Впервые опубликованное на страницах «Amazing Science Fiction Stories» в сентябре 1981 г., интервью Мелиссы Миа Холл следует за публикацией «Книги дней» Джина Вулфа, второго сборника его рассказов, но предшествует изданию «Когтя Миротворца», второго тома «Книги Нового Солнца». Подобно Джоан Гордон, Мелисса Миа Холл не смогла удержаться от просьбы о «намёках» на содержание оставшихся книг тетралогии, и Вулф идёт ей навстречу, подбрасывая несколько новых.

Бостон, второй день «Всемирного конвента научной фантастики» 1981 г., а я собираюсь встретиться с Джином Вулфом и взять у него интервью. Прежде всего нужно установить контакт. Брожу с другом по просторному, мрачноватому, точно пещера, залу, отведённому под мелкую торговлю, и вдруг замечаю впереди средних лет человека, лысеющего, дружелюбного с виду, почти как ребёнок: глядит вокруг, глаза блестят… Сразу же понимаю: вот он, Джин Вулф, хотя никогда раньше его не видела, толкаю друга в бок.

– Это не Джин Вулф там?

Друг отвечает:

– По-моему, он.

Вижу, что Вулф собирается уходить, бросаюсь вперёд со всех ног.

– Джин! Джин Вулф! – ору, хотя понимаю, что выгляжу будто истеричка.

Вулф вежливо останавливается, протягивает руку. Я неуклюже представляюсь и начинаю осыпать его таким множеством комплиментов, что он наверняка подумал, будто я вру либо спятила.

Во время конвента мы встречаемся ещё с полдюжины раз, в основном ради кратких переговоров, вполне достаточных, чтобы договориться, где нам в полдень воскресенья устроиться для продолжительного интервью, но кто он таков, я за это время понять, конечно, не успеваю. Для меня он так и остаётся Человеком, только что написавшим захватывающую, завораживающую «Книгу Нового Солнца», не говоря уж об «“Острове доктора Смерти и других рассказах” и других рассказах» и «Книге дней».

Поэтому, когда наступает час встречи с Джином, мне чуточку страшновато, не говоря уж о нешуточном волнении и об усталости. Подобно большинству завсегдатаев конвентов, спать я улеглась поздно, вследствие чего выгляжу довольно помятой. Другое дело Джин – тоже лёг спать за полночь, однако с виду вполне бодр и готов к чему угодно. Вот мы усаживаемся, и вскоре беседа завязывается, как положено. Джин Вулф оказывается человеком, приятным в общении, нарочито задумчивым, ироничным, настолько же парадоксальным, как и любое из его произведений.

М. М. Х.: Вы славитесь изяществом стиля, а пишете уже шестнадцать лет. Скажите, что вы считаете самым важным из узнанного за это время о писательском ремесле?

Дж. В.: Писать нужно так, чтобы тебя читали, а не для собственного удовольствия. Пожалуй, это и есть самое важное из всего, что я когда-либо узнал о литературном труде. Другими словами, творить следует для читателя, а не в угоду собственным прихотям.

М. М. Х.: Религия, духовность, магия, стремление к свету, анализ тьмы – всем этим ваше творчество пронизано вдоль и поперёк. Скажите, вы добиваетесь этого сознательно? Не чувствуете ли за собой, как писателем, некоей миссии? Что во главе, идея или искусство?

[Тут следует пауза: Джин размышляет над каверзным вопросом, подобающим образом морща лоб.]

Дж. В.: Разумеется, искусство, иначе до идеи дело не дойдёт вовсе. Идея исходит от меня. Я – человек верующий, принадлежу к Римско-католической церкви. И при этом, наверное, в какой-то совсем небольшой степени мистик, и вы, читая мои произведения, думаю, это чувствуете… а в творчество идейное я, честно говоря, не верю – ну, разве что именно за идейность и платят. По-моему, настоящий писатель «с идеей» – это пропагандист либо составитель рекламных текстов. Им платят как раз за «идею», а писателю, считающемуся творцом, литератором, пропагандистская деятельность не к лицу. Не его это дело.

