Джугану со Сциллой хотелось вернуться в Круговорот Красного Солнца немедля, но отец сказал, что отправляться туда с лодки нет смысла: поступив, дескать, так, мы, скорее всего, снова окажемся на борту той речной лодки, а туда нам совсем ни к чему. На этот раз нам требовался уютный дом с надёжными дверьми и ставнями, где всё будет в порядке, пока нас нет. Значило это, что нам придётся вернуться в Новый Вирон, а шли мы туда, то против ветра, то в полный штиль, целых три дня. Джугану страшно злился, но тут уж мы поделать ничего не могли.

Я думал, мы снова пойдём к дядюшке Лытке, но отец рассудил по-другому, остановив выбор на прекрасном, большущем доме, принадлежавшем почтенной пожилой женщине по имени Перец. Шкура с нею уже встречался, и она до самого конца принимала меня за него, но старушкой оказалась приятной.

Отец объяснил, что нам нужно, а она ответила: да, подходящее место имеется, гостевая спальня с одним окном, однако с двумя кроватями, подойдёт в лучшем виде. Прошли мы туда и увидели, что окно довольно большое, однако снаружи в него не влезть: решётка не даст. Хозяйка её решеткой, конечно, не называла: прутья изогнуты этак плавно, красиво, чтобы цветок посерёдке вышел, но суть-то одна. Я ухватился за прутья, дёрнул что было сил, но даже чуть-чуть погнуть их не смог.

Как только хозяйка ушла, мы затворили дверь, заперли её на засов и улеглись по кроватям – мы с отцом на одной, Джугану на другой. После я долго глазел в потолок, однако дело у нас не двигалось, хоть ты тресни. Времени было около двух пополудни, солнце в окно светило – ярче некуда. Потолок в той комнате оказался любопытным: кто-то разрисовал его так, будто ты вверх ногами, вниз смотришь, а внизу сад. И сад, и фонтан с отражением Зелёного, и те громадные белые цветы, что распускаются к ночи, и даже нетопырь в воздухе, однако со временем любоваться всем этим мне здорово надоело.

Отцу, наверное, тоже.

– О чём ты думаешь, Джугану? – не выдержав, заговорил он. – Будто бы борешься со мной, сопротивляешься… а зачем?

Джугану ответил, что даже не думает сопротивляться. Какое-то время они препирались на этот счёт, а после в разговор начала встревать птица – порой сама по себе, а порой за неё говорила Сцилла. Мне это пришлось совсем не по нраву, и отец, видно, заметив моё недовольство, велел птице заткнуться. В конце концов он велел Джугану перелечь на моё место, а мне уйти на его кровать. Это мне тоже пришлось не по нраву, но перечить я, как бы ни беспокоился за отца, ясное дело, не стал.

Тогда отец заговорил с Джугану о тех местах, куда мы пытались попасть. В жизни подобного не слыхал ни от него, ни от кого другого. Запишу здесь всё, что сумел запомнить, но вряд ли смогу сделать так, чтоб читающие тоже услышали его рассказы, как слушал их я, лёжа навзничь, глазея на нетопыря и примечая, как в комнате мало-помалу темнеет.

– Представь себе круговорот столь древний, что в нём изветшали даже времена года, – начал отец, – круговорот, некогда изобиловавший джунглями наподобие ваших: множество растений с листьями невиданной ширины, цветов, громадных деревьев. В наше время для всего этого чересчур холодно, а, говоря о времени настоящем, люди сего круговорота имеют в виду последние пять сотен лет. Солнце там красно. Ростени неизменно холодны. Холодно, даже когда красное солнце в зените. Звёзды видны в небе целый день напролёт, если не прячутся за тучами. Представь себе круговорот, где нищие охотятся на бродячих собак ради их шкур…

Рассказал он ещё уйму всякого, а после и спрашивает:

– Что заслоняет твой мысленный взор, Джугану? Где витают твои мысли? Отвечай откровенно.

– Я думал о круговороте, который ты описал, – ответил Джугану. – О круговороте, где мы побывали, и о лодке крылатой женщины.

– А ещё?

– О том, что там я стану человеком вроде тебя, раджан, и даже лучше – моложе, сильнее, таким же юным и сильным, как твой сын, и, чтобы набраться силы, мне не придётся пить его кровь. Знаешь ли ты, раджан, как мы размножаемся? Как размножаемся мы, Люди?

– Знаю, что ваши яйца должны вызревать в согретой солнцем воде, а более – ничего.

– Человек – нет! – заговорила птица. – Люди? Ни за что! Круговорот – нет! Там нет! Хорошо! Скверные твари!

Я сразу же понял, что это Сцилла, а Джугану вскинулся, сел.

