Вот и с литературой, по большому счёту, то же самое. Случается, конечно, как с Трумэном Капоте, семнадцати лет от роду, в один день получившим пять извещений о принятии предложенных им произведений к публикации, однако он был весьма необычным, не по годам даровитым писателем. Я лично очень ярко помню, как, продав первый рассказ, боялся, что это просто слепое везение и больше у меня не купят ни строчки!
Л. М.: Вы посвятили «Пятую голову Цербера» Дэймону Найту, «однажды вечером, в 1966-м, вырастившему меня из бобового зёрнышка». Подозреваю, за этим посвящением кроется некий анекдот…
Дж. В.: Причины этого посвящения Найту не слишком просты, но, вероятно, достойны изложения. Мне не расплатиться с Дэймоном Найтом за помощь и поддержку до самой смерти, хотя в прошлом я несколько раз и замахивался на этакий подвиг… Снискав кое-какое признание, я получил уйму помощи от других, но единственным, кто помог мне с литературным творчеством, когда помощь действительно требовалась, стал он, Дэймон Найт. Продав тот рассказик в журнал с девицами, я отправил другой, под названием «Горы как мыши», в «Galaxy», но в делах коммерческих, как уже говорил, был ещё крайне наивен, не знал даже, кто где редакторствует, а «Galaxy», как выяснилось, редактировал Фред Пол. Как бы там ни было, «Горы как мыши» вернулись обратно с простым уведомлением об отказе, подобно всем остальным моим произведениям в те времена. А ориентировался я по одному из реестров издателей, публиковавшихся в «The Writer», и следующим после отказавшего мне «Galaxy» журналом в списке числился «If». Посему я, надписав новый конверт, отправил рассказ в «If», и получил от Пола («If» тоже редактировал он!) уведомление о публикации с приложенным к оному чеком. В сопроводительном письме говорилось: «Рад, что вы показали мне эту вещицу снова. Переработка определённо пошла ей на пользу». Рассказ я, должен признаться, не перерабатывал вовсе. Как только он появился в печати, я получил от Ллойда Биггла приглашение вступить в ААПФ, а у ААПФ имелся свой перечень возможных покупателей, где и обнаружилась «Orbit», антология, которую составлял Дэймон Найт. Я написал рассказ под названием «Цок-цок», отправил его в «Orbit» и получил обратно с письмом от Найта, где говорилось нечто вроде: «Рассказ мне очень, очень понравился, но, по-моему, вот здесь нужно изменить точку зрения с A на B – и вот почему, а затем переключиться с B на С» – и вновь объяснение… и далее длиннющий перечень весьма осмысленных предложений того же рода. Прочитав это письмо, я долгое время лежал на кровати и вдруг осознал: бог ты мой, теперь я вправду писатель! В следующем письме к Дэймону я рассказал об этом, а он в ответ отписал: «Вот уж не думал, что выращу вас из бобового зёрнышка». Эту-то строчку я и позаимствовал для посвящения к «Пятой голове Цербера». В течение следующих нескольких лет Найт покупал мои произведения, делясь со мной множеством крайне полезных замечаний насчёт моего творчества и практически внушая мне веру в себя, тогда как никто другой не расщедрился хотя бы на пару слов ободрения.
Л. М.: Глядя в прошлое из дня сегодняшнего, назвали бы вы какие-нибудь из тех рассказов произведениями выдающимися, «прорывными»?
Дж. В.: Настоящие прорывы случались прежде, чем я начал хоть что-нибудь продавать. Вот, например, однажды я написал так до сих пор и не опубликованный рассказ под названием «В джунглях», историю о мальчишке, блуждающем в «джунглях» становища бродяг возле железной дороги. В то время, когда написал его, я считал, что сотворил ни много ни мало один из краеугольных камней американской литературы. Ну помните, в самом начале «Романа с камнем»: смотрит эта писательница на пишущую машинку и, вся в слезах, восклицает что-то вроде: «Бог ты мой, чудесно-то как»? Вот и мне тот рассказ казался просто чудесным, и потому разослал я его этак по восемнадцати адресам, а после в изумлении дивился на растущую стопку отказных бланков. А два-три года спустя вытащил этот рассказ с полки, перечитал и понял, что история, сложившаяся у меня в голове, на бумагу так и не попала. Одним словом, годы ученичества ушли на то, чтоб истории текли из головы вниз, вдоль руки, и укладывались куда следует.
Л. М.: Некоторые из ваших произведений написаны в относительно прямой, линейной манере, но многие разворачиваются куда более замысловатым образом: события процеживаются сквозь воспоминания, грёзы, ненадёжность рассказчика, истории в историях, различные точки зрения. Что привлекает вас в «преломлённых» методах подобного рода?
Дж. В.: Прежде всего, используя подобные приёмы, я вовсе не ставлю перед собою цели запутать читателей. Однажды моя литагент сообщила: «Знаю, ты думал, этого в твоём рассказе не “просечёт” никто, но я поняла, что ты задумал». Пришлось написать в ответ: думая, что этого никто не просечёт, я бы не стал помещать это в рассказ. Автору вовсе незачем нарочно затуманивать повествование. Я просто стараюсь изобразить, каким образом всё в действительности выглядит для меня – и отыскать самый подходящий способ изложить ту самую историю, которую взялся рассказывать. Садясь за рабочий стол, я уж точно никогда не говорю себе: так-так, поведу-ка рассказ от первого, или, допустим, от третьего лица! Некоторым историям попросту нужен рассказчик, излагающий их от первого лица, другие – истории-грёзы, для третьих может потребоваться изложение от третьего лица. Я всего лишь стремлюсь подыскать тип повествования, наиболее подходящий к содержанию истории.
Л. М.: А поскольку множество ваших произведений имеют дело с самой природой человеческого восприятия, с трудностями в понимании, что происходит вокруг, прямой подход не годится.
Дж. В.: Всё тот же банальный принцип Маклюэна: «Средство передачи сообщения и есть содержание сообщения». В то время как я работаю над очередной историей, её содержание нередко словно бы становится наиболее подходящим способом её изложения – этакой, в некотором роде, тварью, кусающей собственный хвост, поскольку содержание и форма не сводятся к простому «то либо это». «То» и «это» взаимодействуют на протяжении всей истории. Вот что я имел в виду под стремлением изобразить, каким образом всё в действительности выглядит для меня: лично мой опыт показывает, что содержания и формы постоянно взаимодействуют и в повседневной жизни. Именно это и есть чистой воды реализм, именно так обстоят дела в действительности. Ирреально как раз противоположное – сухое, скучное допущение, будто и автор, и персонажи воспринимают всё окружающее отчётливо и объективно, на котором основано множество произведений. То есть вот вы сидите напротив и думаете, что видите меня, а я сижу здесь и думаю, что вижу вас, однако на самом деле оба мы реагируем на отражающиеся от нас лучи света, стимулирующие нервные окончания в сетчатке наших глаз. Именно этот своеобразный, затейливый процесс взаимодействия световых волн с нашей сетчаткой и нашим мозгом у меня и называется «видеть вас», а у вас «видеть меня». Однако поменяй механику моего зрения, поменяй природу света, и «я» и «вы» на наш собственный взгляд сделаемся совершенно другими. Вы полагаете, будто слышите мои слова в тот же миг, как они сказаны, но на самом деле звук достигает вас чуточку позже, поскольку для этого требуется весьма ограниченный, однако вполне поддающийся измерению промежуток времени. Произведения, где не учитываются подобные нюансы общения, от реализма в моём понимании этого слова весьма и весьма далеки.