М. М. Х.: Вот, например, для вас характерно множество этаких «культурных скачков». Томми Кирк, Микки Маус и прочие в «Трёх пальцах»… перечень бесконечен. В рассказах постоянные отсылки к чему-то общеизвестному (Гекльберри Финн, малышка Нелл и т. д.). Такое чувство, будто вы почитаете святым долгом ещё отчётливее запечатлеть их в умах читателей. Сознаёте ли вы это сами?

Дж. В.: Нет, просто так уж оно получается. Думаю, вы скажете, что всё это символы, обладающие определённым эмоциональным зарядом, а человек, пишущий художественную прозу, непременно должен пользоваться эмоционально насыщенными символами – и в итоге начнёте писать о предметах наподобие смерти, львов и священных трапез, поскольку такие эмоциональные вещи пробуждают в глубине души всякого определённые чувства. Я ими пользуюсь по мере надобности, дабы заинтересовать, всколыхнуть чувства читателя, а если произведение на это не способно, значит, оно неудачно. Поскольку в этом и состоит задача художественной литературы.

М. М. Х.: Ещё я отметила изрядные запасы юмора, которым вы время от времени сдабриваете собственные работы. Насколько юмор важен для вас?

Дж. В.: Не знаю. По шкале от нуля до десяти – наверное, где-то возле шестёрки. Вообще, юмор – чудесная вещь, только крайне недооценённая. Одна из причин этому в том, что от юмора нет никакого проку, когда он не к месту, а не к месту его используют прискорбно часто.

М. М. Х.: Не кажется ли вам, что в вашем творчестве кроются очень важные темы, или это всё чушь? Что важнее, сюжет, персонажи, или…

Дж. В.: О, разумеется – повторюсь, если вам хочется писать произведения глубоко эмоциональные, то без важнейших тем просто не обойтись. Некоторые традиционалисты говорят, будто вся литература – исключительно о Любви и Смерти, в точном соответствии с названием комедии Вуди Аллена. Однако определённая доля истины в этом есть: то и другое для людей весьма важно. Жить или умереть – обстоятельства фундаментальнейшие. Обретение либо утрата любви – тоже. Как и исследование новых земель. Как и тюремное заключение или освобождение из тюрьмы. Всё это – важнейшие, масштабные темы, а масштабные темы и есть подходящая епархия для литературы.

[Тут оба мы переводим дух, слегка расслабляемся. Из-за льющегося снаружи, сквозь большущее панорамное окно, света выражения лица Джина толком не разобрать, и я устремляюсь вперёд, переходя к вопросу, простейшему для меня самой, однако для Джина нелёгкому.]

М. М. Х.: Есть ли у вас среди собственных произведений любимые?

[Джин погружается в недолгие раздумья, а отвечая, потягивается и потирает губу.]

Дж. В.: Ну, я бы назвал наивысшим из своих рассказов «Детектив в сновидениях», напечатанный в антологии «Тёмные силы».

М. М. Х.: Мне он очень понравился. (Рассказ представляет собой жутковатую сказку о сновидениях и Христе.)

Дж. В.: Вот и мне он из собственных рассказов нравится больше всех. По-моему, близким к тому, чего я хотел добиться, садясь за работу, выходит примерно один рассказ из двадцати… но, ясное дело, здесь я могу ошибаться. Ещё из любимых могу назвать «Уэствинда» и «Марионеток».

М. М. Х.: Что повлияло на ваше творчество сильнее всего остального?

Дж. В.: Очевидно, некоторые впечатления ярче, сильнее других. Вероятнее всего, первые, имевшие какое-либо значение, произвели на меня книги о стране Оз и обе сказки об Алисе, прочитанные мною в детстве. Вне всяких сомнений, огромное влияние на меня оказал Г. К. Честертон. И Борхес, тоже в своё время подпавший под влияние Честертона. И Диккенс… и Г. Дж. Уэллс… и Брэм Стокер… и Мервин Пик. И современные писатели. Р. А. Лафферти, Урсула К. Ле Гуин, Дэймон Найт повлияли на меня не столько как на писателя, сколько как на редактора. По-моему, редактора лучше Найта, наверное, не было и не будет.

М. М. Х.: Каковы ваши основные цели?

