В 1983 г. коммерческие успехи «Книги Нового Солнца» позволили Вулфу оставить редакторскую должность в журнале «Plant Engineering» и целиком посвятить себя литературным трудам. На следующий же год он опубликовал три небольших авторских сборника: «Архипелаг Вулфа», крайне остроумно озаглавленный «Plan[e]t Engineering» (куда вошли и «Книги из “Книги Нового Солнца”») и серию вымышленных биографий под названием «Библиолюди: Двадцать героев, дожидающихся своих книг». Кроме этого, в 1984 г. весьма ограниченным тиражом был издан его роман «Свободный живёт свободно». Всё это укрыла густая тень продолжавшегося успеха «Книги Нового Солнца». В следующем интервью, впервые опубликованном на страницах «Australian Science Fiction Review» за ноябрь 1985 г., Нэнси Кресс и Кельвин Рич, изо всех сил противясь соблазну расспрашивать Вулфа исключительно о его тетралогии, обсуждают с ним куда более широкий круг вопросов, волнующих его как писателя.

Н. К.: Многие читатели, особенно критики, наверняка скажут: если главная ваша забота – жизнь, фантастику и фэнтези следует исключить из общелитературного русла. Что побуждает вас писать фэнтези с научной фантастикой, отдавая им предпочтение перед литературой реалистической, злободневной?

Дж. В.: Я с этими людьми не согласен. Они отчего-то считают эфемерности дня нынешнего чем-то значительным, непреходящим, полагают, что жёлтые автобусы и пожарные краны останутся с нами навеки. Однако на деле значительны и непреходящи только творения человеческого разума (среди каковых автобусы с пожарными кранами – сущие мелочи) и вещный, физический мир. В литературном контексте первое – епархия фэнтези, а второе – научной фантастики. По-моему, реальность нельзя считать чем-то вроде «лезвия ножа» в ткани времени. И, разумеется, всерьёз взявшись за изучение физики, вы обнаружите, что никакого ножевого лезвия во времени на самом деле не существует. Если рассекать, резать время всё тоньше и тоньше, момента, называемого настоящим, просто не станет. Останутся только будущее и прошлое.

Н. К.: Похожие мысли вы высказывали в одной из своих статей о фэнтези: там говорилось, что ландшафт фэнтези – вовсе не ландшафт мифа, но ландшафт будущего. Будьте добры, объясните, как это понимать?

Дж. В.: Ну, я полагаю вполне очевидным, что способности человечества изменять окружающий мир в угодных ему направлениях возрастают день ото дня. Возьмём случай наиочевиднейший: сейчас мы в самом начале биологической революции; примеры тому – клонирование и умение объединять биологический материал двух разных организмов. Под «разными» – и это уточнение отнюдь не излишне – я имею в виду организмы с разной видовой принадлежностью. Развив умение воплощать мир наших грёз в реальность далее, мы сотворим волшебного летающего коня из «Тысячи и одной ночи». И ещё в нашем веке (а в первой половине следующего столетия уж точно) увидим живых единорогов, поскольку людям единороги нравятся, а создавать их, как только генная инженерия до этого дорастёт, станет проще простого. Начинаем с коня, добавляем пару-другую модификаций – и вот вам, пожалуйста, мифический единорог. А хочешь – вот тебе и сатир либо фавн из древних мифов. На этом у меня построена пара рассказов – например, «Женщина, которая любила кентавра Фола» [и «Женщина, которую любил единорог» – П. Р.]. Но если даже вы прирастите человеческую голову к конскому туловищу и решите вопрос с питанием сотворённого существа, всю жизнь держать его на кухне, будто кошку, у вас не получится: со временем оно вырвется на свободу. А может статься, кентавр окажется куда лучшим человеком, чем вы, и вы обнаружите, что не можете до бесконечности держать его взаперти, и это далеко не все связанные с генной инженерией проблемы, с которыми людям придётся когда-нибудь разбираться. В частности, разумеется, с проблемами куда более опасными – например, с созданием новых инфекционных болезней.

