После успеха «Тени палача» остальные тома «Книги Нового Солнца» снискали дополнительные похвалы. В 1981 г. «Коготь Миротворца» принёс Вулфу вторую «Небьюлу», а в 1982 г. «Locus» удостоил этот роман собственной премии, как лучший роман в жанре фэнтези. В 1983 г. «Меч ликтора» получил Британскую премию фэнтези в номинации «Лучший роман», а в 1984 г. была удостоена Мемориальной премии Джона Кэмпбелла «Цитадель Автарха». Интервью Роберта Фрейзера из «Thrust: Science Fiction in Review» (зима – весна 1983 г.) следует за публикацией «Цитадели Автарха», и здесь игривость, проявленная Вулфом в интервью с Холл, поднимается на новую высоту.

С Джином Вулфом я познакомился в вестибюле, в Ватерлоо, штат Айова, в 1978 г. Он живо увёл меня с довольно скучного, чопорного празднества Ассоциации исследователей научной фантастики, где я не знал ни души, и завязал со мною беседу, развеявшую поэзию в прах. Первоначальное моё впечатление о Вулфе не претерпело существенных изменений и по сей день. Человек дружелюбный, отзывчивый, он наделён изрядным чувством юмора, тонким, и в то же время заставляющим задуматься. На вопросы склонен отвечать коротко, точно, не сыпля подолгу пустопорожними фразами. По счастью, при этом он ещё и весьма терпелив.

Р. Ф.: Начнём, подбросив в огонь чуточку сала. Считаете ли вы рынок научной фантастики своей основной литературной нишей?

Дж. В.: По-моему, я понимаю, что здесь имеется в виду под «рынком» и «нишей». По-моему, вы хотите спросить, считаю ли я, Джин Вулф, себя прежде всего автором, пишущим научную фантастику, не так ли?

Р. Ф.: Чувствую себя точно в волшебной петле времени! Похоже, вы собираетесь задавать вопросы, прежде чем ответите на мои. Что ж, мой ответ: да. Теперь очередь за вами.

Дж. В.: Более-менее, если под научной фантастикой имеется в виду не только собственно НФ, но и фэнтези, и фантастика предположений, и всё прочее – другими словами, фантастика в самом широком смысле этого слова. Другой вопрос – настоящий вопрос, который я задаю себе по сию пору – вот в чём: хочется ли мне оставаться там, где я есть? Если под нишей имеется в виду «постоянное логово»… не знаю. Мне, честно говоря, не хотелось бы, чтоб все мои произведения относились к НФ и продавались только на соответствующем рынке, поскольку я не считаю НФ их все.

Р. Ф.: Попробуем взяться за дело прямолинейнее. По моим прикидкам, писать вы начали в возрасте этак под тридцать.

Дж. В.: Ребёнком я часто болел, и мать читала мне вслух. Позже я много читал сам. А вскоре после того, как окончил школу, почувствовал, что могу писать. Отчего? Сам не знаю. В 1956-м, после того как мы с Розмари поженились, нам потребовались деньги на мебель, и я решил: попробую-ка писать, вдруг да сумею заработать что-нибудь на стороне. Так до сих пор и пишу.

Р. Ф.: По-моему, это не ответ.

Дж. В.: «Этак под тридцать» мне было в 1965-м, когда меня впервые опубликовали, так сказать, на профессиональном уровне. До этого меня печатали в юмористическом журнале колледжа ещё в 1950-м, то есть в девятнадцать лет, а пробовать писать профессионально я начал в ноябре или в декабре 1956-го, уже в двадцать пять. Объяснить, какими долгими оказались эти девять лет… нет, так просто, не прожив их самому, этого не понять.

Р. Ф.: Для каждого писателя рано или поздно наступает день, когда он, глядя на последний чек, или на отчёт о продажах, осознаёт, что литература может стать его основным, единственным занятием. В какой момент это произошло с Джином Вулфом?

Дж. В.: Наверное, когда я продал «Покой».

Р. Ф.: И как? Ещё не подумываете уйти на вольные хлеба окончательно?

Дж. В.: Случается время от времени. Несомненно, рано или поздно я так и поступлю, но сейчас у меня сын учится в колледже, а другой – в старших классах. Разумеется, если вдруг завтра утром с работы вылечу, сяду писать завтра же после обеда.

Р. Ф.: Есть ли у вас любимый из сборников собственной короткой прозы?

Дж. В.: Может, это и глупо, но нет. Нет. В оба вошли по нескольку из моих лучших рассказов, а некоторые из лучших – к примеру, «Детектив в сновидениях» и «Уэствинд» – не вошли ни в один. Однако читателям и читательницам я бы посоветовал непременно, если представится случай, приобрести «Книгу дней». Похоже, сейчас её ужасно трудно достать.

Р. Ф.: А есть ли у вас любимый среди недавних рассказов?