[Похоже, Джин ошеломлён. Наблюдать за ним, когда он вправду обдумывает вопрос, прежде чем ответить – сущее удовольствие.]

Дж. В.: Ого… О-го-го. [Вновь напряжённая пауза.] Пожалуй, мне очень хотелось бы стать действительно, действительно хорошим, превосходным писателем. Одной из вещей, на постижение которых у меня ушла четверть жизни, стало вот что: единственный путь к настоящему успеху – заняться тем, к чему более всего способен. Я ведь один из несчастных ребятишек, оказавшихся достаточно сообразительными, чтоб стать второсортными математиками. Однако для математики одной сообразительности мало: тут нужен настоящий талант, гениальность своего рода. Ну а литература, по-моему, выходит у меня лучше всего и радость, конечно же, приносит немалую.

М. М. Х.: Не могли бы вы рассказать вкратце, каким образом на свет появилась тетралогия о палаче?

[Джин видит мой вопрос насквозь и тут же устремляется в атаку.]

Дж. В.: О! Вот и оно! Меня постоянно спрашивают: какая идея привела к созданию такого-то рассказа?

М. М. Х.: Действительно, вопрос расхожий…

Дж. В.: Сейчас я даже вряд ли припомню всё, соединившееся в истории о палаче. Одной из этих вещей был некий мистический, либо псевдорелигиозный, элемент, который мне хотелось туда привнести. В какой-то момент меня поразила внезапная догадка: а ведь Иисус, распятый на деревянном кресте, сам был плотником! А крест для его казни, по всему судя, также соорудил плотник, а в Евангелиях, хотя и сказано, что Иисус был плотником, упомянуто лишь об одной вещи, изготовленной его собственными руками. Итак, Евангелия повествуют о единственной вещи, созданной самим Иисусом Христом. Известно ли вам, о какой?

[В ожидании ответа Джин подаётся вперёд, грозит пальцем внезапно онемевшей студентке, забывшей о выполнении домашнего задания.]

М. М. Х.: Нет.

[Голос Джина звенит от возбуждения, Джин хлопает в ладоши, откидывается на спинку кресла.]

Дж. В.: Это был бич! Не верите – возьмите, перечитайте Новый Завет. Сделал он бич, которым изгнал из храма торговцев с менялами. И всё это, пришедшее мне в голову, неизвестно отчего показалось немаловажным. Символическим. А с другой стороны, как раз в то время меня начали беспокоить мысли о том, что мои произведения недостаточно наглядны… что я склонен к излишнему многословию, к излишней заумности…

[Обдумывая всё это, я слегка обмякаю, разваливаюсь в кресле и понимаю, что меня клонит в сон куда сильней, чем хотелось бы.]

М. М. Х.: Не могли бы вы дать нам пару-другую намёков насчёт «Когтя миротворца»?

[Тут я неудержимо зеваю, и Джин немедля пользуется возможностью повеселиться.]

Дж. В.: Ох, берегитесь, если задремлете во время этого интервью! [Оба смеёмся, и я не без труда выпрямляюсь.] Ну что ж, как вы уже знаете, Коготь Миротворца – это чудесный драгоценный камень, подсунутый Севериану Агией в первой книге… и, правду сказать, какой-либо непосредственной связи с какими-либо странными происшествиями за ним не числится. Да, во второй книге происходит кое-что неоднозначное, кажущееся чудесами, но поддающееся и вполне рациональному объяснению… вот только рациональные объяснения трудновато принять на веру. Начало второй книги застаёт Севериана в деревне невдалеке от ворот, где завершается первая книга. Немалую часть следующего тома он проведёт в Обители Абсолюта – то есть в монаршем дворце, а под конец снова окажется в дороге, на пути в Тракс.

М. М. Х.: Откуда взялись названия для «Докторов и Островов»?