К. Р.: Как по-вашему, быть может, это и есть одна из причин тому, что некоторые читатели, некоторые из моих студентов обвиняют научную фантастику и фэнтези в чрезмерных самоповторениях? Они ведь постоянно твердят, что вы раз за разом используете те же материалы и те же темы, а я твержу им в ответ: оценивайте вариации!

Дж. В.: Да, на мой взгляд, повторяемость в них наблюдается нередко, однако определённые механизмы применяются в научной фантастике просто постольку, поскольку без них никуда: вот, например, идея межпланетных и межзвёздных путешествий позволила написать уйму произведений, которые не смогли бы появиться на свет, если б у автора не нашлось хоть какого-нибудь способа забросить героев на иную планету. В этом смысле НФ – да, повторяется, но я не думаю, что сейчас так уж много пишут именно о межзвёздных путешествиях самих по себе.

Н. К.: Та же самая повторяемость проявляется и в фэнтези. Сейчас я думаю о вашей «Книге Нового Солнца» – о том, как в ней используются традиционные для фэнтези мотивы. Такое чувство, будто вы целенаправленно воздаёте должное жанру. Тут и полученный в подарок драгоценный, надёжный меч, напоминающий Эскалибур, и наделённый таинственной силой самоцвет под названием «Коготь Миротворца», заставляющий сразу же вспомнить о толкиновском Кольце. Всё это сделано намеренно, в качестве дани канонам?

Дж. В.: В некотором смысле, да. Однако прежде всего я ставил перед собою задачу показать, как нечто подобное может произойти, а во-вторых, какой эффект может возыметь в действительности обретение подобного меча, подобного самоцвета, либо реликвии. На самом деле Коготь Миротворца и есть реликвия, а около половины обозревателей, читавших мою книгу, сочли «Терминус Эст» волшебным мечом, но нет, ничего подобного. «Терминус Эст» – просто невероятно древний, драгоценный меч весьма искусной работы.

Н. К.: Вы не раз по самым различным поводам признавались, что до смерти боитесь академических исследований вашего творчества, того самого, что мы старательно обходим по краешку в сегодняшнем разговоре о «Книге Нового Солнца». Отчего же?

Дж. В.: Я полагаю, студенты склонны проникаться антипатией к тому, что их заставляют читать на занятиях, и очень, очень не хотел бы увидеть, как научная фантастика и фэнтези, лишённые клейма скверных, едва ли не преступных жанров, обретут этакую академическую благопристойность, поскольку, на мой взгляд, чуть только это произойдёт, многие наверняка скажут: «А, скукотища, не желаю я их читать». Вот я читал дешёвые «бульварные» журнальчики, когда увлекавшимся ими ребятам зачастую приходилось читать их под одеялом, с фонариком. Почему? Потому что родители запрещали чтение «этой макулатуры» настрого, а в результате мальчишек только ещё сильнее тянуло к ней.

Н. К.: Таким образом, вы возражаете против научного анализа вашего творчества скорее из-за воздействия, которое он окажет на читателей, чем на вас как писателя. А не досаждают ли вам критики и обозреватели, отзывающиеся о ваших произведениях нелестно? Не считаете ли вы, что в неких кругах отзывы критиков влияют на творчество авторов?

Дж. В.: Думаю, с некоторыми из авторов так и выходит, но сам я себя к таковым не отношу. Если писатель настолько зависит от мнения критиков, особенно критиков из академической среды, по-моему, ему следует попросту прекратить чтение критических статей. Лично я не вижу в них никакой пользы. Да, прочитав нелестный обзор или статью критика, разносящего моё произведение в пух и прах, я здорово падаю духом, но ненадолго, от силы минут на сорок пять. А есть ведь люди, которых вещи подобного сорта выбивают из колеи на годы!

Н. К.: Отчего же «особенно критиков из академической среды»? Отчего вы к ним особенно строги?

Дж. В.: На мой взгляд, критики-литературоведы гораздо дальше от общих, народных вкусов, чем газетные обозреватели. Во-вторых, писатели, принимающие всерьёз критику вообще, склонны воспринимать их гораздо серьёзнее, а почему? Литературоведы умеют выражаться сногсшибательными словесами, ссылаться на творчество Джеймса Джойса и ещё Бог знает на что. Всё это весьма, весьма впечатляюще, но если подобная критика деструктивна, на неё не следует обращать внимания. Это же всё равно что биться головой о стену.

