Впервые интервью Малклома Эдвардса с Вулфом появилось в журнале «Vector» за май – июнь 1973 г., по следам публикации «Пятой головы Цербера» в виде трёх повестей (1972 г.). Свой первый рассказ, «Мертвец», Вулф опубликовал совсем недавно, в 1965-м, однако с тех пор его творчество уже успело снискать признание критиков. «Остров доктора Смерти и другие рассказы» (1970 г.) и «Против эскадрильи Лафайета» (1972 г.) удостоились номинаций на премию «Небьюла» (соответственно, в 1971 и 1973 гг.), а «Пятая голова Цербера», первая повесть сборника, вышла в финал премий «Хьюго» и «Небьюла» в 1973-м. Здесь Вулф рассказывает о своей жизни и о начале литературной карьеры.

М. Э.: Не могли бы вы для начала рассказать нам что-нибудь о собственном прошлом? Как вы пришли в литературу и почему в НФ?

Дж. В.: Родился я в Бруклине, Нью-Йорк. Дошло это до меня – до меня, всю жизнь называвшего себя техасцем и считавшего себя техасцем, – когда я прочёл, что Томас Вулф «разминался» перед тем, как сесть за работу, прогуливаясь по ночным улицам Бруклина. Сам он был выходцем из северо-западного холмогорья Северной Каролины, как и мой прапрадедушка, а стало быть, мы с ним – по крайней мере, предположительно – в дальнем родстве. Хемингуэй с той же целью очинивал по два десятка карандашей, Уилла Кэсер прочитывала стих из Библии, но здоровяк Томас Вулф, благослови его Боже, болтался взад-вперёд по бруклинским улицам, и, может статься, как раз ранним утром, 7 мая 1931 года, расправился с какой-нибудь весомой проблемой в «О времени и о реке». Я лично надеюсь, что так оно и было. Нравится мне воображать его там, на тротуаре, волнующегося насчёт Джина Ганта и на все корки честящего Нью-Йоркский университет.

Как бы там ни было, родился я там, в большом городе на юго-западной оконечности Лонг-Айленда. Родители мои тогда жили в Нью-Джерси, однако то и дело переезжали с места на место. В Пеорию, где я играл с Розмари Дич, жившей по соседству, и её братьями, Робертом и Ричардом. В Массачусетс, где малышке Руфь Макканн прищемило ручонку дверцей нашей машины. В Логан, штат Огайо, на родину отца, где нас с Бойдом Райтом изжалили шершни, устроившие гнездо в нашем дровяном сарае. В Де-Мойн, где какой-то рыжеволосый мальчишка учил меня шахматам, когда мы оба учились в начальной школе. Затем мы около года прожили в Далласе и, наконец, перебрались в Хьюстон, ставший мне родным городом, краями, «откуда я сам».

Там я пошёл в начальную школу имени Эдгара Аллана По, где мы в пятом классе читали «Маску Красной смерти», а в шестом учили наизусть «Ворона». Поселились мы в небольшом доме с двумя огромными спальнями: переднюю заняли родители, а задняя, с обильно росшей под окнами мятой, досталась мне. Ни братьев, ни сестёр у меня не имелось, зато был чёрный с белым спаниель по кличке Бутс, увлекался я сборкой моделей (в основном аэропланов времён Первой мировой, до сих пор приводящих меня в восторг), коллекционировал комиксы и томики серии «Big-Little books».

Ярче всего прочего насчёт Хьюстона конца тридцатых – начала сороковых запомнилась мне жара. Климатически Хьюстон мало чем отличается от Калькутты, и до тех пор, пока я не пошёл в старшие классы, кондиционеров там не было нигде, кроме кинотеатров да универсального магазина Сирса. В разгаре дня поневоле идёшь в кино, чтоб пережить пик жары, а после выходишь наружу, под солнце – и снова будто в аду. До сих пор помню, как отец, чтоб открыть дверцу машины, обматывал ладонь носовым платком.

Среди ближайших соседей у нас имелось целых два сумасшедших учёных. Миллер Портер, живший в огромном доме позади нашего (отец его занимал немалую должность в какой-то пивоваренной компании), был мне ровесником, но куда крепче, смышлёнее, и развлекался сооружением катушек Теслы и им подобных электрических диковин. Через улицу, в комнате над гаражом, устроил частную лабораторию химик из «Хамбл Ойл». Если кому этого мало, всего в пяти раскалённых под солнцем кварталах от нас имелась аптека Ричмонда, где мальчишка, готовый, присев на корточки, втиснуться в щель за витриной с леденцами, мог хоть наизусть зубрить «Planet Stories», или «Thrilling Wonder Stories», или мои любимые «Famous Fantastic Mysteries», пока аптекарь составляет снадобья по рецептам. Потом из аптеки Ричмонда и из парикмахерской как-то незаметно исчезли огромные вентиляторы, неторопливо кружившиеся под потолком. Вторая мировая закончилась, в одном из окон моей спальни и в столовой появились кондиционеры, Хьюстон мало-помалу начал терять испано-американский (пополам с южным) характер, а я оказался в старшей школе, где не проявил ни малейшей склонности ни к занятиям спортом, ни к чему-либо другому. Пошёл на курсы вневойсковой подготовки офицеров запаса только затем, чтоб избавиться от обязательного для всех софтбола (причём стал одним из весьма немногих кадетов, не сделавшихся офицерами за год до окончания школы), а годом позже записался в «папкины стрелки» Техасской Национальной гвардии, поскольку там платили (кажется, по два с половиной доллара) за посещение учебных занятий.