Дж. В.: Да, «Детектив в сновидениях», который я только что упоминал. А ещё «Уголовное разбирательство», похоже, кроме меня, не нравящееся никому, и «Сказка о боге и его Человеке».

Р. Ф.: Кое-что из ваших ранних вещиц купили журналы «Sir» и «Mike Shane’s Mystery Magazine». После этого вы и начали сознательно специализироваться на научной фантастике?

Дж. В.: Нет. Придумав нечто, понравившееся самому, я писал рассказ и отправлял его всем, кто, на мой взгляд, мог бы его принять. Потратил зря кучу времени, не говоря уж о деньгах на почтовые расходы, посылая НФ, фэнтези и детективы в журналы наподобие «Harper’s Magazine».

Р. Ф.: Находите ли вы, что навыки, развитые в то время, применимы и к прозе более крупных форм?

Дж. В.: Да, умение писать рассказы применимо и для романов. Как написал однажды Джек Вудфорд, рассказ – история короткая, а роман – длинная. Что требуется для работы над разными объёмами – рассказами, повестями, романами и так далее, – так это чувство пространства каждой формы. Насколько я знаю, это чувство можно только развить, работая, либо стараясь работать с варьирующимися объёмами. Однако автор, пишущий рассказы, способен, так сказать «выдурить», сляпать роман, заранее распланировав его поэпизодно, написав эпизоды, а после связав их вместе. Конечно, роман получится эпизодическим, но некоторые из эпизодических романов очень даже хороши… примеры вы, думаю, без труда отыщете сами.

Р. Ф.: По-моему, замечательным примером будет «Буллет-Парк» Чивера, однако давайте сосредоточимся на ваших рассказах. Очевидно, годы с 1969-го по 1971-й оказались для вас очень неплохи. Что в вашем стиле изменилось за это время?

Дж. В.: Подозреваю, упомянув шестьдесят девятый, семидесятый и семьдесят первый, вы имели в виду работы, опубликованные, а не написанные за эти годы. Посему, точности ради, позвольте мне перечислить некоторые из нужных рассказов: таким образом, мы оба будем более-менее понимать, о чём у нас разговор. Так-так, посмотрим… «Пол и домик на дереве», «Воспоминания о грядущем», «Loco Parentis», «Ипомея», «Как к нам вернулся кнут», «УЖОСы войны», «Айбем», «Остров доктора Смерти и другие рассказы», «Зловещее авто»… Что ещё? «Против эскадрильи Лафайета», «Рассказ Робота», «Метод Пакерхауза», «Соня, Крейн Вессельман и Китти», «О реле и розах»… А также «Ты, кровоблещущий», «Марионетки», «Король под горой», «Малость Станиславского в малобюджетном кино»… Очевидно, смесь крайне пёстрая. За эти три года появились на свет некоторые из лучших моих рассказов, наподобие «Острова доктора Смерти и других рассказов», а также множество худших (к примеру, «Король под горой» и «Ты, кровоблещущий»). Очевидно (опять-таки), что я учился по ходу дела, однако ещё не осознал разницы между хорошим рассказом и удачной идеей, которую можно воплотить в литературном произведении и, может статься, продать. Сильнее всего в этих рассказах меня поражает, насколько все они коротки. Рискну утверждать, что среди них не найдётся ни одного длиннее десяти тысяч слов. В лучшем из них, «Острове доктора Смерти и других рассказах», семь тысяч слов. В лучшем после него, в «Марионетках» – две тысячи двести. Как видите, в то время я постигал, нащупывал рамки короткой прозы. Проводя параллель с фотографией, рассказы – это отдельные кадрики, тогда как повести и романы – полноценные фильмы.

Р. Ф.: Что из прочитанного в прошлом, какие ещё стимулы вылились в создание «Острова доктора Смерти и других рассказов»?

Дж. В.: Из прочитанного для «Острова доктора Смерти и других рассказов» мне вспоминается только Уэллс и гора макулатуры – причём читалось всё это за годы до его появления.

Р. Ф.: А какие идеи по поводу персонажей, сюжета и так далее, соединившись, сложились в «Смерть доктора Острова»?

Дж. В.: Джо Хенсли в шутку предложил написать рассказ под таким названием, после того как «Остров доктора Смерти и другие рассказы» проиграл голосование за «Небьюлу» пункту «Не присуждать». Обменявшись теориями по поводу основообразующих сценариев, содержащих нужные мне в данный момент смыслы, с Кейт Вильгельм, я решил, воспользовавшись советом Джо (и тем самым поразив его до глубины души), вывернуть сценарий прежнего рассказа наизнанку. Был у меня замечательный, просто чудо, какой замечательный мальчик, значит, теперь нужен мальчишка дурной, гадкий – отсюда и Такки/Николас. Был доктор, кажущийся со стороны злодеем, значит, теперь нужен настоящий злодей, кажущийся со стороны добряком, – отсюда и доктор Смерть / доктор Остров. Был настоящий, несколько мрачноватый остров у Атлантического побережья, значит, теперь нужен искусственный остров на искусственной планете – отсюда остров Колонистов / остров Доктора… и так далее и тому подобное. Мне только что довелось прочесть в «Scientific American» статью о расщеплении мозга. Занудство невероятное, хотя, насколько я понимаю, дальнейшие исследования обещают показать, что в действительности настолько хрупки разумом лишь правши. Мы, леволапые, остаёмся куда более нормальными даже с рассечённым надвое мозгом.