Дж. В.: Ну, первый из «Докторов», как вам, вероятно, известно, попал в номинационные списки «Небьюлы». Был это «Остров доктора Смерти и другие рассказы» – единственный, насколько мне известно, рассказ, проигравший пункту «Не присуждать». «Не присуждать» собрал больше голосов, чем тот рассказ. Впоследствии (происходило всё это пускай не в самом начале истории «Небюьлы», но близко к тому) выяснилось, что некоторые голосовали за «Не присуждать», полагая, будто таким образом воздерживаются от голосования в данной категории, а вовсе не голосуют за неприсуждение премии вообще… И вот, беседую я с Джо Хенсли (одним из лучших моих друзей, с которым я не виделся уже несколько лет), а он и говорит: теперь тебе нужно написать ещё рассказ, да под названием «Смерть доктора Острова», поскольку все скажут – э-э, вот нам и второй шанс! В последнее мне не поверилось, однако сама идея показалась такой замечательной, что я начал раздумывать, каким бы образом перевернуть изначальный рассказ вверх ногами и вывернуть наизнанку множество ролей, так, чтоб второй рассказ получился зеркальным отражением первого. С задачей я справился, и Джо оказался прав: рассказ удостоился «Небьюлы». А после жена моя говорит: три – сам, знаешь, число хорошее, значит, нужен третий рассказ… Так я и написал «Доктора острова Смерти», после чего решил, что все эти затеи с выворачиванием сюжетов и тем изначальных рассказов туда-сюда… ну, что с ними пора заканчивать.

М. М. Х.: Вы за то, чтоб «Небьюлы» вручались и дальше?

Дж. В.: Да. Премии ведь – отражение их вручителей. Если Американская ассоциация писателей-фантастов прогниёт насквозь, на этом кончится и «Небьюла». Прогниёт насквозь фэндом – утратит всякую ценность и «Хьюго». Ценность любой награды равна ценности тех, кто её присуждает, вот отчего среди служащих Вооруженных сил США медали сейчас не в особой чести.

М. М. Х.: Что вы можете сказать о современном состоянии литературы?

Дж. В.: Самое для меня очевидное на предмет литературы вообще – по-моему, среди ныне живущих нет романистов-гигантов, статью подобных башням… и ещё одно крайне странное, из совсем недавнего: поэзия на пороге смерти. Поэзия! Древнейшая разновидность мировой литературы, бульдожьей хваткой удерживавшая популярность этак около пяти тысяч лет… и вот сейчас её хватка внезапно дала слабину! Не час и не два размышлял я, в чём же тут дело, и, кажется, отыскал ряд обстоятельств, имеющих касательство к сей проблеме, но не уверен, что вправду нашёл ответ. Да, обвинять во всём школы, телевидение и так далее, конечно, проще простого, но обвинения вряд ли окажутся справедливыми… знаете, я готов поручиться: обойдите хоть весь этот отель, однако ни одного человека, способного назвать пять крупнейших из ныне живущих поэтов, вам найти не удастся.

[Джин умолкает, мрачнеет, задумывается о чём-то, но тут же вновь оживляется.]

Дж. В.: По-моему, сейчас у нас начинается подлинный золотой век научной фантастики и современного фэнтези. Фэнтези не знало такого подъёма с самого Средневековья. Научная фантастика подобных вершин не достигала ещё никогда – никогда! Хороших писателей куда больше прежнего, и, что гораздо важнее хороших писателей, хороших читателей тоже становится больше и больше.

М. М. Х.: То есть вы не согласны, что бум миновал?

Дж. В.: Тенденция к спаду, наблюдаемому сейчас, обусловлена общим экономическим циклом. Сегодня у читателя, скажем, пару лет тому назад не готового выкладывать по $8.95 за научно-фантастическую книгу в твёрдой обложке, денег ещё меньше, тогда как за ту же книгу просят уже по $12.95… отсюда и спад, но спад, обусловленный вовсе не тем, что этому человеку расхотелось читать НФ… По-моему, спад, на который ссылается книгоиздательская индустрия, обусловлен скорее общим её состоянием, чем жанром научной фантастики в широком смысле.

М. М. Х.: Какой из ваших рассказов был опубликован первым?

Дж. В.: Первым из моих рассказов увидел свет «Мертвец», напечатанный «Sir» в 1965-м.

М. М. Х.: А какой из романов?