К немалому моему удивлению, служба в Национальной гвардии оказалась сплошной забавой. Стреляй себе на полигоне, играй в солдатиков по две недели, во время школьных каникул, да ещё деньги платят! Как только началась Корейская война, мы думали, нашу часть, роту «Джи» сто сорок третьего пехотного, через неделю отправят за океан, но её так никуда и не отправили. Конечно, я с радостью торчал бы у арсенала, дожидаясь приказа, но вместо этого пошёл в Техасский A&M.

Во времена моей учебы там A&M, предлагавший техасским парням самое дешёвое образование, был чисто мужским колледжем, получившим от федерального правительства земельный надел для учебной практики в сельском хозяйстве (A&M, собственно, и означает «сельскохозяйственно-механический»), специализировавшимся на животноводстве и сельхозтехнике. Я отчего-то, сейчас уже не припомню – возможно, кто-то сказал отцу либо мне, что это самое лучшее, пока не поймёшь, на что хотел бы переключиться, – выбрал машиностроение. Описать Техасский A&M, каким знал его я, во всех красках под силу, наверное, одному Диккенсу, только ему никто бы не поверил. Подозреваю, тамошние порядки скопировали с Уэст-Пойнта, однако учащимся A&M не хватало ни аристократических традиций, ни понимания собственного предназначения. Бросив учёбу в середине третьего курса, я лишился положенного студенту права на отсрочку и был призван (помните, думаю?) на Корейскую войну. То есть рота «Джи» туда не попала, а я – ещё как. Повезло мне здорово: «Знак пехотинца» за участие в боевых действиях заслужил в последние месяцы, не получив ни царапины.

«Билль о Джи-Ай» позволил мне завершить машиностроительное образование и получить степень бакалавра наук в Хьюстонском университете. Затем к нам в город приехала Розмари Дич – её мать не теряла связи с моей, и спустя пять месяцев после того, как я нашёл место инженера-конструктора, мы поженились. Теперь у нас есть Рой Второй (в честь отца, хотя в действительности его зовут Эмерсоном Лероем Вулфом, а мать мою – Мэри Оливией Эйрс Вулф), Мадлен, Тереза, Мэтью и дом о трёх спальнях.

Каким образом я пришёл в литературу? Без шума. И довольно поздно.

Огни погасли, зрители заняли большую часть кресел. Протиснулся он вдоль прохода, рассыпая попкорн и спотыкаясь о ноги каких-то толстух, уселся в кресло и обнаружил, что на экране он сам.

Отчего НФ? О’кей, отвечу начистоту: научная фантастика – самый обширный рынок сбыта рассказов. На самом деле, рынков сбыта для короткой прозы, кроме НФ с детективами, в Америке сейчас нет вообще, причём рынок научной фантастики превосходит рынок детективов в несколько раз. Написав множество традиционных, масскультурных, если можно так выразиться, рассказов, я не продал (за деньги) ни одного. Написав множество детективных, продал два – по центу за слово. Позвольте, кстати, добавить: я лично в эти старые ржавые заборчики не верю: художественная литература есть художественная литература, и фундаментальной разницы между её мнимыми разновидностями не существует. Так ли уж невозможно написать масскультурный научно-фантастический вестерн об убийстве с ярко выраженной сексуальной подоплёкой? Проще простого, но если такой рассказ купят, то купят как научно-фантастический, поскольку любители фантастики – последний из читательских кругов, способный вынести психическое напряжение, сопутствующее короткой прозе.

Тут я приостановлюсь и постараюсь припомнить, какие книжки любил читать в детстве. Конечно же, сказки о стране Оз. Возможно, у вас в Британии их не читают, однако лучшие из них написаны всего в паре миль отсюда (то есть в Баррингтоне, штат Иллинойс). «Алису». Серию книжек о козле по имени Билли Бородач, вечно болтавшемся без дела. Спустя двенадцать лет, в школе, глава школьного департамента, старый швед, отставной офицер американской армии, заставший на службе обе мировые войны, спросил наш класс, кто читал книги о Билли Бородаче, а после – кто читал «Мисс Минерва и Уильям Грин Хилл», и я оказался единственным, хотя бы слышавшим о том и другом. Ещё самую раннюю из диснеевских книг, о жуке Баки, за то, что там было полным-полно чудесных машин, сооружённых жуками из всякого хлама – танков из таблетниц на роликовых коньках и тому подобного. Старый Дисней вообще изобиловал механизмами такого рода… помнится, последний бой они дали в «Белоснежке».

М. Э.: Посвящение из «Пятой головы Цербера» намекает на некий значительный долг перед Дэймоном Найтом, и, мало этого, вы – один из группы писателей, тесно связанных с Найтом, Милфордом и «Orbit». Как по-вашему, подействовала эта связь на ваше творческое развитие?

Дж. В.: В посвящении к «Пятой голове Цербера» я намекнул на значительный долг перед Дэймоном Найтом, потому что многим ему обязан. Правду сказать, выплатить этого долга я не смогу никогда. Он стал первым редактором, покупавшим мои работы регулярно, и первым, начавшим оплачивать их по приличным ставкам. Он дал мне бесценный совет и был моим верным другом, хотя ничем мне не был обязан.