Р. Ф.: Ну а «Доктор острова Смерти»? Это также извращение материала, использованного в двух предыдущих «Смертях»?

Дж. В.: Естественно, отчего он и писался с таким трудом. Время от времени мне предлагают новые вариации названия «Острова доктора Смерти»: «Остров смертельного доктора», «Доктор смертельного острова» и так далее. Однако первый я сделал, поменяв полярность элементов сюжета второго, а после, в «Докторе острова Смерти», сменил полярность элементов двух предыдущих. Выходит, чтоб написать четвёртый рассказ, которым я останусь доволен, придётся сменить полярность всех трёх… а с этим мне вряд ли удастся справиться, да и конечный результат уж точно не будет стоить затраченных сил и времени.

Р. Ф.: Кто первым из редакторов поверил в те ваши ранние рассказы?

Дж. В.: Первым, причём задолго до кого-либо другого, поверил в них Дэймон Найт, известный вам по «Clarion». Позже к нему присоединились Виктория Шохет и Дэвид Г. Хартвелл. Дэймон мне очень нравился всегда и нравится до сих пор. Но в то же время пугает и раздражает. Пугает, поскольку он подлинно человек блестящего ума, причём терпеть не может дураков – его бы воля, подозреваю, погнал бы их всех строем в пропасть, а мне выставлять себя дураком случается не так уж редко. Раздражает же постоянными предложениями заменить одно слово другим, не объясняя причин, и ещё манерой не отвечать на задаваемые в письмах вопросы. Рабочие отношения у нас сложились, можно сказать, вдохновенные, но натянутые, но как писатель я обязан Дэймону гораздо большим, чем кому-либо другому, кроме, пожалуй, матери. Если позволит, при первой же возможности поработаю с ним опять.

Р. Ф.: Дэймон утверждает, что повесть как литературный жанр на грани смерти, и я, как это ни прискорбно, полностью с ним согласен. Считаете ли вы, автор таких вещей, как «Смерти», и «Пятая голова Цербера», и «Форлесен», и «Чудеса электрослепоты», и «Семь американских ночей», что повести ещё стоит писать?

Дж. В.: Думаю, Дэймон полагает, что повесть утрачивает коммерческий потенциал, ну а с художественной точки зрения, разумеется, вполне жизнеспособна. Коммерческое увядание повести – случай особый, непосредственно связанный со смертью журнальной беллетристики. Да, разумеется, мне нравится писать повести, и почти всем прочим писателям, по-моему, тоже. А вот читатели, похоже, как правило, предпочитают совсем короткие рассказы либо полновесные, очень толстые книги. Подозреваю, журнальная повесть – в немалой степени достигнутый редакторами компромисс между писателями, требующими принимать к публикации произведения подлиннее, и читателями, требующими рассказиков покороче.

Р. Ф.: Кто предложил дополнить «Пятую голову Цербера» ещё двумя оригинальными, но тематически связанными с ней повестями?

Дж. В.: Норберт Слепьян. В то время он был редактором в «Scribner».

Р. Ф.: Считаете ли вы это концептуальным успехом?

Дж. В.: Да.

Р. Ф.: А как насчёт «Дьявола в лесу»? Для юношеской литературы настолько нетрадиционно, что… должно быть, в «Follett» долго раздумывали, куда её отнести!

Дж. В.: Ну вот, опять заколдованный круг… Если вы полагаете, что отнести её к книгам для юношества оказалось непросто, так – чёрта с два. Любая книга с главным героем, не доросшим до права голосовать, записывается в юношеские, можно сказать, автоматически. Поверьте, в «Follett» поняли, что перед ними, как только её увидели. Вы «Гекльберри Финна» читали? Так её девятеро из десяти называют юношеской, если не детской. Буду ли ещё писать в подобном ключе? Даже не знаю. Сейчас у меня в работе детективчик с девочкой-подростком в качестве главной героини, однако действие происходит в современной Америке.

Р. Ф.: Попробуете ли вы снова написать нечто юмористическое, наподобие того попавшего в номинационные списки рассказа, «Как я проиграл Вторую мировую войну»?