Н. К.: Считаете ли вы, что поклонники научной фантастики отличаются от читателей, предпочитающих классическую беллетристику?

Дж. В.: Да. Думаю, да.

Н. К.: Чем же именно?

Дж. В.: Так и знал, что спросите. Надо было ответить «нет».

Н. К.: Ну извините.

Дж. В.: Так вот, от общей массы они отличаются очень. Начать с того, что поклонники научной фантастики, по-моему, гораздо понятливее. Умнее. Тут надо заметить, что под поклонниками «классической беллетристики» я имею в виду вовсе не тех, кто читает Шекспира и Данте. Я говорю о людях, читающих что-нибудь вроде «Бастарда» Джона Джейкса. На мой взгляд, поклонники научной фантастики куда меньше пугаются новых идей, охотно бегут от сиюминутной действительности, тогда как читающие классическую беллетристику откровенно боятся разлуки со «здесь и сейчас».

Н. К.: Однако же множество произведений классической беллетристики – например, те же любовные романы от «Harlequin Enterprises» – литература куда более эскапистская, чем НФ, поскольку гораздо меньше связаны с какой-либо реальностью вообще.

Дж. В.: Да, я с этим согласен, но оцените разницу. Это бегство от действительности не пугает, какие бы там ни описывались приключения. По-моему, те, кто читает научную фантастику либо фэнтези, ищут своего рода приключений, а те, кто читает романы от «Harlequin», ищут своего рода рай.

Н. К.: И приключения, конечно же, могут быть не просто телесными – интеллектуальными!

Дж. В.: О, разумеется, разумеется! В идеале необходимо и то и другое. И интеллектуальный, либо духовный компонент, и компонент физический.

Н. К.: Из всего вами сказанного, да и из «Книги Нового Солнца» следует, что вы не проводите отчётливой границы между научной фантастикой и фэнтези.

Дж. В.: Ваша правда, не провожу, и, мало этого, не вижу, каким образом их отчётливо разграничить. По сути, речь-то тут всего-навсего о книгоиздательских категориях – на какой из стеллажей отправить эту книгу, а на какой ту. Научная фантастика всегда до определённой степени фэнтези. Если я, скажем, пущусь в экстраполяции, начну предугадывать, какой окажется наука следующего пятидесятилетия, мои экстраполяции – уже фантазия сами по себе: делать вид, будто считаешь их стопроцентно верными, значит изрядно кривить душой. Верными на сто процентов они не окажутся ни за что, хотя несколько потрясающих попаданий в точку возможны вполне. На мой взгляд, единороги, помещённые в наш мир, а не в мир средневекового прошлого, – научная фантастика чистой воды, и… сами видите, спорить на эту тему можно до бесконечности. Если кто-либо в девятнадцатом столетии писал книги о роботах или механических людях – а таких было написано не одна и не две, – роботы, как правило, изображались заводными, наподобие часовых механизмов. В то время всякий, считавший подобные вещи невозможными в принципе, воспринимал эти книги как сказки. Как фэнтези. Ну а мы, вспоминающие механических людей прошлого, можем видеть, что роботы, мобильные роботы – дело вполне возможное, будь то промышленные машины, электронные игрушки Диснея или ещё что-то этакое. Посему для нас они – научная фантастика. Но разве минувшая сотня или две сотни лет способны изменить жанр книги? Нет, всё зависит исключительно от предубеждений, с которыми её воспринимаем мы.

Н. К.: Так вот отчего в «Книге Нового Солнца» наука так часто, порой прямо в одном и том же абзаце, переплетается с магией – либо явлениями, ею кажущимися! Таким образом вы выражаете собственную позицию в отношении науки и магии.