Дж. В.: «Операция “Арес”». Вначале я написал рассказ и отослал его Дэймону Найту для «Orbit». А Дэймон, в то время – рецензент «Berkley Books», ответил: «На самом деле это не рассказ, но из него выйдет замечательная первая глава для романа, и вот контракт на этот роман я вам, если хотите, обеспечу». А я был ещё настолько зелен, что согласился. Зелен, поскольку на самом деле писать хороших романов в то время ещё не умел. Не умел, и «Операцию “Арес”», естественно, особой удачей своей не считаю, однако она стала моей первой книгой. Опубликовали её в 1970-м, а продал я её примерно за три года до завершения. Долгими же оказались эти три года…

М. М. Х.: В то время у вас имелась постоянная работа на полную ставку?

Дж. В.: Да, имелась. Имеется и сейчас.

М. М. Х.: Как же вы всё успеваете?

Дж. В.: Вот вам мой нынешний распорядок дня… меняющийся, разумеется, в зависимости от складывающихся обстоятельств. Встаю я в четверть шестого утра, бреюсь, умываюсь и где-то без четверти шесть уже в подвале, за пишущей машинкой, работаю примерно до семи сорока пяти, а к тому времени у Розмари готов для меня завтрак. Пишу так каждое утро, но когда дело туго, а сроки поджимают, работаю и по вечерам… теперь-то я технический редактор. До этого отработал шестнадцать лет инженером, но теперь – ведущий редактор в журнале «Plant Engineering». А получить эту работу – откровенно говоря, очень хорошую, приносящую немалое удовольствие – мне помог главным образом литературный опыт в сочетании с инженерным образованием.

М. М. Х.: О’кей, далее мне хотелось бы спросить о «Покое», о вашем первом общеизвестном романе и о его появлении. Уж он-то рос органично, писался по плану?

Дж. В.: Нет, какие уж тут, с подобными книгами, планы… Основная идея в том, что умерший преследует собственное сознание, себя самого в прошлом. По-моему, этого-то в «Покое» многие и не понимают. Первая строка этой книги, если помните, такова: «Вяз, посаженный Элеонорой Болд, дочерью судьи, рухнул прошлой ночью». А в финальных главах романа Элеонора Болд приходит к нему просить о разрешении посадить вяз на его могиле, когда он умрёт (увлеклась модой на лесовосстановление или ещё чем-то вроде), а, согласно древней легенде, выросшее на могиле дерево, рухнув, выпускает дух усопшего обратно на Землю. В «Покое» этот дух рыщет по воспоминаниям героя на протяжении всего романа.

М. М. Х.: Кто из ваших героев нравится вам больше всех остальных?

Дж. В.: О-о, трудно сказать. Вправду трудно. Наверное, нужно ответить: Севериан.

[Целиком поглощённый раздумьями о Севериане, Джин совершенно не готов к следующему вопросу, а я только того и ждала. Перехожу к нему исподтишка, старательно сдерживая улыбку.]

М. М. Х.: Приходят ли ваши герои к вам по ночам, во сне, поговорить? А сами вы к ним являетесь, разговариваете с ними в их сновидениях?

[Джин, резко подавшись вперёд, широко улыбается.]

Дж. В.: О, вы решили дать волю фантазии! Жаль, искренне жаль, что у меня нет ответа, достойного этого вопроса. Если уж начистоту, ответить придётся «нет». Однако в действительности со мной регулярно происходит нечто другое, изрядно меня пугающее (помнится, в первый раз у меня просто душа в пятки ушла): своих героев я встречаю наяву, в жизни!

М. М. Х.: О нет!..

Дж. В.: Когда-то я написал книгу, так и оставшуюся неопубликованной. А в книге той вывел девушку – бродяжку, лгунью, но всё-таки добрую, участливую в своём роде… и вот, еду я на машине, гляжу в зеркало заднего вида и вижу её за рулем машины, едущей позади, в точности – в точности! – такую, какой представлял себе визуально. Вот тут мне вправду сделалось страшно, и то же самое происходило со мной ещё пару раз. Гляжу вокруг – вот он, мой персонаж… разговаривает, дышит! На самом деле, оставив в стороне какие-либо притязания на сверхъестественность, каковых всё это, по-моему, не заслуживает, я думаю, причина всего лишь в моей способности представлять себе персонажей настолько реалистично, что подобные им люди вполне могут существовать в действительности.