Дж. В.: Юмористической своей стороне я не позволяю целиком проявляться в творчестве никогда. Поскольку на опыте убедился, что мой юмор обыкновенно встречают со страхом и отвращением. Подозреваю, есть и другие направления, к которым я обращаюсь нехотя. Одно из таких – литературные очерки. Вот эти не продаются вообще, пока писатель не достигнет высот, с которых сможет не мытьём так катаньем уломать издателя на выпуск сборника.

Р. Ф.: Ещё одним видным вашим произведением стал «Герой как вервольф». Что побудило вас написать рассказ, благожелательный по отношению к кровожадному душегубу и людоеду?

Дж. В.: Том Диш, рецензируя этот рассказ, обратил внимание на отсутствие в слове «werewolf» из моего названия конечной E. Работая над рассказом, я этого не сознавал, но, полагаю, он прав. «Werwolf» – также вполне верное, пусть и устаревшее написание, и я им воспользовался, дабы подчеркнуть, что «werewolf» означает «человек-волк». Вспомните: «вергельд» – это вира, цена человеческой жизни. Вспомните также имя главного героя «Покоя»: зовут его Олден Деннис Вир. Видите ли, я всю жизнь сознавал, что не являюсь человеком типичным, одним из простых людей, и время от времени пробую рассказать что-либо с собственной, с иной точки зрения. Севериан, если уж на то пошло – вовсе палач!

Р. Ф.: В этом рассказе есть момент с внезапно заговорившим трупом, что и подтолкнуло Терри Карра в предисловии к ежегодной «Лучшее из…» припомнить анекдот о вашей способности удивить читателя.

Дж. В.: Мне хотелось показать, что раса жертв – в действительности сверхлюди. Именно это обстоятельство и превратило Пола в героя: ведь тигр-людоед, должно быть, тоже считается героем среди собратьев, тигров. Сделать это следовало как можно раньше, в самом начале рассказа, а что может быть более «сверхчеловеческим», чем способность пусть временно, ненадолго, воскресать из мёртвых? Именно таким образом, из материала самого повествования, и вырастает самое удивительное, чудесное, если автор готов отвечать за выбранный материал в полной мере.

Р. Ф.: Кстати, материал «Покоя» показался мне свежим, весьма необычным… не автобиографичен ли он?

Дж. В.: Отчасти, но не особенно. Отец мой родом из Логана, штат Огайо. Мальчишкой я несколько раз ездил туда, и порой довольно-таки надолго, а однажды прожил там около года. Воспоминания об этом много чем помогли мне в работе над «фоном», но это, пожалуй, и всё.

Р. Ф.: Такое ощущение, будто «Покой» рассказывает нам некий сид, упомянутый на последних страницах книги. Некое бессмертное существо, живущее, постоянно возрождаясь к жизни. Что именно происходит там с Олденом Виром?

Дж. В.: Вир мёртв. Мёртв, и дух его заново переживает его жизнь, путая её с домом, построенным Виром в последние её годы. Вспомните: в конце книги мисс Болд просит о разрешении посадить дерево на его могиле. Падение этого дерева в самом начале, согласно старинному суеверию, освобождает дух Вира.

Р. Ф.: Вопрос из области спонтанных ассоциаций: что первым делом приходит вам в голову при упоминании «Операции “Арес”»?

Дж. В.: «Хохот в ночи», моё собственное название для этой книги. От продажи до выхода «Операции “Арес”» в свет прошло три года, а её издания почти никто не заметил. На мой взгляд, работа так себе, ученическая, примерно на уровне средненьких книжек в мягких обложках.

Р. Ф.: А есть ли у нас ещё место для оригинальных романов ученического уровня в мягких обложках?

Дж. В.: Я наблюдаю скромное, но явное увеличение рынка. Романы ужасов идут под горку, юмористическое и научное фэнтези на подъёме… а, впрочем, для хорошей книги, в каком она ни будь жанре, место найдётся всегда.

Р. Ф.: Видите ли вы не раскрытый по сию пору потенциал в области научного фэнтези?

Дж. В.: Разумеется. Научное фэнтези сейчас примерно там же, где пребывала научная фантастика пятьдесят лет назад. Не стану даже гадать, насколько он может оказаться велик.

Р. Ф.: К чему вы относите «Книгу Нового Солнца»? К чистому приключенческому фэнтези или к гибридному, научному? В первом же эпизоде «Тени палача» у вас появляются флайеры и энергетические пистолеты, в «Когте Миротворца» – передача материи на расстояние, а в «Мече ликтора» Агия при посредстве Гефора натравливает на Севериана инопланетных тварей.

Дж. В.: «Книгу Нового Солнца» я отношу к научному фэнтези, под которым понимаю научно-фантастические истории, рассказанные с точки зрения, с привкусом, так сказать, фэнтези. Фэнтезийных элементов – к примеру, магии в фэнтезийном смысле – там нет. Есть путешествия во времени, однако это уже не из фэнтези, а из НФ. Есть гипнотизм, ловкость рук и ещё кое-что, но всё это взято если не из мира науки, то из реального, обыденного мира.