Л. М.: Возможно, в силу осознания подобных взаимоотношений формы и содержания вы и относитесь к немногочисленной группе избранных, самых утончённых, строгих к себе фантастов (тут мне ещё приходят на ум Дилэни и Ле Гуин), обращающих на язык и прочие стилистические особенности повествования не меньше внимания, чем на развитие сюжета или содержание (в общем смысле). Вне всяких сомнений, тексты вы правите подолгу, без пощады, но на какого рода деталях сосредоточиваетесь при редактировании?
Дж. В.: Всё, что я пишу, проходит как минимум три редакции: оригинал, а после ещё, по крайней мере, два цикла правок. Многие вещи переписываются четырежды, а с некоторыми доходит и до пятнадцати редакций, и даже это ещё не предел: обычно я готов править текст, пока он не получится именно таким, как нужно. На чём я сосредоточиваюсь во время правок? На разном. Разумеется, дело не только в том, чтоб выправить язык, хотя это – момент очень важный, особенно когда я стараюсь придать повествованию некую особую атмосферу, или культурологический менталитет. Помнится, начиная «Пятую голову Цербера», я полностью переписывал первые страницы, по крайней мере, восемь, если не десять раз, поскольку хотел непременно придать повествованию определённый дух, отразить ощущение застоя, безвременья, очень сильно влияющее на дальнейший ход действия. Особенно ярко помню, как боролся с пассажем насчёт серебристой бругмансии, карабкавшейся со двора наверх, по стене, и почти заслонявшей окно. Однако, поскольку в собственных произведениях меня, пожалуй, сильнее всего интересуют персонажи, множество правок – не что иное, как попытки довести того или другого героя до ума. Чаще всего это происходит, когда я работаю над романами: в романах у персонажа куда больше времени на возвышение, чем в рассказах и повестях, где основная идея либо сюжетные повороты зачастую кажутся много важнее. Трудней всего сладить с персонажами наподобие мастера Мальрубия из «Книги Нового Солнца», появляющимися в далеко отстоящих одно от другого местах: нужно же убедиться, что на трёхсотой странице он – тот же самый человек, что и на десятой. Разумеется, порой человек с трёхсотой страницы мне нравится больше, чем прежде, и тогда, хочешь не хочешь, приходится возвращаться назад, переписывать десятую страницу, придавая ему тот же вид, в каком он предстанет позже.
Л. М.: Вы не только обладаете, можно сказать, энциклопедическими познаниями о словах и их происхождении, но, очевидно, невероятно чутки к тонкостям языка и мастерски создаёте контексты, как нельзя лучше подходящие для экзотической, малопонятной фразеологии. Однако же во многих ваших произведениях (и от начала до конца «Книги Нового Солнца») постоянно всплывает тема ограниченности слова, способности языка искажать восприятие, позволяющей манипулировать окружающими. Что это? Парадокс или профессиональная деформация?
Дж. В.: Любой писатель, стремящийся раздвинуть границы прозы, старающийся создать произведение подлинно новое, действительно отличающееся от всего существовавшего до него, сталкивается с парадоксами касательно силы и ограниченности языка постоянно. Язык – его средство передачи сообщения, и посему он со временем понимает, до какой степени язык управляет нашим мышлением, до какой степени мы подвержены вербальным манипуляциям – и в какой мере слова неизбежно ограничивают наше внимание, а следовательно, искажают картину окружающего мира. Гораздо лучше, чем когда-либо удавалось мне, со всем этим разобрался Оруэлл в «1984», по сути, сказавший: дайте мне власть над языком, и я овладею умами, смогу направлять мысли людей, куда захочу. Не далее как в 1930-х у японцев действительно существовала, так сказать, «полиция мыслей». Приходили к людям и спрашивали: какого вы, дескать, мнения о нашей экспедиции в Китай, или ещё о чём-нибудь наподобие? И тех, чей ответ им не нравился, брали под арест. Однако то, к чему клонил Оруэлл, лежит далеко за пределами подобного, вполне очевидного контролирующего механизма: он подразумевал, что власть над языком позволяет, организовав язык определённым образом, лишить вас возможности даже помыслить о чём-либо неугодном властям. На мой взгляд, это не совсем так. Одна из глупейших вещей, от случая к случаю встречающихся в комиксах… вот, скажем, Человек-Паук падает с крыши высотного здания, смотрит вниз, видит флагшток и думает про себя: «Только бы ухватиться за этот флагшток, и всё будет о’кей». Между тем в подобных обстоятельствах никто бы так не подумал: падая с высотного здания, не облекают мыслей в слова, пусть даже каким-то образом успев осознать необходимость ухватиться за этот флагшток. Падающий мыслит ниже языкового порога, что предполагает существование доречевого подуровня мышления, мышления, не нуждающегося в словах. До этого подуровня мышления Оруэлл не добрался, но точность его предсказаний относительно способа, позволяющего власть имущим манипулировать народом при помощи слов, в окружающем нас мире очевидна на каждом шагу.
Л. М.: Похоже, в своих произведениях вы часто опираетесь на фэнтезийные формы в поисках способов совладать с этими «доречевыми» аспектами разума. Вот, например, в полудюжине эпизодов из «Книги Нового Солнца» с их помощью словно бы усугубляется, драматизируется внутренняя психологическая борьба, что довольно трудно изобразить, придерживаясь реалистических форм. Что я имею в виду? Ну, скажем, столкновение Севериана с уэллсовскими человекообезьянами из «Когтя Миротворца», и далее – противоборство с альзабо. Оба эпизода во многом похожи на сновидения, или волшебные сказки, в которых наши подспудные страхи, либо навязчивые идеи, либо другие иррациональные аспекты человеческого сознания, кажущиеся большинству реалистов неуместными в обыденном мире, буквализируются, превращаются в душевные драмы.
Дж. В.: Замечательно сформулировано. Одно из преимуществ фэнтези в том, что мне не нужно затрачивать уйму времени, выдумывая логические или причинно-следственные обоснования того и сего, как требуют каноны реализма. Я могу просто привести альзабо на порог избушки, не оправдывая его появления никак и ничем (а ведь учтите: даже в стандартном научно-фантастическом романе мне пришлось бы добавить сюда что-то вроде космического корабля, приземлившегося неподалёку, а затем выгнать из корабля альзабо). Вот вам одно из препятствий, обусловленных формами, ограниченными описанием повседневной реальности либо событий, возможных с точки зрения современной науки. Конечно, с последним я мог бы поспорить, заявив, что альзабо и прочие твари, встречающиеся на пути Севериана, хотя и кажутся порождениями грёз, однако в диапазоне человеческого потенциала вполне, вполне существуют, поскольку в действительности они вовсе не фантастические создания, а воплощения сущностей, таящихся в каждом из нас. А людям, по-моему, очень нужна возможность от случая к случаю противостоять этим сущностям (в чём нам испокон веку помогали сны и волшебные сказки). Ясное дело, альзабо – чудовище, но при этом он есть именно то, чего не на шутку боятся многие: работая в крупных корпорациях, мы боимся, что, поглощённые «Proctor and Gamble», станем всего-навсего шестерёнками в их потрохах, либо, слившись с компанией целиком, превратимся в бесплотный голос из её пасти. Вдобавок звероподобие альзабо – именно то, чего люди так не хотят признавать за собой, глядя в зеркало. Будучи человеческим существом, вы, всего вероятнее, сознаёте, что можете деградировать до звериного уровня: те, кто этого не признаёт, уже деградировали, только иным образом, утратив изрядную долю самопонимания. Кроме этого, искренне того пожелав, вы можете, пусть на время, переродиться в человекообразную обезьяну. Желая выпустить наружу своё животное начало, люди обычно добиваются этого при помощи выпивки, помогающей отключить высшие нервные центры и стать существом, во многом похожим на неандертальского человека, каким он представляется нам (надеюсь, неандертальцы не сочтут это попыткой очернить их). Люди пьют либо прибегают к наркотикам, дабы избавиться от мук человеческого существования (возможно, от мук обладания самим разумом), дабы отыскать путь назад, вниз по лестнице эволюции. В книгах о Тарзане Тарзану время от времени надоедает цивилизация, и тогда ему отчаянно хочется снова вернуться к прежней, обезьяньей жизни. Возможно, многим это влечение покажется пугающим, однако оно таится в каждом, в каждом из нас!