Что касается Милфорда… прочтите «Карман, полный звёзд», если ещё не читали. До первой поездки в Милфорд я не знал никого из других писателей и никого из читателей. В Англии, как мне рассказывали, дела обстоят куда лучше, и потому вам попросту не представить себе атмосферу антиинтеллектуализма, царящую в нашей стране повсеместно, за исключением нескольких городов вроде Нью-Йорка и Сан-Франциско. Конечно, в первом из них я родился, однако, увезённый оттуда младенцем, всю жизнь прожил в Техасе и на Среднем Западе.

М. Э.: Но разве критика и советы на Милфордской литературной конференции лучше, чем в других местах?

Дж. В.: Да, хотя порой могут сослужить очень скверную службу. К примеру, в 1969-м почти все объявили «Чтоб порезвиться с пастушками» неудачей… повели себя, точно внезапно вгрызлись в ком сахарной ваты, тогда как ожидали ростбифа. Забыв, что на чёртовом колесе ростбиф не подают.

М. Э.: Ваш первый роман, «Операция “Арес”», увидел свет в 1970-м, хотя отличия от большинства других ваших произведений наводят на мысли, будто это – одно из ранних. Первые сто пятьдесят примерно страниц действие развивается спокойно, неторопливо, но после события ускоряются, текст становится едва ли не телеграфным. Не пришлось ли сокращать роман для издания?

Дж. В.: «Арес» был написан в 1967-м, и изначально объём рукописи превышал сто тысяч слов. Пришлось её сокращать примерно до восьмидесяти тысяч, причём первые главы резал я, а последние Дон Бенсон, в то время – один из редакторов «Berkley Books». Начиная её, я полагал, что о войне можно рассказать в одном-единственном романе разумной длины. Уверен в этом и по сию пору, но тут придётся постараться.

М. Э.: Удовлетворены ли вы опубликованным вариантом?

Дж. В.: Нет, но пересматривать его не стану, и на то есть две причины. Во-первых, затратив столько же сил и времени, я могу написать новую книгу, а во-вторых, на мой взгляд, подобные вещи – своего рода преступление.

М. Э.: Преступление против кого… или чего?

Дж. В.: Прежде всего против Истины: вы ведь (а если не вы, так кто-то другой; пусть уж будете вы, раз под руку подвернулись) наверняка скажете, что данная книга либо рассказ будут снабжены всевозможными оговорками: дескать, написаны автором в двадцать пять, но пересмотрены в сорок, однако на самом деле ничего подобного в них не окажется. Не станут издатели утруждаться такими вещами, даже ради целой книги, а уж ради рассказа – тем более. Далее, против Искусства. Предполагая, что со временем писательское мастерство прогрессирует (а если нет, какой смысл в пересмотре?), писатель, применяющий плоды многолетней практики к собственным юношеским идеям, сродни отцу с матерью, выполняющим домашнее задание вместо ребёнка.

М. Э.: Очарованный «Пятой головой Цербера», я постарался поставить себя на место автора, но так и не смог толком понять, как вам удалось написать книгу подобным образом. Как же это получилось?

Дж. В.: Как у меня получилась эта книга? Без каких-либо сложностей. «Пятую голову Цербера» (то есть первую из трёх повестей) я написал для Милфордской литературной конференции 1970-го, последней, проходившей в Милфорде. И по обычаю отправил им рукопись почтой за несколько недель до того, как отбыл на конференцию сам. Таким образом, у Дэймона с Кейт и у всех, кто прибудет раньше (а некоторые участники приезжали туда чуть ли не за неделю до начала), появлялась возможность спокойно, пока дела не заели, прочесть кое-что из рукописей, а Дэймон получал информацию, необходимую для составления планов на первые несколько дней. Спустя день-другой Дэймон написал, что хотел бы приобрести мою повесть для «Orbit», а я согласился и, выходит, продал её ещё до приезда в Милфорд.

Конференцию посетили Норберт Слепьян, в то время заведовавший отделом научной фантастики в «Scribner», с Вирджинией Кидд (впоследствии ставшей моим литературным агентом). Дэймон, науськав обоих на мою рукопись, сказал, что, по его мнению, «Scribner» охотно опубликует её отдельной книгой, только для этого повесть необходимо дополнить.

Продолжить историю Номера Пять с художественной точки зрения возможным не представлялось, однако, вообразив себе несуществующий мир, историй в него можно поместить сколько угодно. В главные герои прочили тётушку Жаннин с Дэвидом – до сих пор слегка сожалею, что не смог взять и Жаннин, и доктора Марша… ну а прочее вам известно.

М. Э.: То есть аннезийцы были включены в первую повесть безотносительно намерения продолжать её?

Дж. В.: Помещая аннезийцев в «Цербера», я не думал над развитием этой линии, но сознавал, что продолжить её возможно, как уже и пытался объяснить. Развитию поддаётся почти всё, что угодно, а где происходит развитие – в следующей истории, в той же самой истории, или не происходит вообще – по сути, разницы никакой. Стивенсон мог бы описать детство Долговязого Джона Сильвера в том же «Острове сокровищ» – легло бы в роман, как влитое. Я мог бы сесть за продолжение приключений Мэридол хоть нынче же вечером.