Р. Ф.: В таком случае научное фэнтези обременено необходимостью объяснять всё, кажущееся фантастическим или невозможным. Существуют ли некие тонкие, ненавязчивые методы подобного объяснения, помимо этакой неуклюжей объяснительной опухоли, нароста в конце сюжета?

Дж. В.: Нет, методов на этот случай не существует. Если держаться манеры что-либо объяснять, от этой опухоли – в конце ли, в середине, в начале, где большинство авторов, похоже, предпочитает её помещать – никуда не деться. Тут фокус в том, чтоб разбросать по тексту подсказки, избавляющие от необходимости объяснять, что к чему. Отчего «фокус»? Во-первых, это отнюдь не просто, а во-вторых, кое-кто из читателей всё равно ничего не поймёт. Наверное, к сему можно добавить, что порой без этой опухоли просто не обойтись. Обычно подобное происходит в детективных либо псевдодетективных произведениях, где сюжет разворачивается вокруг того, как некий персонаж расследует что-либо и говорит: «Элементарно, Ватсон…» С научной фантастикой и научным фэнтези такое случается крайне редко, однако ж случается. Взять для примера хотя бы вторую сцену с Доркас и Северианом в «Утином Гнезде» из «Меча ликтора».

Р. Ф.: Допустим, в научном фэнтези есть надобность объяснять или хотя бы намекать на происхождение устройств, кажущихся волшебными, но не следует ли объяснять ещё и происхождение кажущихся таковыми существ – например, альзабо?

Дж. В.: Я отнюдь не уверен, что согласен с первым утверждением, а уж насчёт существ – разумеется, на мой взгляд, происхождение каждого объяснять совсем ни к чему. Альзабо, подобно авернам, завезены с иных планет, совсем как кролики в Австралию с другого континента. Почувствует ли австралийский писатель за собою долг описывать эволюцию кроликов? Вряд ли. На свете множество растений и всевозможной живности, казалось бы, не укладывающейся в общую картину, но тем не менее существующей. Возьмём для примера хоть киви с чилийской араукарией.

Р. Ф.: Есть ли произведения, положившие начало научного фэнтези? Мне приходит на ум только Джек Вэнс.

Дж. В.: Да, и мне тоже первым делом приходит в голову Вэнс, особенно «Умирающая Земля». Однако вспомните великое множество историй о «призраках», где потусторонний элемент в итоге оказывался явлением вполне естественным! Всё это тоже научное фэнтези своего рода. А как вы классифицируете то же «В центре Земли» или любой другой роман о «потерянных расах»?

Р. Ф.: Или какую-нибудь из жюль-верновских историй о кораблекрушениях? Да, вижу: порой стройность концепции важна не только в научной фантастике. Будьте добры, опишите хотя бы некоторые изначальные концепции, из которых сложилась «Книга Нового Солнца».

Дж. В.: Прежде всего, идея палача как главного героя. С неё всё и началось. Далее я принялся размышлять, придумывать для него воистину необычное, плодотворное прошлое, и вскоре пришёл к мысли о мальчишке, выросшем в подземных темницах, на побегушках у палачей, и со временем сделавшемся одним из них. Осознав, что драматическая фигура на драматическом фоне у меня есть, я понял: нравственная неоднозначность её положения обеспечивает простор для самых разных поворотов сюжета. Ко всему этому мне захотелось прибавить некрополь, склепы и разграбление могил.

Р. Ф.: И всё это позволяло невозбранно сдабривать текст множеством архаизмов. Интересный рецепт… есть, с чем поработать. Выдуманные слова там имеются?

Дж. В.: Ни единого. Кое-что взято из латыни, а кое-какие – по большей части названия вымерших животных – образованы от латинских усечением окончаний.

Р. Ф.: В каждый том включена ещё одна уникальная деталь: истории в истории. Какую функцию они выполняют?

Дж. В.: Их так много, что я вряд ли сейчас, с ходу, припомню все. Истории эти регулируют темп… подобные вещи плохо поддаются объяснению, однако крайне важны. В продолжительной истории необходимы интерлюдии, разделяющие кульминационные моменты, причём эти интерлюдии должны быть не скучными и дополнять повествование чем-то стоящим. Они не дают читателю, утомлённому сверх меры знакомым актёрским составом, заскучать… по крайней мере, я на это надеюсь от всей души. Служат разграничителями между действиями, которые следует отделить одно от другого. По-новому освещают мир, где происходит действие. В некоторых случаях раскрывают характер рассказчика. Порой раскрывают характер рассказчика, позволяя мне показать, как их воспринимают со стороны. Порой служат предзнаменованиями. Очевидный пример – пьеса доктора Талоса.