Л. М.: Кем из писателей вы зачитывались в пятидесятые и шестидесятые? Чьи книги могли повлиять на ваше творческое развитие? Насколько я понимаю, читали вы далеко не только фантастов: к примеру, ваша «Пятая голова Цербера» во многих отношениях перекликается с творчеством Пруста.
Дж. В.: Ограничивать круг чтения исключительно чем-то одним – несусветная глупость. Однажды кто-то спросил меня в письме, долго ли ещё мне не надоест чтение научной фантастики. В ответ я написал, что научная фантастика не надоест мне никогда, поскольку я никогда в жизни не ограничивался только ей. С малых лет разбавлял НФ чтением ужастиков, детективов, бесхитростных рядовых романов и всякого прочего. Как бы там ни было, помнится, когда Дэймон Найт ещё в шестидесятых спрашивал, кого я читал, я написал в ответ: Дж. Р. Р. Толкина, Г. К. Честертона и Марксов «Справочник инженера-механика». Честертон в наши дни не особенно популярен, но я считаю, что он, один из величайших писателей, наверняка войдёт в моду снова. «Человек, который был Четвергом» – роман просто-таки потрясающий, а «Наполеон из Ноттинг-Хилла» – чудесное, хотя и изрядно забытое фэнтези. Разумеется, в те дни я читал и других авторов: Пруста, Диккенса, Борхеса, Г. Дж. Уэллса. Пруст, разумеется, страстно увлекался всем тем, с чем я от души поработал в «Книге Нового Солнца» – памятью и влиянием воспоминаний на нас… вот только создал свои замечательные произведения за восемьдесят лет до меня.
Л. М.: На теме памяти строятся многие ваши произведения – «Покой», «Пятая голова Цербера», все тома «Книги Нового Солнца», не говоря уж об уйме рассказов. Будьте добры, объясните хоть вкратце, отчего вы так часто возвращаетесь к ней?
Дж. В.: Память – это всё, что у нас есть. Настоящее тонко, словно лезвие ножа, а будущего в действительности не существует (поэтому-то писатели-фантасты и разворачивают самые странные истории именно там, в нигде, в краях ещё не существующих). Таким образом, кроме памяти, способной воссоединять нас с прошлым, или с некоей версией прошлого, нам не остаётся ничего. Сюда же я отношу и память наследственную, коллективную, и инстинкты (в действительности, «инстинкт» и есть форма наследственной памяти). Птенец цепляется за ветку изо всех сил, поскольку в нём жива наследственная память сотен поколений птиц, свалившихся с деревьев. Мальчишки, похоже, едва ли не от рождения знают, что в темноте за порогом прячутся жуткие твари, готовые сожрать неосторожного, а почему? Несомненно, благодаря сотням сотен мальчишек, живших в пещерах, когда вокруг по ночам рыскало множество жутких тварей. Все эти дела насчёт памяти вообще крайне непросты, поскольку мы помним не только происходившее в прошлом, но и воспоминания прежних времён. Я затрагивал этот вопрос в «Книге Нового Солнца», подчёркивая, что Севериан вспоминает не только события, но и каким образом вспоминал о чём-либо ранее – то есть видит, чем отличаются прежние воспоминания от сегодняшних.
Л. М.: Вспоминая авторов, повлиявших на ваше творчество, вы не назвали ни одного из писателей Новой Волны, появившихся в шестидесятые, когда Майкл Муркок редактировал «New Worlds». Знали ли вы в то время об этих писателях, об их идеях?
Дж. В.: Не только знал, но и сам как-то опубликовал в «New Worlds» рассказ. С Новой Волной вышло как: множество фантастов-гуманитариев, людей далёких от точных наук, начали применять собственные познания в творчестве таким же образом, как до них пользовались собственными знаниями авторы с научно-техническим прошлым – к примеру, Хайнлайн или Азимов. По сути, подход этот себя не оправдал… по крайней мере, так и не снискал популярности, ну а в смысле творческом, бывало, приносил плоды, бывало – нет, как, надо думать, и вообще всё на свете.
Л. М.: Почему же этот «гуманитарный» подход не зацепил поклонников НФ?
Дж. В.: Вероятнее всего, причина в следующем: многие эксперименты преподносились так, что оттолкнули читателей, по большей части воспитывавшихся на макулатурных журнальчиках и ни в грош не ставивших «литературу» в сколь-нибудь возвышенном смысле этого слова. Лично я очень жалел, что он не прижился, поскольку то, чего пытались добиться авторы Новой Волны, определённо нашло отклик и в моём сердце. Составляя «Новые опасные видения», Харлан Эллисон включил туда три моих рассказа, отчего к Новой Волне причислили и меня. В то время уйма народу во всю глотку проклинала нашу затею, мы в ответ не менее громогласно проклинали их… А вообще разные люди в разное время причисляли меня к обоим лагерям, и я даже не думаю возражать.
Л. М.: Так или иначе, три взаимосвязанные повести «Пятой головы Цербера» разворачиваются, словно фолкнеровский роман: в каждом следующем разделе раскрываются новые аспекты главной загадки, а общая её картина складывается только в конце книги. Сознавали ли вы, начиная работу, что она разовьётся в такого рода структуру?
Дж. В.: Совершенно не сознавал. Заглавную повесть я написал для «Orbit» Дэймона Найта, где она изначально и была напечатана. В том же году я отправился на Милфордскую литконференцию и представил повесть там. На той встрече присутствовал Норберт Слепьян из «Scribner», и повесть ему очень понравилась – настолько, что он сказал: напишете ещё две повести примерно того же объёма, отдельной книгой все три издадим. Согласились мы с ним на том, что я напишу одну из двух повестей, и, если она окажется удачной, он сможет в тот же момент предложить мне договор. Так я написал «Историю, записанную Джоном В. Маршем», и он посчитал её достаточно впечатляющей, чтоб подписать со мной договор. Как бы там ни было, те самые, подмеченные вами взаимосвязи создавались по ходу работы.
Л. М.: Первое предложение в «Пятой голове Цербера» перекликается с Прустом, действие повести происходит в городке под названием Французский Причал, и прочих французских элементов в истории тоже хватает. Что побудило вас воспользоваться всеми этими отсылками к Франции?