М. Э.: «Цербер» опубликован как «три повести». Однако все три истории крепко, пусть и ненавязчиво, связаны между собой, разъясняют одна другую и в итоге образуют единое целое. Мне эта книга кажется романом, по крайней мере, в той же степени, что и – возьмём пример из недавних – «Сами боги». Отчего вы не отнесли её к таковым?

Дж. В.: Вы будто бы спрашиваете, отчего я опубликовал три повести как три повести, хотя вполне мог бы назвать их романом, за что меня никто не потянул бы в суд и не засадил за решётку. А, собственно, чего ради? Разве с клеймом романа их приняли бы лучше?

Всё это наводит на мысли о проблеме тематических антологий – ну, знаете: «Лучшая НФ о пчёлах». Разумеется, в большинстве случаев то, что туда включено, действительно как-то связано с пчёлами. Но! В той же степени верно и то, что все эти произведения никак не связаны между собой: взаимосвязь их исключительно внешняя. По-моему, повести из моей книги в обратном положении: внутренние связи наличествуют, а внешние исключены вовсе: в первой истории повествование от первого лица, во второй – от третьего, в третьей – то одно, то другое; второстепенный персонаж первой повести – автор второй и главный герой третьей, и так далее и так далее. Теперь представьте, как читатели, готовые (что вполне очевидно) принимать «Лучшую НФ о пчёлах» за подлинное отражение заявленной темы, примут мою книгу, претендуй она на цельность романа!

Тут, впрочем, нужно добавить, что тематические антологии мне скорее нравятся, чем нет, поскольку вынуждают составителей отыскивать достойные, но редко переиздаваемые произведения.

М. Э.: Приняли бы её лучше в виде романа? Трудно сказать, но я думаю, вполне возможно. Совершенно верно, внутренние связи там есть, однако, объявив книгу сборником повестей, вы, безусловно, провоцируете читателя упустить их из виду, не так ли? Подумайте вот о чём: допустим, кто-то прочтёт первой третью часть, затем первую и только после вторую. Извлечёт ли он из книги столько же, сколько тот, кто прочёл все три повести по порядку?

Дж. В.: Похоже, я понимаю, в чём проблема этого спора «роман против повестей»: на ваш взгляд, совокупность коротких частей, каким-либо образом связанных между собой, непременно должна именоваться романом. Я с этим не согласен, но, если принять ваше определение, «Цербер», как вы и говорите, роман. Разумеется, согласно моему замыслу, повести следует читать в порядке публикации, однако некий глуповатый либо эксцентричный читатель вполне может счесть название «V.R.T.» наиболее привлекательным (в чём я с ним, пожалуй, соглашусь) и начать чтение с этой, с третьей повести.

М. Э.: Кто из писателей оказал на вас особое влияние? Кем вы восхищаетесь сильнее других?

Дж. В.: Однажды Дэймон Найт спросил, какие книги повлияли на меня сильнее всего, и я ответил: «Властелин колец» (как выяснилось впоследствии, вызывающий у него немалое отвращение), «Наполеон из Ноттинг-Хилла» (которого он любит) и Марксов «Справочник инженера-механика». До сих пор считаю тот ответ очень даже приличным, но теперь добавил бы к нему «Человека, который был Четвергом», «Слепящую тьму», «Процесс», «Замок», «В поисках утраченного времени», трилогию «Горменгаст» (изумительную, несмотря на все изъяны, а изъянов там – просто жуть) и «Взгляни на дом свой, ангел» – по-моему, действительно один из «величайших американских романов», о котором говорят до сих пор, хотя прочесть его из нынешнего поколения удосужились считаные единицы.

Произведения Брэдбери, Эллисона, Диша, Лафферти, Расс и некоторых других внушили мне нешуточное уважение, однако, по-моему, не повлияли на меня никак: да, вещи хорошие, замечательные, но… не моё. Не моё.

Прочёл я и большую часть произведений Мопассана, и, кажется, история под названием «Заведение Телье» произошла с ним самим. Ещё я прочёл немало из Дансени, Оливера Онионса и Мэкена. А также Лавкрафта и Гюнтера Грасса. Ещё, если не читали, могу порекомендовать «Путешествие к Арктуру» (хотя и откровенно презираю его философию), «Учение дона Хуана» с продолжениями, «Всемирную Бейсбольную Ассоциацию Inc., Собственник – Дж. Генри Во»…

М. Э.: А нельзя ли подробнее об изъянах в трилогии «Горменгаст»?

Дж. В.: Не хотелось бы мне об этом. Вынюхивание изъянов в шедеврах… есть в этом какая-то подлость, а если автора уже нет в живых – подлость вдвойне.

Уж лучше я вместо этого просто скажу об этих трёх книгах пару слов – хороших, плохих, но неизменно, в чём вы, полагаю, охотно со мной согласитесь, имея в виду, что это великое произведение в том же самом смысле, в каком велик, например, «Гамлет». Сколько бы мы, причём вполне справедливо, ни сетовали по поводу шуток могильщиков или абсурдности кровопролития в конце последнего акта, всё это – не более чем швыряние камнями в луну, о чём нам прекрасно известно.

Начну с оговорки: читал я эти книги три года назад. Уверен, на чём-либо из сказанного вы вполне сможете меня подловить. Однако я с чистой совестью могу утверждать, что основную обязанность критика выполнил и обсуждаемого автора прочёл: прекрасно помню, с каким нетерпением ждал ежедневного часа в обществе Мервина Пика.