Р. Ф.: Кроме этого, тексты «Книги Нового Солнца» отличаются необычайной ясностью, наглядностью, которые нелегко отыскать в ваших прежних произведениях. Они настолько «визуальны», если это о чём-нибудь говорит…

Дж. В.: Правду сказать, не знаю. Я всякий раз стараюсь подогнать стиль повествования под героя. Возможно, в действительности вы отмечаете прямоту Севериана, не свойственную кому-либо наподобие Пятого или Дена.

Р. Ф.: Конечно, Севериан – не кто иной, как он сам, однако скажите: сознательно ли вы пересмотрели традиции фэнтези, смешав в его характере волшебника с воином-меченосцем?

Дж. В.: Нет. Севериан – отнюдь не волшебник в хоть сколько-нибудь содержательном смысле этого слова. Воин, меченосец, спаситель – возможно… но вместо всего этого лучше сказать просто «герой». И в какой-то мере теург.

Р. Ф.: Выходит, Севериан представляет собой скорее нечто наподобие человека, сующего нос в дела богов, чем мага?

Дж. В.: Нельзя ли подыскать для него место где-то посередине? Что есть теургия? «Божественная работа». Ну а теург – тот, кто «работает» с божеством. Маг подчиняет духов, теург же богов… уговаривает. Допустим, я осную Первый Общенациональный Темпоральный Банк с девизом: «Пользуйтесь вашими деньгами, когда бы они ни потребовались!». То есть, сделав на будущий месяц вклад в сто долларов, вы сможете забрать со счета пятьдесят, когда вам было семнадцать. По-моему, именно это и проделывает Севериан. У него есть счёт в Первом Темпоральном, а у нас с вами нет.

Р. Ф.: Его разговор с ундиной из «Когтя» немало рассказывает о его прошлом и будущем. Очевидно, Севериан способен в какой-то степени управлять невообразимо могучими силами, целенаправленно воздействующими на его жизнь.

Дж. В.: Способен, однако не напрямую. Если угодно, можно сказать, что он управляет ими косвенным образом, поскольку эти силы откликаются на его действия, совершённые в прошлом, более раннем временном цикле – то есть их «нынешние» действия предопределены его прошлыми.

Р. Ф.: Какие эпизоды формируют, очерчивают Севериана примерно тем же образом, как его наблюдения формируют и очерчивают эпизоды книг, а его действия в прошлом – настоящее?

Дж. В.: Прежде всего, встреча с Водалом у края могилы. Беседа с Теклой, в которой она мечтает основать новую секту. Встреча с фальшивой Теклой… то есть на самом деле с клоном Теклы, в Лазурном Доме.

Р. Ф.: Опишите Севериана внешне и изнутри, как если бы он стоял сейчас перед нами.

Дж. В.: В какой момент жизни, вы уточнить не соизволили, а посему я опишу его покидающим Цитадель. Росту в нём – шесть футов и один дюйм, весу – сто семьдесят пять фунтов. Лицом он бледен, глаза темны, тёмные волосы прямы, зубы ровны, без изъянов. Лицо удлинено, довольно костляво, лоб ровен, высок, скулы средней ширины, волевой подбородок. Мускулист, ладони слегка шире, крупнее среднего. Обут он в тяжёлые, высотой по колено, грубо, однако добротно пошитые сапоги чёрной кожи, носит чёрные, точно сажа, брюки из ткани вроде мягкой шерсти и длинный плащ с капюшоном (без подкладки) из той же ткани. Рубашки на нём нет. В плане умственном он стихийный интеллектуал – другими словами, увлечён самыми разными мыслями, включая этические и нравственные проблемы, но интеллектуалом себя не осознаёт, а ещё ему зачастую не хватает словарного запаса. На среднего человека он похож куда меньше, чем ему кажется. Несмотря на это, осознаёт, что отчуждён, выделен из общей массы эйдетической памятью. Подсознательно также отмечен потерей матери в младенчестве, из-за чего ему трудно налаживать отношения, хотя порой налаживает он их успешно, а ещё отличается сильным эротическим влечением к женщинам, в которых неосознанно видит сходство с потерянной матерью. То есть на самом простом, примитивнейшем уровне, к женщинам выше его самого – Тее, Текле, ундине и Иоленте, обладательнице необычайно большой груди… но, разумеется, к Иоленте влечёт каждого, или почти каждого. На уровне более тонком влекут его женщины, действующие как наставницы (та же Агия) или советницы (Доркас).

Р. Ф.: Должно быть, с наделением героя-повествователя эйдетической памятью связаны какие-то особые обстоятельства?