Дж. В.: Мне уже довольно давно пришло в голову, что предполагать, как предполагается практически во всех научно-фантастических историях, будто людьми, которые отправятся к звёздам и оснуют там колонии, непременно станут американцы, просто нелепо. Что можно противопоставить этакому узколобому местничеству? Развернуть действие повести во французской колонии. Правду сказать, Французский Причал в основе своей списан с Нового Орлеана, города, до сих пор находящегося под сильным французским влиянием. Кто-то – по-моему, Джон Браннер – написал фантастическую книгу, где в самом начале говорилось: «Капитана звали Чанг – хорошее земное имя». Вне всяких сомнений, Чангов среди первых космических капитанов в дальнем космосе окажется множество…
Л. М.: Размещённые в книге вне хронологического порядка, разделы «Пятой головы Цербера» вынуждают читателей переоценивать полученную ранее информацию. Не думали ли вы реорганизовать их, упорядочив хронологически, поставив первой историю Джона Марша о Пескоходце?
Дж. В.: Нет, поскольку мне не хотелось показывать, что именно исследует Джон Марш – материал, составивший его «историю» во второй повести, – пока я не представлю читателю исследователя Джона Марша в «Пятой голове». Ну а преподнести читателю историю о Пескоходце в виде легенды, сказки, обнаруженной Маршем, а не серьёзного репортажа, я решил из желания ограничить действие всех трёх повестей примерно одинаковыми временными рамками, рамками «настоящего» первой повести. Поскольку период, к которому относится эпизод с Пескоходцем, есть – в понятиях «настоящего» прочих частей книги – далёкое прошлое планеты, куда логичнее казалось объявить: вот, дескать, легенда, дошедшая до нас из тех времён, чем попросту прыгать в прошлое и преподносить её непосредственно. Последнюю повесть, «V.R.T.», я завершаю объяснениями, что сталось с миром Пескоходца («Пятая голова» на это лишь намекает) и что в итоге случилось с Маршем.
Л. М.: Путаница с тем, кто таков «Марш» в действительности, придаёт всем этим «объяснениям» из «V.R.T.» интригующую неоднозначность.
Дж. В.: Ну а в конце, конечно же, самое главное – развеять сомнения читателя на сей счёт, хотя самое занятное отчасти и заключено в попытках догадаться, что, собственно, произошло. Для этого в тексте имеется ряд намёков на подлинную личность рассказчика. К примеру, и V.R.T., и рассказчик изображены весьма скверными стрелками, тогда как Марш – стрелок превосходный, да и других подсказок подобного рода тоже хватает. Если уж нанимаешь в проводники оборотня, не забывай: в один прекрасный момент он может принять твой собственный облик. Что со временем и происходит.
Л. М.: Не могли бы вы рассказать, каким образом у вас обычно зарождаются рассказы или романы? Есть ли какая-либо определённая повторяющаяся схема?
Дж. В.: Единственный правдивый ответ, который я могу дать: обычно у меня в голове болтается куча мыслей самого разного рода, пока я вдруг не пойму, что из них можно сложить историю. Обычно читаю я что-нибудь, или смотрю, или вижу во сне, и думаю: «Так-так, а вот это неплохо бы вставить в рассказ». И только затем придумываю героя либо личность, каким-либо интересным образом подходящую к контексту изначального «вот этого». А спустя ещё какое-то время осознаю, что могу использовать весь материал из головы – взять вот это, и вот эту женщину, и вот этот корабль, и вон ту ситуацию, и свести всё в историю. О чём я толкую, великолепно изображалось в одном из комиксов «Peanuts»: пёс Снупи сидит на крыше собственной будки и пишет что-то вроде: «На горизонте появился фрегат. Причуды короля разоряли народ. Прогремел выстрел. Под окном зазвучал сладкий голос гитары». Затем он оборачивается, глядит на читателя и говорит: «А вместе всё это я буду сводить в последней главе!»
Л. М.: Но, насколько я понимаю, обычно вы сводили концы с концами загодя, чтоб, прежде чем действительно сесть и начать работу над очередной историей, знать, куда она направляется.
Дж. В.: Совершенно верно. Работы над историей я не начинаю, пока у меня не появится хотя бы смутное понимание, чем она завершится. Разумеется, порой довести её до конца оказывается непросто. С особенно широким размахом это проявилось, когда я начал работу над «Книгой Нового Солнца»: куда примерно направляюсь, понимал, однако, пытаясь туда попасть, обнаружил, что между «тут» и «там» имеется гораздо больше всякой всячины, чем ожидалось.
Л. М.: Куда же вы замышляли вести «Книгу Нового Солнца», начиная над ней работать?
Дж. В.: Знал, что хочу отправить Севериана в изгнание, а затем вернуть в Гильдию, да при такой власти, что гильдейская братия поневоле возведёт его в мастера. Ещё я хотел принудить Севериана к столкновению с проблемой Теклы, с проблемой пыток и ролью унижений и мук в человеческой жизни. «Волхва» я в то время ещё не прочёл, так что идея взялась не оттуда, однако вполне сознавал не только весь ужас истязуемого, но и весь ужас человека, вынужденного истязать либо казнить. Мне вовсе не хотелось, чтоб читатели смогли отмахнуться от мук и насилия с каким-нибудь избитым: «Ох, насилие, какой ужас!» Нет уж! Сказать, как ужасно хлестать человека бичом, либо сажать на тридцать лет под замок, либо казнить смертью, проще простого. Да, всё это – вещи вправду отталкивающие. Однако, будучи в действительности наделён властью, очень скоро обнаруживаешь, что без определённых отталкивающих действий не обойтись никак.
Л. М.: Севериан у вас где-то высказывается примерно в таком духе: не казни он некоторых из лишённых жизни его рукой, они сами отправились бы убивать…
Дж. В.: И он абсолютно прав. Как поступили бы вы с кем-нибудь вроде Джона Уэйна Гейси – кстати заметить, жившего милях примерно в восьми от этого самого места, где мы сейчас сидим, – будучи не готовы держать его под замком до конца дней? Выпустить – почти наверняка снова примется губить ни в чём не повинных людей. Мне хотелось, чтоб Севериан осознал, или, по крайней мере, допустил как возможное, что причиняющий муки и отнимающий жизнь вовсе не обязательно творит зло. Именно это он должен постичь и принять, решая оставить в камере Теклы нож, чтобы помочь ей покончить с собой. Поступив так, он принял на себя ответственность за кровь, текущую из-под двери её камеры, в той же мере, в какой всякий член общества ответственен за кровь, пролитую приговорёнными обществом к казни. Разумеется, позже полученное от Теклы письмо, в котором сообщается, что самоубийство – трюк, способствовавший её тайному освобождению, поставит перед ним и, конечно же, передо мной новые дилеммы всевозможных сортов. Начинал я, полагая, будто пишу повесть примерно из сорока тысяч слов под названием «Праздник святой Катарины», но тут начал понимать, что материал предоставляет куда больше возможностей. Да, если идеи, герои и так далее не приходят на ум или приходят, но недостаточно хороши, перед писателем возникает нешуточная проблема, но если они чересчур хороши и притом многочисленны, это тоже проблема, и как бы не серьёзнее первой. К моменту завершения «Тени палача» я дописал роман до конца, целиком, однако Севериан едва успел взять разгон! Вместо того, чтоб закруглить сюжет, я начал с полдюжины новых, требовавших развития. В итоге я решил, что для полного их завершения потребуется трилогия, а когда третий том оказался почти вдвое длинней первых двух, вместе взятых, наконец, расширил «Книгу Нового Солнца» до тетралогии. И, завершив её, обнаружил, что прибыл, куда направлялся, но путешествие в те края вышло совсем не таким, как ожидалось.