Дж. В.: Именно. Если вы считаете, что не знаете, как работает радио – а большинству ведь, как оно работает, неизвестно, все они только думают, будто разбираются в вопросе, поскольку знакомы с радио всю жизнь, – радиоприёмник становится для вас волшебным устройством. Ларчик, говорящий с вами на разные голоса… чем не фэнтезийный артефакт? Ну а если вы знающий радиолюбитель, способный самостоятельно собрать приёмник из набора деталей, приобретённых в «Тэнди», перед вами уже аппарат из НФ.

К. Р.: Именно этим ваша книга, среди прочего, и поразила меня с самого начала. Восхищаюсь писателем, не боящимся браться за такие трудные задачи… по-моему, это ещё одно из ваших достижений!

Н. К.: Севериан не внушал мне антипатии даже в самом начале, а прочитав до конца три первых тома, я задалась вопросом, отчего же не нахожу палача отталкивающим, и решила: наверное, отчасти потому, что вы начали с его детства. Показали мне, как окружающий мир влияет на его образ мыслей, на отношение к тем или иным явлениям, свойственное ему изначально. Начни вы с описания исполняемой им казни, возможно, я отнеслась бы к нему иначе, но к такому, как есть, антипатии не испытывала никакой.

Дж. В.: Некоторые попросту бросали читать первую книгу, одолев около сотни страниц, поскольку главный герой – палач, а для них это невыносимо. Не могут они с этим смириться, а может быть, не хотят.

К. Р.: Ну описания палача действительно без определённой выдержки, стойкости духа не одолеть.

Н. К.: Рукописи первого тома вы к публикации не предлагали, пока не закончили всех четырёх томов, верно?

Дж. В.: На тот момент все они были завершены во второй редакции. Вначале я закончил первую редакцию тетралогии, затем вторую редакцию каждого из четырёх томов, и только после этого взялся за окончательные редакции первой книги.

Н. К.: И, таким образом, ещё до публикации первого тома точно знали, чем всё закончится и что из этого выйдет.

Дж. В.: Ещё бы.

Н. К.: Помнится, как-то раз вы признались, что не можете писать, не видя концовки в самом начале.

Дж. В.: По-моему, без этого начинать просто глупо. Я думаю так: вот мы стараемся изобразить на бумаге ход собственной мысли. Любая история должна с самого начала подсказывать, чем кончится дело. Когда же дело доходит до концовки, читатель должен сказать, во-первых: «Да, я не понимал, к чему всё идёт, однако шло всё именно к этому», а во-вторых: «Не понимаю, как писатель мог написать нечто подобное, не зная концовки заранее».

Н. К.: Допустим, история у вас в голове сложилась. Каков дальнейший порядок работы? Нужен ли долгий период проращивания её из семени, прежде чем вы начнёте излагать ход собственной мысли на бумаге?

Дж. В.: Да. Думаю, да. В основе своей «период проращивания» состоит из соединения… из состыковки между собою ряда идей. Идей у меня в голове обычно болтается множество: что, если б такой-то и такой-то герой существовал в действительности, что, если б в действительности существовали такие-то и такие-то места… Думаешь над этим, думаешь, и рано или поздно всё… вернее сказать, ряд подобных идей – щёлк! – становятся по местам. Становятся, а я говорю: «Ух ты, если с этим героем, да в таком вот месте, произойдёт то-то, дальше, естественно, выйдет так-то и так-то»… и вот тогда уже вижу историю, понимаю в основных, в общих чертах, с чего её следует начать, куда направить и чем закончить. Но без фальстартов тут, конечно же, не обходится.

К. Р.: То есть начинается у вас всё с «что, если»?

Дж. В.: Можно сказать и так.

К. Р.: Однако откуда же берутся эти «что, если»? Имеется ли у «что, если» тех разновидностей, которые вы начинаете состыковывать воедино, какой-то определённый генезис?

Н. К.: Другими словами, старое доброе: «Где вы берёте идеи»?

Дж. В.: Да…

К. Р.: Нет ли у вас чего-то вроде непременного комплекса упражнений, установленного порядка подобной работы? Читая курс «Фэнтези и любовный роман», я заставляю студентов работать над собственными «что, если», и некоторым из них никак не удаётся даже начать. Поэтому мне и пришло в голову: может, у вас какие-то определённые методы, упражнения есть?