Дж. В.: Огромное преимущество состоит в том, что он способен обоснованно вспомнить и рассказать во всех подробностях о событиях, происходивших годы тому назад, – в том числе кто что говорил, кто как был одет и прочее в том же роде. Недостаток, по-моему, очевиден: он не способен о чём-либо обоснованно забывать, даже в тех случаях, когда меня бы это вполне устроило. Вот, например, когда Севериан был в Цитадели мальчишкой на побегушках, мне могло б захотеться, чтоб он заблудился. Увы, без неких особых обстоятельств сбить его с пути я не мог, поскольку он ведь запомнит каждую развилку и каждый поворот.

Р. Ф.: Читали ли вы другие фантастические эпопеи такого же объёма, наподобие «Восхода тьмы» Сьюзен Купер, К. С. Льюиса, Толкина и так далее? По-моему, все они сосредоточивались на добре против зла, тогда как ваша «Книга Нового Солнца» сосредоточена на реальности против иллюзий. Такое чувство, будто не Севериан ищет собственное «я», а собственное «я» – его.

Дж. В.: «Восхода тьмы» я не читал. Из Льюиса прочёл семь книг о Нарнии, эпопею, начинающуюся с «За пределы безмолвной планеты», а также «Пока мы лиц не обрели», «Путешествие пилигрима» и, кажется, ещё одно-два произведения. И «Властелина колец» прочитал, разумеется: к нынешним временам его, надо думать, прочли все, кто что-либо читает вообще. Если это прозвучит язвительно, то лишь потому, что сам я впервые прочёл трилогию Толкина ещё в 1956-м, когда её читали считаные единицы… по крайней мере, в этой стране. Пару месяцев, не меньше, провёл, рассказывая всем и каждому, какая это великая книга, а на меня смотрели, будто я с ума спятил. О «Горменгасте» Пика вы не упомянули, но эту трилогию я прочёл тоже, и, на мой взгляд, «Книга Нового Солнца» куда сильнее похожа на неё, чем на произведения Льюиса или Толкина. Разумеется, «Новое Солнце» – о реальности и иллюзиях, но куда более – о добре против зла в смысле нравственного выбора. Что Бродяжник добр, а Чёрные Всадники злы, ясно любому ребёнку, и в жизни такое действительно тоже случается – одна беда, крайне редко. В большинстве случаев нам, хочешь не хочешь, приходится решать, обмануть ли доверие гильдии, позволив Текле умереть, или хранить верность собратьям, обрекая Теклу на адские муки. Помните, как Гек Финн на плоту боролся с собственной совестью, требовавшей вернуть Джима хозяйке? Помните, как он, наконец, всецело переметнулся на сторону зла?

Р. Ф.: Таким образом, борьба добра со злом вовлечена в Севериановы поиски своего «я». Противоборство их, скорее, подспудно – то есть по большей части не проявляется зримо, в физических столкновениях и явно злых персонажах. В таком случае, Севериана всё это превращает в воистину до навязчивости незабываемую фигуру. Часто ли он навещал вас в мыслях, пока вы не писали? Образ, действия…

Дж. В.: Да, навещал, и навещает по сию пору. Однако отчётливее всего я сознаю не образ или действия, а его мысленное присутствие. Его личность. Другими словами, чем бы ни занимался в это время, точно знаю, что подумал бы о моих занятиях он.

Р. Ф.: И снова воздействие Севериана на процессы мышления! Не слеплен ли он из других персонажей, о которых вам доводилось читать, а может, писать самому?

Дж. В.: Если и да, то неосознанно. Я его выдумал. Выдумал, как Теклу с Теей, и Агию с Агилом, и мастера Гюрло, и Авдиисуса. Но, очевидно, выдумывать людей, никогда не встречав людей настоящих, я бы не смог – такое ни одному из писателей не под силу.

Р. Ф.: В таком случае, место действия тетралогии тоже выдумано или у Севериановой Урд всё-таки существуют географические и исторические аналоги?

Дж. В.: Да. Другого ответа на оба эти вопроса дать невозможно. Я выдумал место действия, однако воспользовался элементами настоящих стран и исторических периодов. Наверное, нам не помешает внести некоторую ясность в терминологию. Урд – планета. В первых четырёх книгах мы ни разу не покидаем пределов родной страны Севериана, а называется она Содружеством. В Содружестве очень много от Византии и очень много от Южной Америки.

Р. Ф.: Значит, у вас есть карта пути Севериана и его мира?

Дж. В.: Работая над «Тенью палача», я набросал приблизительный план Несса, а во время работы над первыми главами «Меча ликтора» начертил план Тракса. Ни в тот ни в другой давно уже не заглядывал – вполне возможно, оба потеряны безвозвратно. Ну а примерную карту Содружества – горы, пампу, Несс, южные острова и так далее – я держу в голове, поскольку не вижу надобности вычерчивать её на бумаге. Гораздо проще, наверное, сказать, что я знаю, помню течение Гьёлля, а если это известно, по крайней мере, девяносто процентов страны вспоминаются сами собой. Не зря же я служил в Корее военным картографом после прекращения боевых действий.