Л. М.: Что послужило изначальным импульсом, побудившим вас сделать Севериана палачом? Быть может, абстрактная идея, желание столкнуть героя лицом к лицу с самой природой мук и страданий?
Дж. В.: Нет, возможность сделать героя палачом была одной из множества изначальных идей, какое-то время не связанной ни с чем конкретным. Впервые это пришло мне в голову на одном из конвентов, куда приехал в качестве почётного гостя Боб Такер. По какой-то причине Боб счёл себя обязанным принять участие в «круглом столе» на тему костюмов, а поскольку ему требовался сопровождающий, я отправился с ним (иначе не пошёл бы туда ни за что, поскольку вовсе не костюмер). Так вот, пришёл я туда, слушаю, что Сандра Мизель и ещё с полдюжины человек рассказывают о костюмах – как смастерить плащ с капюшоном, хорошо или плохо дополнить костюм огнём и так далее и тому подобное. Сижу, слушаю их поучения и втихомолку дуюсь, поскольку моими героями на маскарадах не одевался ещё никто. Казалось бы, я придумал столько всякого, достойного воплощения на маскараде, однако, поразмыслив над этим вопросом как следует, понял: к тому, о чём говорят Сандра и остальные, из моих персонажей подходят считаные единицы. Всё это заставило задуматься о персонаже, который бы подошёл – то есть одетом просто, но впечатляюще. Драматически. Первым же, кто пришёл мне на ум, оказался палач: обнажённая грудь (грудь есть у каждого, остаётся только рубашку снять), чёрные брюки, чёрные же сапоги (то и другое можно добыть где угодно), чёрный плащ, маска и меч! Вот он, идеал: образ простейший, однако вполне достойный гражданства на любом фантастическом маскараде. Всё это – образ чёрного человека, олицетворения боли и смерти – почему-то засело в памяти крепко-накрепко, вот только я ещё не знал, куда сие применить. Но после, мало-помалу, в голове моей начали соединяться друг с дружкой множество самых разных вещей. Например, прочитанная и поразившая моё воображение книга о похитителях трупов (то есть о людях, некогда в прошлом выкапывавших из могил свежие трупы и продававших их медицинским институтам для упражнений в анатомировании). Ещё мне думалось, что интересно было бы при случае изобразить юношу, идущего навстречу войне. И вот принялся я соединять всё это: вначале юношу можно сделать свидетелем похищения трупа (взяться за такой эпизод уже руки чесались), далее тот же юноша может стать пареньком, увлекаемым в мясорубку войны, он же может быть и палачом и так далее и так далее.
Л. М.: Весьма смелый ход – сделать героя профессиональным палачом (при всём, что из этого следует) и в то же время человеком, наделённым способностью к сильным чувствам, к любви и нежности. Весьма смелый и, мало этого, подкрепляющий вашу идею о множественности «я», обитающих в каждом из нас.
Дж. В.: А меня особенно интересовало, каким образом эта множественность подчёркивает потенциальную склонность каждого к добру и к злу. Нравится нам это или нет, именно этот потенциал – одно из свойств, делающих нас людьми. Вот смотрим мы на кого-нибудь вроде охранников лагерей смерти в нацистской Германии и думаем про себя: «Слава Богу, я-то совсем не такой! А эти типы – не люди, демоны в человеческом облике!» Однако те охранники вовсе не были «демонами». Были они человеческими существами, втянутыми в некую игру с правилами, гласившими: охранник лагеря смерти в нацистской Германии? Ничего страшного, всё о’кей. Несколько позже пришли мы и изменили правила. Так вот, мне казалось исключительно важным показать, каким образом зло проявляется в людях, поскольку я считаю, что существование общей склонности к злу необходимо осознать, оценить по достоинству во что бы то ни стало. Без этого от подобного рода вещей не уберечься. Расхаживающий с гордо задранным носом: «Я, дескать, на отвратительные дела не способен, я не такой, я весь в белом», – способен практически на любые, самые отвратительные поступки. Если вы, видя идущего к эшафоту, не способны осознать, что сами могли бы оказаться на его месте, у вас нет права его вешать. Очень похожую идею я разбирал в «Острове доктора Смерти», под самый конец истории велев доктору Смерти сказать Такки, что если тот начнёт читать книгу сначала, «мы снова все появимся» (как выразился он сам). Без доктора Смерти не может быть и капитана Рэнсома. Рыцаря не может быть без дракона, положительного заряда – без отрицательного и так далее.
Л. М.: Должно быть, как только масштабы «Книги Нового Солнца» сделались очевидны, вы в какой-то момент сели и разработали нечто вроде плана, конспективного изложения сюжета?
Дж. В.: Правду сказать, изложениями сюжета я не пользуюсь никогда. Даже работая над чем-то подобным «Книге Нового Солнца», над произведением с крайне замысловатой структурой, держу сюжет исключительно в голове, не на бумаге. Единственным исключением из этого правила стала написанная не так давно книга под названием «Свободный живёт свободно», где большая часть действия разворачивается в старом кирпичном доме на одной из городских улиц. Для этой книги пришлось начертить планы обоих этажей дома, иначе я начинал путаться в мелочах наподобие: видна ли из этого окна улица? Возможно ли заглянуть из этой комнаты в ту? Слышны ли Бену Свободному, находящемуся у себя в комнате, чьи-либо шаги в комнате этажом выше? Таким образом, мне пришлось точно определить, где расположены спальни, ванные комнаты, лестницы и всё остальное… но, разумеется, планы этажей – вовсе не конспективное изложение сюжета в общепринятом смысле слова.
Л. М.: Четыре тома «Книги Нового Солнца», можно сказать, образуют единый роман точно так же, как образуют единое произведение отдельные книги, составившие «В поисках утраченного времени» Пруста. Однако стремились ли вы, работая над каждым томом в отдельности, прибегать к различным формальным эффектам, наилучшим образом подходящим для того, о чём идёт речь? Вот, например, перейдя от «Тени» к «Когтю Миротворца», я обнаружил, что эффекты, использованные в «Когте», куда необычнее, куда менее прямолинейны, зачастую основаны на вставных новеллах (не говоря уж о длинной пьесе, вставленной в текст)…
Дж. В.: Я обнаружил, что книга распадается на четыре отчётливо разграниченных сегмента: изображение Несса, дорогу из Несса в Тракс, собственно Тракс и войну. И, несмотря на некоторые огрехи, вы можете убедиться, что от книги к книге я в значительной мере сосредоточивался на каждой из этих четырёх областей, причём каждая требовала разработки соответствующего, наилучшим образом подходящего для неё способа изложения. Вот, например, завершая «Тень» – и не забывайте, что окончательную редакцию первого тома я заканчивал только после того, как довел до второй редакции все четыре, я вполне сознавал: в «Когте» мне предстоит, покинув Несс, изобразить атмосферу его окрестностей, описать внешний мир. Для этого требовалось показать элементы культуры внешнего мира, позволяющие читателю познакомиться с ним. Какого рода одежду там носят, какие рассказывают истории, как и над чем шутят, в конце концов? И тому подобное. Для этого пришлось прибегнуть к слегка иному подходу – возможно, он-то и придаёт книге особую текстуру, не такую, как у остальных.
Л. М.: Меня во всех четырёх томах поражало изобилие и разнообразие текстурных тонкостей – причём не только деталей вещного свойства, но скрупулёзного внимания автора к широчайшему диапазону культурных, антропологических, лингвистических элементов.