М. М. Х.: А с Северианом вы ещё не встречались?

Дж. В.: Нет… нет. Пока что не доводилось. Вот это действительно было бы страшно. Севериан… в книге вы его видите изнутри, но для прочих героев книги он выглядит довольно-таки мрачно, пугающе. Ближе к концу книги (то есть «Тени палача») Доркас, проснувшись, видит склонившегося над ней Севериана, а тот ел гранат, отчего его губы и подбородок измазаны красным соком, и изрядно её напугал. Других намёков в книге тоже хватает. Человек он рослый, крупный, с продолговатым, скуластым лицом, резко очерченным носом и взглядом, пронизывающим насквозь. Не слишком бросающийся в глаза, человек, он по-своему весьма достойный, но в действительности не слишком-то беспокоится о боли и страданиях окружающих. О собственных, впрочем, тоже… ведь боль – часть его обыденной жизни с самого детства.

[Стоит Джину умолкнуть, я обнаруживаю, что едва ли не загипнотизирована. Припомнить следующие из заготовленных вопросов оказывается делом нелёгким: голова всё ещё полна мыслей о загадочном Севериане.]

М. М. Х.: Этот герой… он точно в трансе, будто гуляет во сне наяву. О’кей, ваш вклад в повышение уровня научной фантастики и фэнтези неисчислим… [Снова не успеваю сдержать зевок.] Чьё творчество в данной области кажется вам самым увлекательным, инновационным?

[Джин в театральном возмущении вскакивает с кресла, выразительно указывает на меня пальцем.]

Дж. В.: Мелисса! Опять засыпаете?!

[Вновь и вновь обрывает он мои беспомощные возражения, со смехом восклицая: «Нет, засыпаете!» – но, наконец, успокаивается, усаживается на место и отвечает.]

Дж. В.: Урсула Ле Гуин, вне всяких сомнений. Р. А. Лафферти также, и уже сколько лет, однако заслуженного признания он не получил до сих пор… Пришлось бы выбирать самого недооценённого из научных фантастов, пожалуй, назвал бы таковым Рона Гуларта. Ну а из новых авторов выделил бы Сомтоу Сухариткула.

М. М. Х.: А известно ли вам, что в литературе возникло новое направление под названием «творчество Джина Вулфа», и работать в нём может только Джин Вулф? Скажите, как описали бы творчество Джина Вулфа вы сами?

Дж. В.: То же самое я слышал от Харлана Эллисона, во-первых, замечательного, оставив в стороне всякие шутки (а над Харланом, уж поверьте, чаще, чем я, не подшучивает никто), человека, а во-вторых, великолепного писателя… Так вот, однажды Харлан при мне сказал, а я, едва услышав его слова, тут же понял, что это абсолютная истина, что уникальность свойственна творчеству каждого хоть чего-нибудь стоящего писателя… По-моему, произведений Джина Вулфа или произведений Урсулы Ле Гуин не пишет никто другой… хотя люди и склонны твердить, будто старина такой-то – новый… далее следует имя кого-либо из знаменитостей. Г. Дж. Уэллса во второй половине его карьеры именовали вторым Диккенсом, однако «вторых», двойников хоть чего-нибудь стоящих писателей на свете не было, нет и не будет.

М. М. Х.: Уж это точно. А следующие ваши книги…

Дж. В.: Третий том «Книги Нового Солнца» – это «Меч ликтора». Четвёртый том – «Цитадель Автарха». Все четыре тома завершены во второй редакции, поскольку мне вовсе не хочется, выпустив в свет первый том, лишиться возможности изменить что-либо, дабы завершить тетралогию именно так, как она, на мой взгляд, должна завершиться, ради этого я и довёл вторую редакцию всех четырёх томов до конца. Такие вещи – великое преимущество писательства как побочного заработка перед житьём исключительно на гонорары.

М. М. Х.: То есть писатель вы по совместительству? [Ответ мне очень хочется записать, сохранить для потомков.]

Дж. В.: Именно так. По совместительству.

М. М. Х.: Поразительно!

Дж. В.: Да, у меня есть постоянная работа. По сорок часов в неделю, а бывает, и более.

М. М. Х.: Что ж, это весьма обнадёживает.