Р. Ф.: Когда вам стало понятно, что материала хватит более чем на одну книгу – возможно, на целых четыре?

Дж. В.: В действительности это два вопроса, а не один, а ответы далеко отстоят один от другого во времени. Что материала хватит не на одну книгу, я понял, завершив фрагмент, который представлял себе вступительной частью романа, и обнаружил, что вступление в рукописи занимает двести с лишним страниц. Ну а что материала хватит на четыре тома, сделалось ясно, когда я закончил третий, представлявшийся мне заключительным томом трилогии, и обнаружил, что он намного толще двух первых. К слову заметить, сейчас я работаю над пятой книгой, «Урд Нового Солнца». По настоятельной просьбе Дэвида Хартвелла, пожелавшего, чтоб я разрешил некоторые вопросы, оставшиеся неразрешёнными в четвёртой.

Р. Ф.: Будет ли пятая книга отличаться от остальных четырёх стилем, приёмами или ещё каким-либо знаменательным образом?

Дж. В.: Нет, ни стилем, ни приёмами… а насчёт последнего: что вы считаете знаменательным? Подлинная разница в том, что первые четыре тома были завершены до начала работы над «Урд». «Урд» – это кода, лежащая вне основной конструкции. В ней Севериан предстанет перед судом «божеств» его мироздания, представляя всех живущих на Урд… а саму Урд ждёт явление нового солнца.

Р. Ф.: Когда у вас там открылось, что Доркас оживлена из мёртвых, я отчего-то почувствовал: да, так и должно было быть. То есть вы заронили в текст семя истины и надёжно укрыли его, присыпав землёй. Предназначена ли пятая книга для того, чтоб раскрыть новые истины, таящиеся в ткани четырёх первых?

Дж. В.: Не то чтоб главным образом или в принципе, но кое-что подобное определённо произойдёт. Воспрепятствовать этому я не смог бы, даже если б захотел, а подобных желаний у меня нет.

Р. Ф.: В таком случае, она становится мифотворчеством?

Дж. В.: Она и есть миф – солярный, возможно, миф самого распространённого типа. Нет, я вовсе не хочу сказать, что Севериан есть Ра либо Аполлон, но ведь и Ра – вовсе не Аполлон, и Артуром из них не является ни тот ни другой. Начала вещей подобного рода нужно искать в происхождении, в началах самого человечества. Вот, скажем, бродило по миру некое племя, возможно, ещё не вполне люди, и как-то раз настала пугающе суровая зима. Казалось, солнце угасло, исчезло навеки, а вместе с его светом вот-вот угаснет и жизнь. Не сомневаюсь, дабы вернуть солнце на небо, племя пустило в ход всю магию, какую мы только способны вообразить, и многое такое, чего нам даже в голову не придёт, а особенно – возжигание небольших костерков. Некоторые авторитеты утверждают, что «bon» в слове «bonfire» (ритуальный костер) происходит от французского «добрый, хороший», другие выводят его из английского «bone» (кость). Разумеется, кости горели в английских ритуальных кострах с незапамятных времён, и у нас, как указал Честертон, нет причин не признать правыми и тех и других. Кости жертвы, человека, называемого у Грейвса Королём-Солнцем, сжигали в «добром огне», дабы вновь возгорелось солнце… и, кстати, возвращаясь к вашему упоминанию о реальности и иллюзии, позвольте заметить: имя ацтекского бога солнца в буквальном переводе означает «Дымящееся Зеркало»! Солярный миф крепко связан с реальностью-ирреальностью от начала времён. Где светит солнце, там есть и моя тень. Реальна ли моя тень? Быть может, моя тень и есть моя душа? Дансени, «Служанка и её тень»… Где светит солнце, там есть и отражения в воде. Уж не вторая ли это душа? Отлив солнце из золота, мы увидим в нём отражения собственных лиц, но останутся ли они нашими?

Р. Ф.: Онтология древности?

Дж. В.: Сегодня мы, очевидно, не считаем эти вопросы серьёзными либо сложными, однако они в крови у каждого до сих пор. Если такая штука, как коллективное бессознательное, действительно существует, будьте уверены: они там отыщутся.

Р. Ф.: Уж в бессознательном Севериана – наверняка. Ну и, для завершения разговора, будьте добры, расскажите о Севериане что-либо, не вошедшее в книги.

Дж. В.: В Тайной Обители Севериан сталкивается с убийцами, подосланными к Имару, автарху, умершему целую хилиаду тому назад. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, и о годе, проведённом им в рабстве у асциан… но то и другое вряд ли кто-нибудь напечатает.

Р. Ф.: Ожидать ли нам новых шедевров научного фэнтези от Джина Вулфа?

Дж. В.: Разумеется, да, только я ещё сам не знаю, каких и о чём. Определённых планов у меня пока нет.