Дж. В.: Помимо прочего, я с самого начала задался целью изобразить крупную, многогранную цивилизацию, целое общество во всей его правдоподобной, неоднозначной красоте. Меня всю жизнь раздражали (и обычно вгоняли в скуку) цивилизации вроде Саймона-простачка, изображаемые в большинстве научно-фантастических романов, где вам показывают галактические империи, раскинувшиеся на чёртову уйму световых лет вдоль и поперёк Вселенной, однако в культурном отношении единообразные, будто какой-нибудь, к примеру сказать, Милуоки. Помимо случаев, когда жизненное пространство культуры невелико – по сути, единственный островок, или другая в той же мере изолированная область, либо речь идёт о немногочисленной популяции, обладающей развитыми, передовыми технологиями, допущения насчёт простой, единообразной культуры, охватывающей целый мир, попросту не внушают доверия.
Л. М.: Как вы уже рассказывали, одной из задумок, положивших начало «Книге Нового Солнца», стал образ юноши, идущего навстречу войне. Не навеян ли он пережитым вами самим по пути на войну в Корее?
Дж. В.: И ещё как! Вылетев из техасского «A&M», я прошёл этот «обряд посвящения» целиком, от и до. Вначале война кажется чем-то невообразимо далёким, а затем тебя постепенно, шаг за шагом, увлекает навстречу настоящим боям. В то время, когда меня призвали на службу, я даже не думал хоть раз угодить под вражий огонь – возможно, отчасти именно потому, что война казалась настолько далёкой. Отец – тот беспокоился жутко, хотел, чтоб я завербовался в Военно-воздушные силы, или ещё куда-нибудь в этом роде, однако вербующийся добровольцем подписывал договор сроком на шесть лет, а призванные служили всего по два года, что показалось мне куда более привлекательным. Не забывайте также, что американцам того времени Корейская война казалась гораздо отдалённее, чем вашему поколению – война во Вьетнаме. Тогда людям ещё не показывали прямых телерепортажей с театра боевых действий, и радио с прессой не бомбардировали страну непрерывным шквальным огнём фронтовых новостей. Тем не менее то самое чувство, будто меня медленно, но верно затягивает в водоворот, мне до сих пор помнится явственней некуда. Прибыв в Корею, я целый день и целую ночь ехал к передовой линии поездом, а поезд тащился медленно, по-черепашьи, так что времени на раздумья о происходящем у меня оказалось в избытке. Ну а сойдя с поезда, я услышал вдали грохот пушек, и тут-то меня осенило: «Бог ты мой, не пронесло! Вот оно, вот! И я здесь!» Примерно такое же движение навстречу войне описано в «Алом знаке доблести», но мне хотелось поместить своё в декорации НФ.
Л. М.: Невзирая на декорации НФ, за чтением ваших описаний батальных сцен я нередко вспоминал то Гражданскую войну, то Первую мировую. Наверное, ради этих сцен вам пришлось ознакомиться с множеством тематических материалов?
Дж. В.: Нет, ради них я специально ничего не читал, но, вероятнее всего, с ними помогло множество прочитанного о Наполеоновских войнах, о Гражданской войне, об обеих мировых войнах и так далее. Что касается описания самой войны, я много думал, как могут вестись войны в выродившемся обществе, сохранившем кое-какие передовые технологии, но растерявшем большую часть таковых навсегда. Кстати, подобное у нас, на планете Земля, уже случалось, и не так уж давно, в шестидесятые, в бывшем Бельгийском Конго, охваченном гражданской войной. Воевали там между собой местные племена, вооружённые копьями, а в бой их вели европейские офицеры с автоматическим оружием, при поддержке реактивной авиации. Мне хотелось показать, на что может быть похожа такая война, не беря ситуацию в Бельгийском Конго за образец в буквальном смысле слова, но просто как нечто весьма меня интересующее. Отсюда – всадники верхом на всевозможных животных, в то время как у других имеются лазерные пушки и прочая передовая военная техника.
Л. М.: Изменил ли военный опыт вашу восприимчивость, душевную организацию навсегда, как, очевидно, случилось с другими писателями наподобие Мейлера, Хемингуэя и Воннегута?
Дж. В.: Уверен: да, изменил, но каким образом, сказать нелегко. Войну я застал уже на самом излёте, провоевал всего месяцев около четырёх, а дальше последовало перемирие и довольно долгое время послевоенной службы. Однако понять, что такое бой, я успел. Несколько раз в меня стреляли, несколько раз я сам в кого-то стрелял, побывал под артиллерийским огнём. Получив такой опыт, прежнего, довоенного взгляда на жизнь сохранить невозможно. Только сегодня утром, перед вашим приездом, я говорил по телефону с Харланом Эллисоном о недавнем инциденте, завершившимся тем, что Харлан уложил на пол Чарльза Плэтта, и он отметил, сколь многие из друзей осудили его несдержанность. Ну а мне стыдить Харлана даже в голову не пришло, поскольку я признаю: не прибегая к силе в нужный момент, со временем станешь жертвой, будешь бит сам. Смиренно позволяя бить себе морду, насилия не искоренишь (а может, даже поспособствуешь его распространению), что и является одной из основополагающих тем «Книги Нового Солнца».
Л. М.: Какого рода исследований, ознакомления с какими материалами потребовала работа над «Книгой Нового Солнца»?
Дж. В.: Очень много пришлось прочесть о Византии и Византийской империи, инертном политическом образовании, пережившем своё время примерно в той же мере, что и Урд Содружества. Что мне, среди прочего, досаждает в обзорах «Книги Нового Солнца» сильнее всего, это частые сравнения моего мира со средневековой Европой. Тогда как я стремился создать всевозможные параллели с реальным историческим периодом здесь, на Земле, – и, очевидно, не замахивался на точные аналогии, – и держал в уме Византию. Между прочим, образ асциан, моего эквивалента турок, также навлёк на мою голову немало нападок со стороны некоторых обозревателей. Если читать книгу вдумчиво, довольно скоро становится ясно, что действие происходит в Южной Америке, а вторгшиеся в Содружество асциане – на самом деле североамериканцы. Посему я совершенно не ожидал, не предвидел, что девять из десяти читателей с обозревателями, увидев слово «асциане», скажут: «А-а, да это же у него азиаты!» Из-за этой путаницы меня заклеймили антиазиатским расистом, хотя я таковым не был сроду. На самом же деле слово «асцианин» в буквальном смысле означает «человек без тени». В Античном мире так называли людей, живущих возле экватора, где солнце в полдень стоит прямо над головой, отчего они не отбрасывают теней… а образ «человека с улицы», обычного жителя Южного полушария, знать не знающего, что нападающие идут из полушария Северного (о существовании другого полушария в Содружестве даже не подозревают), показался мне весьма интересным штрихом.
Л. М.: Употребление архаических либо малоизвестных, наводящих на размышления слов пронизывает всю тетралогию насквозь. Уверен, множество читателей, совершивших ту же ошибку, что и я, так и остались под впечатлением, будто все эти удивительные, причудливые слова выдуманы вами самим – в конце концов, неологизмы в НФ используются на каждом шагу. Не могли бы вы объяснить, отчего решили воспользоваться в основном реальными, существующими словами, а не изобретать собственных?