Вы спрашивали, читал ли я реконструкцию «Одиночества Титуса», выполненную Лэнгдоном Джонсом, сказав, что, на ваш взгляд, она наиболее верно отражает замыслы автора.

Нет, не читал и, признаться, отношусь к подобным «реконструкциям» с нешуточным подозрением. Но, как бы там ни было, по-моему, слабейший из трёх томов – второй, «Горменгаст», а вовсе не «Одиночество Титуса», причём со значительным отрывом. Школа (пусть даже порой это очень и очень весело) – вообще худшая часть в любой из книг. Не успев насладиться сценой появления профессоров на балу у Ирмы Прюнскваллор – а вернее сказать, в самом её разгаре, – мы вдруг с ужасным разочарованием осознаём, что покинули замок и безнадёжно застряли посреди некоей английской деревушки девятнадцатого столетия, в точности такой, какую вполне мог бы посетить мистер Пиквик. Это, конечно, очень забавно, особенно когда один из учителей принимает лицо Ирмы, выглянувшей из-за угла, за призрачный образ Смерти, вот только с великолепно сотворённым миром Стирпайка, Фуксии и Баркентина не имеет ничего общего. Это даже не мир, где акробат Груболот расхаживает по комнате на руках, перебрасывая со ступни на ступню поросёнка в зелёной ночной рубашке. Это не Горменгаст вообще.

Ещё пара моментов из первых двух книг: в одном месте нам говорят, что за стенами замка гремучие змеи. Если вам не понять, отчего их там быть не может, я объяснить не смогу. Это гадюки. Колени Флэя (его бой со Свелтером – лучший фрагмент первой книги, кроме, пожалуй, трупа Свелтера, плавающего в скопившейся на крыше дождевой воде с мечом, торчащим из туловища наподобие мачты, а после унесённого водой с крыши за карниз, словно туша динозавра, угодившего в водопад) потрескивают, пощёлкивают при ходьбе, и это прекрасно. Отправляясь убивать Свелтера (по-моему, это именно так), он бинтует их полосами ткани, оторванными от одеяла, дабы заглушить звук, и это тоже просто-таки здорово. Но позже, когда автору уже не подходят потрескивающие колени Флэя, нам сообщают, что они перестали потрескивать, и это просто ужасно… как же мне, прочитав об этом, захотелось взять Пика за глотку да встряхнуть изо всех сил! А девчонка-дикарка, так много обещавшая, но обернувшаяся ничем?..

Вот смерть близнецов чудесна. Можно сказать, неподражаема. Как и самый конец «Одиночества Титуса», когда Титус, слыша сигнальную пушку, отворачивается прочь. Мордлюк из последней книги – замечательный персонаж, как и Рактелок, безусловно, авторская карикатура на самого себя. Однако смерти Стирпайка не искупит, не утешит нашего горя ничто… кроме того, что мы, как и Титус, знаем: Горменгаст цел. По-моему, все вокруг более-менее придерживаются обычая, завершая статью о великой книге, цитировать первый её абзац – если не целиком, то хотя бы несколько фраз. Я этого делать не собираюсь, поскольку они ничем не примечательны, а лучше процитирую фразу из «Одиночества Титуса», после первого же прочтения выписанную мной на форзац: «За спиной Титуса, где бы он ни проходил и ни спал, вставали легионы Горменгаста… один сумрачный ярус за другим, с сычами, перекликавшимися в дожде, с перезвоном красных от ржавчины колоколов».

Наткнулся на неё пару минут назад, пока листал книги, готовясь сесть за это письмо, и демон, неизменно дежурящий за спинкой моего кресла, по сию пору (как и в тот миг, когда она впервые попалась мне на глаза) истошно визжит:

– Почему не ты?! Почему не ты?!

М. Э.: Большая часть ваших рассказов и повестей опубликована в различных оригинальных антологиях – «Orbit», «Universe» и так далее, ныне, похоже, множащихся вне всяких разумных пределов: к примеру, недавно мне довелось прочесть об одном редакторе-составителе, подписавшем с девятнадцатью разными издательствами договоры общим счётом на сорок две антологии! Как вы думаете, не приведёт ли подобное, причём в самом скором времени, к обрушению рынка? И если да, какие это, на ваш взгляд, повлечёт за собою последствия?

Дж. В.: Да, я тоже читал, что один редактор (а именно Роджер Элвуд) подписал договоры на сорок две антологии. В подобное с трудом верится, однако Роджер (я слышал) скупает материалы грудами, и, разумеется, приобрёл немало из моего, как то: «Статью об охоте», «Страну красоты» и «Отправляясь на пляж». За всё это уже заплачено, хотя пока что не опубликовано ничего. Удачи ему, а главное, преуспеяния.