Дж. В.: Подобные упражнения, а называются они мозговым штурмом, я проделывал бессчётное множество раз – выдумывал всевозможные истории, заключая каждую в одно предложение. Могу сесть с блокнотом и за полчаса навыдумывать себе столько работы, сколько не переделаю и за два года. Вот вы можете сказать, что произойдёт, если урод из ярмарочного паноптикума действительно окажется тем, кого должен изображать? Допустим, русалка. Изобразить её, имея определённым образом искалеченные ноги и так далее, вполне возможно. Но что, если одна из уродов, русалка, окажется настоящей русалкой? Поймёт ли это она сама? Поймут ли остальные? Если поймут, каким образом? Чем всё это обернётся в результате, и так далее и так далее?

Н. К.: В какой же истории воплотилась эта идея?

Дж. В.: О, ни в какой. Этой истории я ещё не написал. Просто выдумал нечто с ходу, специально для вас, чтоб показать вам, как это делается.

К. Р.: А завершив мозговой штурм, вы возвращаетесь к началу и выбираете из выдуманного самые плодотворные идеи.

Дж. В.: Да, случается.

Н. К.: Раз уж речь зашла об упражнениях. Прежде нам часто доводилось сталкиваться с писателями, имевшими (и высказывавшими) весьма невысокое мнение о литературных семинарах и о любых курсах литературного мастерства вообще. Они утверждали: единственный способ научиться писать – это писать. Что думаете о курсах литературного мастерства вы?

Дж. В.: Совершенно верно, единственный способ, которым можно научиться писать, – это писать. А единственный способ научиться плаванию – плавать, а единственный способ освоить игру на скрипке – играть на скрипке. Однако на курсах литературного мастерства учащиеся, среди всего прочего, именно пишут и, благодаря кое-каким немедленным замечаниям и комментариям (надеюсь, от действительно сведущих, неравнодушных людей), могут развиваться гораздо быстрее, чем отправляя любительские рассказы в какой-нибудь из журналов и полтора месяца спустя получая по почте стандартное извещение об отказе. Таким манером учился писать я сам, и заняло это около семи лет. По-моему, на освоение писательского ремесла вовсе не обязательно тратить целых семь лет.

Н. К.: То есть назначение курсов литературного мастерства – развивать в первую очередь критическое, не обязательно творческое мышление?

Дж. В.: Нет, совершенно наоборот. Их назначение – оттачивать творческое, а не критическое мышление. Но, если прислушиваться к отзывам, творческое мышление развивается неизбежно. По-моему, к этому нам главным образом и нужно стремиться. Допустим, люди говорят: «Нет, липа всё это, пустышка, не верю, нужны подробности, характерные черты». В следующий раз, попытавшись писать подробнее, ярче, учащийся станет мыслить более творчески, поскольку ему придётся что-то создавать. Не сможет он больше просто сказать: «В дверь входят трое». Кто эти трое? Зачем пожаловали? А люди говорят: «Скучно. Хочу, чтоб интереснее было. Хочу, чтоб энергии больше». Всё это и стимулирует творческий подход. А изучая одну только критику, высиживая многочасовые курсы, разбирая по косточкам произведения классиков одно за другим, учащийся не освоит ничего, кроме критики, и тогда на нём как на писателе можно ставить крест. Поскольку он сразу видит, что пишет очень и очень скверно, но не видит ни единого способа исправить дело к лучшему.

Н. К.: Итак, учитывая всё сказанное, что бы вы посоветовали талантливой молодёжи, стремящейся стать писателями-фантастами?

Дж. В.: Прежде всего расширять кругозор. Как можно больше читать. По-моему, большинство студентов читает гораздо меньше, чем следовало бы.

Н. К.: И не только фантастику?

Дж. В.: Нет, шире, намного шире, но с особым упором на материал, с которым они собираются работать. А во-вторых, как вы и сказали, писать. Беда многих талантливых «писателей», с которыми я работал, в том, что они не пишут почти ничего. Таланта-то им хватает, и ещё как; работа их, когда они за неё берутся, весьма, весьма недурна, но пишут они хорошо если по два рассказа в год, а это – путь тупиковый. Путь в никуда.