Дж. В.: Тут следует подчеркнуть, что все слова, использованные мной в «Книге Нового Солнца», вполне настоящие (пара-другая типографских ошибок не в счёт). Как вам прекрасно известно, в большинстве научно-фантастических книг об иных планетах автор вынужден выдумывать всевозможные диковины, а затем давать им названия. Однако для моего случая это явно не подходило. В самом начале работы над «Книгой Нового Солнца» мне пришло в голову, что на Урд достаточно собственных диковин – пусть даже всего-навсего унаследованных от Земли (а может, наоборот, чудеса Урд перешли по наследству к Земле). Некоторым из поклонников научной фантастики, похоже, способным вынести любое количество тарабарщины при условии, что тарабарщина эта вымышлена, показалось странным: зачем брать на себя столько хлопот, полагаясь исключительно на настоящую лексику? Моё же мнение таково: если хочешь узнать, куда направляешься, очень полезно вспомнить, откуда ты прибыл и с какой скоростью путешествовал. И львиную долю этого знания можно постичь интуитивно, зная хоть что-нибудь об используемых в языке словах. Я не филолог, но в одном убеждён твёрдо: почти о каждом из слов английского языка можно написать целую книгу. Впрочем, как бы там ни было, любой, удосужившийся обратиться к словарю, сразу увидит, что от себя я ничего не выдумывал. Например, «фульгуратор» – это святой праведник, способный видеть знамения во вспышках молний, «эйдолон» – фантом, привидение, «эпонимы» – те, чьими именами названы племена, города, и так далее… Кстати об именах: имена людей и прочих живых созданий в «Книге Нового Солнца» тоже настоящие, существующие (единственное приходящее в голову исключение – появляющийся в «Цитадели» асцианин по имени Верный Кругу Семнадцати). Севериан, Водал, Агил – всё это вполне обычные, хотя ныне редкие мужские имена. Если вам вдруг захочется назвать новорождённую дочь Валерией, Теклой или Доркас, будьте уверены, она получит настоящее, не вымышленное имя, принадлежавшее в прошлом множеству женщин (и, несомненно, принадлежащее кое-кому даже в наши дни). Что до имён чудовищ, все они без затей названы именами чудовищ. Эреб – изначально сын Хаоса, бог тьмы и супруг Никты, богини ночи (и, следовательно, если угодно, отчим нашей царевны Ноктуа). Мало этого, в Антарктиде находится гора Эребус, самый южный из действующих вулканов Земли – чем не средоточие тёмной, ледяной мощи Эреба?
Л. М.: А ещё я отметил, что имя одного из ваших созданий, Бальдандерса, взято из Борхеса…
Дж. В.: Да, имя Бальдандерса, великана, не прекращающего расти, взято из «Книги вымышленных существ» – возможно, не лучшего произведения Борхеса, но тем не менее кражи я стыжусь до сих пор, ведь даже Борхес второго сорта, вне всяких сомнений, весьма и весьма хорош. Борхес способен выдумывать гораздо лучшие книги, чудовищ и писателей, чем те, которых кому-либо удастся отыскать на полках библиотек.
Л. М.: Не показалось ли вам, что работа над нефантастическим романом «Покой» чем-то фундаментально отличается от создания прочих произведений?
Дж. В.: Вовсе нет – наверное, потому что субъективный характер этой книги предоставил мне столько свободы. Эту книгу я написал после «Пятой головы Цербера», и преемственности в ней хватает: «Покой» – тоже книга о памяти, о смысле историй, об историях как таковых… одним словом, ничего очевиднее в качестве следующей книги попросту не придумаешь. К слову, «Покой» остаётся моим любимым из собственных романов до сих пор.
Л. М.: По каким же критериям вы их оцениваете?
Дж. В.: Спрашивая себя самого, насколько близка готовая книга к тому, какой я хотел её видеть в начале работы, насколько близко я подошёл к поставленным перед собой целям – ведь в каждом случае, естественно, выходит по-разному. Да, стопроцентного достижения целей не получается никогда, всё дело в том, насколько завершённая книга близка к первоначальному идеалу, а «Покой» к нему пока ближе всех.
Л. М.: Отождествляете ли вы её главного героя, Денниса Вира, лично с собой?
Дж. В.: С собой я отождествляю всех своих главных героев без исключения, но, разумеется, у Вира со мной общего очень много – и инженерное образование, и связь с пищевой промышленностью, и замкнутость на себя, и постоянное ощущение одиночества… Ну а второе имя моей матери, Оливия, по-моему, улика из неопровержимых! А дом на холме, по сути, списан с дома её отца, где я не раз гостил в детстве. Впечатление дед на меня производил колоссальное, так как был человеком совершенно невероятным, шотландцем из тех, кто мальчишкой подался в моряки, в Техасе бежал с корабля, в 1880-х воевал с мексиканскими бандитами в рядах кавалерии США, затем выступал в цирке и закончил жизненный путь стариком на деревянной ноге – рядом питбуль, и кувшин с кукурузным виски (бокалов он не признавал) всегда под рукой… Образ деда из «Покоя», зажигавшего свечи на рождественской ёлке, во многом основан на нём, а городок в романе – по сути, творчески переосмысленное изображение Логана, штат Огайо, где рос мой отец. Одним словом, материала откровенно автобиографического тут использовано гораздо больше, чем в других моих книгах.
Л. М.: В «Книге Нового Солнца» – пожалуй, особенно в «Цитадели Автарха» – уделяется много внимания природе смерти и загробной жизни, роли человека и человечества в структуре космоса и прочим вопросам высшего плана. Разделяете ли вы лично те представления, выводы, к которым в итоге приходит Севериан?
Дж. В.: В самом деле, к моим убеждениям они очень близки, отчего «Цитадель» мне и нравится больше трёх первых томов (хотя всем прочим, похоже, больше всего нравится «Тень»). Я попытался подготовить читателя к этим выводам, несколько ранее изобразив Севериана на фоне великой войны. Севериан – солдат, и, как всякий солдат на всякой войне, считает ту часть поля боя, где находится сам, ключевой, наиважнейшей, хотя в действительности она – всего лишь крохотная частица большой, необъятно огромной картины. Обрисовав взаимоотношения Севериана с общей картиной происходящего, в последней части книги я хотел намекнуть: «Глядите, ведь это всего лишь крохотная, захолустная планетка, одна среди многих-многих планет, причём даже не в особенно интересный, не в переломный момент истории, а Солнечная система, к которой она принадлежит, всего-навсего часть галактики, такой же, как многие из ей подобных спиральных галактик, и существуют все они во вселенной, одной из целой череды циклически возникающих вселенных. Каждый отдельный человек, как ни обширны горизонты его зрения, видит лишь исчезающе маленький уголок мироздания». В «Расторжении брака» К. С. Льюиса есть эпизод, впечатливший меня на всю жизнь. Книга эта рассказывает об однодневной автобусной экскурсии для людей, находящихся в Аду и желающих побывать на Небесах, поглядеть, как там и что, и под конец поездки все говорят: «Ух ты, здесь всё так красиво; полюбуйтесь на эти пышные рощи, водопады, зверей… но где же инфернальный город, откуда мы недавно уехали?» Тут сопровождавший их ангел и отвечает: «Совсем рядом. Видите расселину между пары камней? Это и есть тот инфернальный город, откуда вы прибыли». Мне хотелось, чтобы в конце «Цитадели» читатели испытали то же самое потрясение, осознав, оценив меру собственного ничтожества.
Л. М.: Мировоззрение, выраженное в таком заключении, выглядит в корне религиозным.