Поднятый вами вопрос насчёт обрушения рынка весьма интересен и, на мой взгляд, тесно связан с заменой научно-фантастических журналов научно-фантастическими книгами в мягких обложках, что, в свою очередь, столь же тесно связано с непониманием сферы научной фантастики, весьма распространённым среди высшего руководства издательств. Дабы предельно упростить объяснение, скажу так: увеличение числа оригинальных антологий приведёт к обрушению рынка, когда (и если) издатели решат, будто широкая публика настолько охоча до книг подобного рода, что их составление можно поручить младшим редакторам из отделов массовой литературы. Когда это произойдёт (а я всем сердцем надеюсь, что никогда), мы увидим целые книги, заполненные действительно скверным материалом… а ведь общая масса читающей НФ публики (многократно, как вы, уверен, понимаете сами, превосходящая числом фэндом) попросту слишком слабо разбирается в вопросе и не поймёт, что сборник, составленный Гарри Гаррисоном, скорее всего, содержит немало достойных произведений, тогда как сборник, составленный каким-нибудь Норманом Нудджем, весьма вероятно, не стоит уплаченных за него денег, особенно если страница с содержанием заполнена исключительно именами неизвестных авторов. Доводов в пользу этого множество, и все они действуют заодно: во-первых, наш Норман навряд ли разбирается в НФ либо питает к ней особую любовь; во-вторых, выделенный ему бюджет окажется крайне невеликим… а с другой стороны, он наверняка свято верит, будто твёрдо знает, чего хочет публика: в конце концов, целых две серии «Звёздного пути» видел, и фантастические киношки в ночных телепрограммах тоже, не говоря уж об обложках дублей «Ace»! Словом, хороших вещей ему пришлют – всего ничего, и то большую часть он отвергнет.

Со временем его сборник («Сказки из Пустоты») выйдет в свет. Сколько скверных книжонок его читатель, не принадлежащий к сообществу фэнов, купит (по $1.25, надо заметить, каждую), прежде чем перестанет покупать что-либо вообще? Подозреваю, максимум две или три.

Кроме того, я подозреваю, что не отвечаю на вопрос, который вам хочется задать, а именно, на мой взгляд: «Неизбежно ли обрушение рынка при нынешнем положении дел?» Нет.

Ну а отвечая на вопрос, которого вы не задавали: сейчас я куда оптимистичнее настроен по поводу будущего печатной книги как посредника между автором и читателем, чем пять или десять лет тому назад. Кинематограф – в моём детстве страшнейший враг печатного слова, попкорновое чудовище, казавшееся настолько неуязвимым, пока у нас не было телевидения, кондиционеры имелись только в кино, взрослый билет стоил от тридцати пяти до сорока центов, а детский от десяти до пятнадцати – сегодня, можно сказать, полумёртв. Телевидение год от года заметно слабеет и с каждым годом уделяет всё больше времени материалам совершенно не литературного свойства (то есть спорту). Утрата рекламы сигарет оказалась для телевидения ужасным ударом, причём наверняка не последним – думаю, вскоре в эфире не останется рекламы табака вообще (сейчас по ТВ рекламируют сигареты в обёртке из табачного листа вместо бумаги, так как с точки зрения закона это не сигареты, а сигары), а затем та же участь постигнет рекламу вина и пива. Недавно я побывал на симпозиуме, устроенном при поддержке «American Business Press», где обсуждались возможные последствия появления ТВ-кассет. Издатели, не успевшие познакомиться с ними, в большинстве своём отзывались о них восторженно; те же, кто познакомился, – скорее, в мрачных тонах.

М. Э.: Как часто вы общаетесь с поклонниками научной фантастики, фэндомом, издателями фэнзинов? Бывали ли на каких-либо конвентах? Помнится, Д. Г. Комптон обрадовался, узнав о существовании таковых, доказывавшем, что на свете есть люди, действительно читающие его книги, но также высказывал некоторые опасения, поскольку подобная деятельность способствует продолжению существования НФ как жанра, тогда как жанровые перегородки нужно сносить, а не возводить новые. Вы с этим согласны?

Дж. В.: Я был на Сент-Луисконе, на двух Марконах, на прошлогоднем Пеконе и на Мидуэстконе в этом году, а через несколько дней надеюсь попасть на ШамБанаКон. Такое чувство, будто я что-то пропустил, но больше сейчас ничего в голову не приходит. Надеюсь ещё съездить на Торкон, в Цинциннати меня приняли в местный фэн-клуб, называвшийся, кажется, «Cincinnati Fantasy Group». Получаю «Locus», «Yandro», «SOTWJ», «Geg», «SF Commentary», «Richard E. Geis», «Mota», «BC», «Starling» и множество прочих великолепных журналов, только названий сейчас, увы, не припомню.

Разумеется, согласиться с приведённой вами цитатой из Комптона я не могу. Вытащить НФ из гетто – дело хорошее, но зачем же при этом лишать её индивидуальности? Космические путешествия и инопланетные разумы также способствуют продолжению существования НФ как жанра, а для «слома перегородок» нужно всего-то навсего как можно больше хороших, очень хороших книг.

М. Э.: Опишите, пожалуйста, ваш творческий метод. Как вы пишете?

Дж. В.: Стало быть, вас интересует (точнее, «по-моему, вас интересует») мой режим дня. Подозреваю, всё это покажется таким скучным, что описание придётся вырезать от начала до конца. В рабочие дни я поднимаюсь где-нибудь между шестью тридцатью и семью утра, бреюсь, если успею занять ванную комнату, опередив детей, спускаюсь в подвал и пишу, пока Розмари не позовёт наверх, к завтраку, а после, если останется время, опять ухожу в подвал до восьми. Кроме писания, мне ещё нужно перечитать копии писем, написанных накануне, и решить, отправлять их адресатам как есть или пересмотреть что-либо.

В восемь я поднимаюсь наверх, одеваюсь, еду на почту, отправляю письма и забираю всё, что прислано мне. В восемь тридцать я у себя за столом, на работе. В пять снова дома (разумеется, всё это предполагает, что я не в разъездах), спускаюсь вниз и стараюсь разобраться с почтой до ужина, а ужинаем мы между пятью тридцатью и шестью. После ужина, если требуется, еду за покупками, или опять пишу письма, или чиню что-нибудь в доме, по мелочи. С семи до восьми раза три в неделю смотрю телевизор, а после восьми (либо после семи, если день нынче не телевизионный) сажусь писать до девяти. С девяти до десяти читаю. В десять (если только не читаю чего-либо действительно очень хорошего) смотрю теленовости и первые полчаса-час «Tonight Show», а после ложусь спать. В субботу и воскресенье пишу примерно часа по четыре.

На страницу готового текста у меня уходит около часа: полчаса на черновик и ещё полчаса на две-три редакции. Пишу я, как уже говорил, в подвале, однако стараюсь не орать на детей, когда они спускаются вниз, захотев поговорить со мной. По крайней мере, в первый раз за день. Опыт показывает, что, садясь за рассказ, мне лучше всего с самого начала знать, чем он кончится. Порой я, когда доходит до дела, концовку меняю, но, если начать без неё, работа движется из рук вон плохо. Для начала непременно нужны персонажи и финал.

Нет, собственных мнений я в уста персонажей не вкладываю, поскольку одно из них таково: каждый персонаж всё время должен быть верен самому (или самой) себе, а если нет, несоответствие зудит, будто нарыв, пока не поправишь. Разумеется, я время от времени могу соглашаться с чем-либо, сказанным персонажем, однако это чистой воды случайность, и я о подобных вещах чаще всего попросту не задумываюсь.

Многое ли из написанного я продаю? Трудно сказать: я ведь предлагаю издателям произведения подолгу – один рассказ (о названии даже не спрашивайте, не отвечу) продал только с тридцать восьмой попытки. Три из написанных мною романов больше не предлагаю никому, а значит, немалая часть моих трудов остаётся неопубликованной. Один из них откровенно плох, другой – очень даже ничего, а третий, по-моему, вполне хорош, однако значительно устарел в смысле содержания. Из последних произведений продаётся, наверное, процентов восемьдесят. Да, заниматься только литературным трудом мне хотелось бы очень. Увижу, что могу жить и содержать семью исключительно на гонорары, уйду на вольные хлеба сразу же.

Вы меня полагаете суетливым, а Дэймон Найт с Вирджинией Кидд говорят, будто я медлителен, и это наводит на мысль, возможно, способную заинтересовать тех из читателей «Vector», кому моё интервью до сих пор не наскучило. В 1969-м я принял участие в групповой психотерапевтической программе, и под конец, в качестве последнего упражнения, каждому из участников велели составить сжатое описание всех остальных. Полученные мной я сохранил на память (есть у меня стопка папок, называемая дневником – письма, заметки и так далее, вплоть до марта 1960-го, занимающая целиком две полки внушительного книжного стеллажа) и не заглядывал в них с тех пор, как получил, а тут подумал: если скопировать их для вас, может выйти весьма интересно. Насколько я знаю, этаких салонных анализов личности писателя никто ещё не публиковал, но тут стоит добавить: никто из участников не знал, что я пишу. Описания (к несчастью) без подписей, но изменения почерка я как-нибудь отмечу. Конечно, вам придётся целиком положиться на мою честность, но я обещаю не утаивать ничего.

Ключ к психологии Джина – остроумие. Юмор глубокий, умный, язвительный, полный двусмысленностей, в любой момент приобретающий остроту бритвы.

(1) Он эгоцентричен до такой степени, что отвергает чужие идеи и совершенно закрыт для обсуждения противоположных мнений.

Получив руководящий пост, занимает позицию: «строимся в ряд, и сомневаться во мне – не сметь». (Это зачёркнуто, однако вполне разборчиво: продольная черта прочесть написанное не мешает.)

Руководитель он жёсткий, руководя дискуссией, склонен к авторитарности. Конфликты старается гасить как можно резче.

(3) Джин вкладывается в работу ровно настолько, сколько требуется, чтоб её выполнить. Наступает на больные мозоли, одиночка – (здесь неразборчиво) – маска «хорошего парня».

Рэй: Нетерпелив, замкнут, склонен поучать, неуступчив, хладнокровен, не ищет…

Перед лицом конфликта один раз излагает свою позицию, а после самоустраняется, как правило, в духе: «Вот так, ребята, оно есть, а если кто этого до сих пор не понимает, я больше ничем помочь не могу». Если понимания не достигнуто, готов пойти на компромисс. Основной его вклад в работу группы – неоценимые, весьма содержательные мысли наподобие аналогий (так!), иллюстрирующих примеров и психоанализа. Альтернативных мнений он не ищет и выслушивает их, так сказать, без фильтров в ушах. (По-моему, писавший имел в виду не «и», а «или», но написал «и», а может, позабыл после «и» вставить «не»).

На протяжении всех собраний берёт на себя неформальное руководство и в качестве руководителя контролирует дискуссию превосходно. На шутки он щедр, бьёт прямо в точку и таким образом убеждает в своей правоте. Самоустраняясь от совещания, проявляет недовольство, дуется.