Дж. В.: А я не глумлюсь над религией подобно многим, стоит им только увидеть хоть что-либо, имеющее какое-то отношение к размышлениям о том, чего нельзя потрогать. Я – воцерковлённый католик, хотя не думаю, что это определение даёт окружающим верное представление о моих убеждениях. Как правило, представления о католиках весьма ограничены, стереотипны, основаны на образах, взятых из кино либо из антикатолических памфлетов, однако католическая вера – нечто гораздо, гораздо большее. К примеру, я прекрасно знаю, что священнослужители не способны ходить по водам, что они – всего-навсего люди, старающиеся, и зачастую безуспешно, строить жизнь согласно весьма нелёгкому идеалу. Однако я, разумеется, не отвергаю религиозные взгляды или мистические суждения иных форм с ходу. Я их читаю, стараюсь составить о них собственное мнение, а в «Книге Нового Солнца» попробовал описать кое-какие выводы, вытекающие из собственных верований.
Л. М.: Кем из современных писателей вы искренне восхищаетесь?
Дж. В.: Среди фантастов могу выделить Альгиса Будриса, Джоанну Расс, Урсулу Ле Гуин, Дэймона Найта, Кейт Вильгельм, Майкла Бишопа, Брайана Олдисса, Нэнси Кресс, Майкла Муркока. А также Теодора Старджона, Кларка Эштона Смита и Фредерика Брауна, ныне покойных, но отнюдь не забытых. Ещё один фантаст, которым я весьма восхищен, – Р. А. Лафферти, пишущий нечто крайне странное, трудноописуемое (история Святого Брендана из «Покоя» – моя версия истории самого Лафферти), на старости лет умудрившийся породить вокруг себя целый культ, но, на мой взгляд, автор весьма и весьма недооценённый. Среди нефантастов мне больше всех нравятся Набоков («Бледный огонь» – книга подлинно изумительная) и Борхес. Один из моих любимых романов – «Всемирная бейсбольная ассоциация» Роберта Кувера. Ещё я очень люблю роман «Смоляной малыш» Джерома Черана, писателя, о котором не знаю более ничего. Конечно же, нравятся мне и многие, очень многие из писателей прежних времён: Пруст, Диккенс, Э. М. Форстер (только-только начал его читать), Честертон, о котором я уже упоминал, Джордж Макдональд, По с Лавкрафтом (Лавкрафта обычно относят к фантастам, но, на мой взгляд, в действительности он – достойный преемник Эдгара По). Ещё я прочёл многое из Артура Конана Дойла, а на Киплинге, можно сказать, вырос, что и послужило одной из причин воспользоваться строками из его «Рассветного ветра», выбирая эпиграф для «Цитадели Автарха».
Л. М.: Вы выросли в эпоху тех, кто стал свидетелями разработки ядерного оружия и высадки человека на Луну. Похоже, наука и технологии ведут нас в два разных будущих: одно невообразимо ужасно, другое исполнено дивных чудес. Куда приведёт нас путь технологии?
Дж. В.: Путей перед нами открыто куда больше двух. Наше распоряжение технологиями внушает мне и оптимизм, и пессимизм. Да, вы совершенно правы, с их помощью уже создано немало чудесного и немало ужасного. Причина величайшей из экологических катастроф за всю историю планеты тоже кроется в технологиях – в изобретении пластмасс. (Получив шанс вернуться в прошлое и предотвратить единственное из открытий, сделанных человечеством, я воспрепятствовал бы именно их появлению.) С другой стороны, мы вышли в космос, достигли чудесных результатов в науках о живой природе, не говоря уж о кибернетике и совершенствовании роботов. Технология – всё равно что кулак либо пистолет: хороша или плоха в зависимости от того, к чему её применить. Одна беда: мир полон людей, считающих, что от зла можно избавиться, всего-навсего избавившись от пистолета или кулака, бьющего в челюсть.
Л. М.: Но если пистолет палит ядерными боеголовками, а удар в челюсть уничтожит целый народ…
Дж. В.: Я лично не верю, что впереди у нас ядерный холокост. (В противном случае не поселился бы совсем рядом с Чикаго!) Применение ядерного оружия, слишком уж очевидно, не принесёт победы ни одной из сторон, и посему я не думаю, что им воспользуются для ведения войн… по крайней мере, при нынешнем положении дел. Обычно война начинается, когда одна из сторон чувствует за собой способность одержать быструю, неоспоримую победу. Недавнее вторжение Ирака в Иран – классический тому пример, поскольку Ирак считал, будто перейдёт границу и тут же победит. Твёрдо поверивший, будто немцы как нация сильны и чисты, в то время как весь остальной мир слаб и погряз в разврате, Гитлер сумел убедить и себя самого, и великое множество окружающих, что Германия без труда одержит победу в Европе. Каким образом кто-либо в России или США сможет убедить себя, что, применив ядерное оружие, сумеет одержать лёгкую победу того же рода, я лично не вижу. Разумеется, возможен также другой, куда более вероятный, а потому и опасный сценарий: почувствовав себя припёртой к стене, одна из сторон решит, что должна биться немедля, либо со временем будет уничтожена наверняка. Этого сценария я и опасаюсь намного сильнее, чем того, первого.
Л. М.: Хорошо, допустим, ядерной катастрофы мы избежали, однако людям необходимо в корне переосмыслить подход к распоряжению ресурсами, иначе вопрос, в каком направлении будут развиваться технологии, попросту довольно скоро станет чисто академическим. Как только ресурсы иссякнут, все мы окажемся точно в таком же мире, какой описан у вас, в «Книге Нового Солнца».
Дж. В.: Такую возможность я, создавая Урд из «Книги Нового Солнца», держал в уме постоянно. И старался показать, куда приведёт нас в итоге свойственное столь многим «людям с улицы» безалаберное, бездумное отношение к будущему. Похоже, все эти люди уверены, что освоение космоса – затея бредовая («А взаправду нет там для нас ничего полезного!»), что освоение океанского дна – тоже затея бредовая («Да нет там, внизу, ничего ценного!»), что надо попросту, как сейчас, заниматься своим делом и «мыслить здраво». Но что случится, если мы продолжим «мыслить здраво» в том направлении, какое они предлагают? Если продолжим цепляться за старую родину (планету Земля) до последнего, сидеть сиднями, ждать, пока не кончатся деньги с ресурсами? Изображённая мной в «Книге Нового Солнца» Урд и есть мир, пошедший этим путём, мир, где люди оказались настолько ограниченными во взглядах на будущее, что не смогли разглядеть впереди ни единой возможности, кроме лежащей прямо под носом. И, мыслившие практически, приземлённо, попросту продолжали сажать капусту. Что ж, ладно, Господь свидетель, в сажании капусты нет ничего дурного, но если игнорировать любые возможности, любые перспективы, кроме ближайшего урожая, сам не заметишь, как окажешься в мире, очень похожем на Урд, среди выработанных рудников и истощённых полей. Возможно, стране ещё предстоит долгий период относительного покоя, мира, стабильности, но это период постепенного разложения. Медленной гибели. Я держу тропических рыбок и помню повальное увлечение аквариумистов попытками поддерживать в аквариумах идеально сбалансированную среду: для проверки эффективности методов ёмкости наглухо запечатывали, чтоб поглядеть, как долго протянут рыбки. Порой жизнь в аквариуме продолжалась года по полтора и даже дольше, но в итоге последняя рыбка неизменно гибла, а владельцу оставалось только любоваться аквариумом, полным стухшей зелёной воды. Таким аквариумом, наполненным стухшей зелёной водой, и сделалась Урд времён Содружества, и то же самое ожидает нас, если мы не научимся смелей смотреть в будущее.