Д. К. (нет, не Дэймон Найт): Склонен к доминированию, реакция на конфликты – оборона, сопротивление, контраргументы. Чтоб объяснить свою мысль, не преминет наступить на мозоль. Шутки его остры и направлены на убеждение оппонентов в собственной правоте. Весьма целеустремлён, однако обладает сильным желанием нравиться, и этот конфликт основных личностных черт заставляет его самоустраняться от работы, если он полагает, что она не идёт к завершению. Хороший руководитель, поскольку его интеллект внушает уважение. Меняет позицию, не самоустраняясь от групповой работы, только в свете крайне убедительных аргументов, опровергающих его мнение. Стремится решать командные задачи традиционными методами наподобие расписания работы и т. д., и поэтому вынужден идти на компромиссы, к которым обычно не склонен.

В. (?): Корень его умения разрешать конфликтные ситуации – в глубоком анализе и критическом складе ума.

Его юмор чистосердечен, остр в том самом стиле, который замечательно подходит для данного случая. Великолепная трудоспособность сочетается с глубокой приверженностью делу, причём последняя и есть причина узколобости, зашоренности при оценке точек зрения, расходящихся с собственной. Стараясь достичь качественного результата в назначенный срок, не щадит ни себя, ни других.

О.: «Мудрец». Очень склонен к соперничеству, стремится к конфликтам, поскольку знает, что способен повлиять на мнение других. Юмор колкий, направлен на одержание верха. Напористый руководитель, превосходный оратор, однако предпочитает прятаться под маской «хорошего парня». Его вклады в достижения группы, пусть их и немало, зависят от того, насколько они согласуются с его собственными воззрениями.

Уэйн: Конфликты встречает лицом к лицу, но обычно разрешает их, вещая с позиции превосходства. Глубочайше привержен целям, которые полагает стоящими, но полностью самоустраняется от работы, когда положение ухудшается. (Следующая фраза зачёркнута, однако разборчива.) Человек он крайне безапелляционный, отчего по многим вопросам занимает и твёрдо отстаивает позицию, почти не оставляющую пространства для компромиссов. Ситуации рассматривает во всех подробностях, порождая весьма глубокие, стоящие идеи наподобие использования в решении задач метода «Общей картины». Способности к руководству великолепны, но по характеру он, скорее, одиночка, чем член команды. Шутит к месту, подчёркивая собственные мысли, причём демонстрирует глубокое понимание человеческого поведения.

М. Э.: И, наконец, не могли бы вы рассказать нам что-либо о своих творческих планах на будущее или о текущей работе?

Дж. В.: О рассказах, проданных Роджеру Элвуду, упоминать не стану: о них я уже говорил. Том Диш приобрёл у меня повестушку на десять тысяч слов, «Час доверия». К несчастью, издание его книги, «Восхода кровавой луны», отложено [По-моему, сейчас она уже издана. – М. Дж. Э.], и я давненько не имел от него вестей.

«Смерть доктора Острова» купил Терри Карр: насколько я понимаю, она откроет третий выпуск антологии «Universe». Сама повесть – «Остров доктора Смерти и другие рассказы» наоборот… можно сказать, наизнанку. Уверен, вы понимаете: ваше отражение в зеркале ни в одной мелочи не похоже на вас, и, мало этого, во всём мире, весьма вероятно, нет никого, походящего на вас ещё меньше. Это вы сами, только наоборот. Кейт Вильгельм говорит, что у каждой истории имеется определённый размер и форма (а могла бы добавить и про цвет, либо цвета), а я в данном случае попробовал создать зеркальную историю с новой сущностью. Слов в ней – около девятнадцати тысяч.

В двенадцатой «Orbit» напечатают «Курс прежний – запад», рассказ о двух авиаторах, бившихся с турками во времена Первой мировой и угодивших в будущее.

В «Как я проиграл Вторую мировую войну и помог отразить немецкое вторжение» рассказывается о неудачных потугах Адольфа Гитлера вывести на британский рынок «Фольксваген». Шесть тысяч слов, не сегодня завтра появится в «Analog».

В «Духах тигров» повествуется о затруднениях инопланетян, чьи размышления по поводу взаимозависимости вымершего животного под названием «человек» и других обитателей планеты вовлекают одного из них в небольшое приключение. Крайне поверхностная трактовка весьма интересующей меня темы, а именно – тотемизма. Включено в планы небольшого журнала под названием «Edge Supplement».

Надеюсь также в этом году опубликовать так называемый «молодёжный» (терпеть не могу этого выражения) роман «Дьявол в лесу».

Ещё у меня есть два романа, завершённых от силы наполовину и пребывающих в сём состоянии уже который год – «Фрида из пламени» и «В грейхеймской тюрьме». Когда-нибудь… когда-нибудь.

Кроме того, есть у меня сто пятьдесят страниц «Покоя», крупной вещи, над которой я пытаюсь работать. О чём она, сам до сих пор не знаю.

Перед тем, как взяться за ответы, закончил вторую редакцию «Форлесен», весьма автобиографической повести, а как только закончу с ответами, начну «Июньскую тьму», первый из четырёх рассказов, написанных по просьбе Роджера Элвуда для «Континуума». Вот, собственно, и всё.