– Мы и там есть! Нас привезли! Мы везде, всюду!

Отец велел ему лечь, а Сцилле – умолкнуть, если ей хочется исполнить наказ Старшей Сциллы. После этого она голоса почти не подавала. Может, не подавала вообще.

– Как же вы размножаетесь, Джугану? Послушаю с интересом, если, конечно, для тебя это не слишком личные материи.

– Для этого человеку, согласно приличиям, полагается выстроить хижину, – надтреснутым, старческим голосом заговорил Джугану. – Выбирает он подходящее место, укромный уголок, где солнце, называющееся у вас коротким, целует речные воды. Строится хижина из тонких зелёных прутьев, сплетённых вместе. Плести нам нелегко, но под силу, а если человеку угодно найти пару, без этого не обойтись.

– А происходит всё это на Зелёном, – заметил отец.

– На Зелёном, и только на Зелёном. Ваши воды для нас холодны, и подходящей живности в них не водится, а без живности нужного рода в воде наши дети погибнут от голода. Так вот, строит он хижину, украшает её цветами и уходит на целый день. А вернувшись, скорее всего, видит, что внутри – никого, а цветы пожухли. Берёт он их, уносит подальше, выбрасывает в воду, а наутро набирает свежих, ещё больше прежнего, снова украшает хижину и снова уходит. К вечеру возвращается. Собранные утром цветы увяли, а листва на зелёных ветвях, из которых сплетена хижина, поникла и пожелтела. Рушит он хижину, уносит иссохшие прутья подальше, выбрасывает в воду, а наутро принимается строить новую хижину – выше, длиннее, сплетённую куда хитроумнее первой. Строительство занимает весь день. Назавтра он украшает хижину цветами снаружи и изнутри и снова уходит прочь.

К тому времени я сам готов был убраться куда подальше, однако отец спокойно лежал на кровати и молча ждал продолжения. Кровать их стояла всего в паре кубитов от моей, лежал он с краю, с моей стороны, так что я, повернув голову, прекрасно мог разглядеть его лицо, и выглядел отец, точно готовился выслушать что-то ужасно важное.

– На этот раз пришла к нему женщина, – продолжал Джугану. – Пришла, лежит в хижине. Откуда он это знает? Можно сказать, примет тысяча. Можно сказать, ни одной. Быть может, какой-нибудь стебелёк, пощажённый им из-за красоты листьев, смят ногой. Быть может, она сняла с его хижины единственный цветок, чтобы воткнуть в волосы. Словом, он знает, что она здесь. Знает и принимает новый облик, становится юношей в самом расцвете сил. Внутри…

– Не можете вы такое проделывать, – перебил его я.

Отец смерил меня строгим взглядом.

– А она принимает облик девушки из тех, о каких грезят юноши. Помнишь, как ты рассказывал о красоте покойной дочери, Джали? От твоего сына я о ней тоже слышал. В точности так же выглядит женщина, когда он видит её в полутьме хижины, построенной и украшенной ради неё. Всё это, сам понимаешь, их обещания друг другу. Обещания касательно детей, которых оба родят на свет. Ты, раджан, несомненно, поймешь, о чём я, а сын твой не поймёт, да и не должен…

– Да, понимаю, – подтвердил отец. – Будь добр, продолжай.

– В его хижине оба любятся, как любятся мужчины с женщинами. Играют, можно сказать, в игру… думаю, ты, раджан, догадаешься, что это за игра.

– Сказать птичка, – подала голос отцовская птица.

– Он для неё – человек, а она для него – женщина людского рода. Он ей рассказывает, что прилетел на Зелёный в посадочной шлюпке, подобно людям, а она говорит, что сбежала из отцовского дома и случайно наткнулась на его чудесную хижину. И всё это не обман…

Мне захотелось сказать: враньё, дескать, в чистом виде, однако отец подтвердил:

– Действительно, не обман. Я понимаю. Это, скорее, пьеса.

– В точности. Оба они – и зрители, и в то же время актёры. Таким актёром доводилось быть и мне самому, раджан.

– Да, понимаю, – повторил отец.

– Продолжается это всю ночь. Наутро, как только на воду падают жаркие поцелуи солнца, они говорят: «Надо бы нам вымыться после стольких любовных утех». Купаются они вместе, она выпускает яйца, он орошает их семенем, и делу конец.

После этого оба они умолкли. Птица пару раз подала голос, но говорила сама от себя и ничего толкового не сказала. Наконец я заговорил:

– Джугану, отец спрашивал, о чём ты таком раздумывал. Что за мысли такие не дают нам попасть, куда нужно.

Отец велел мне помолчать, но я возразил:

– По-моему, он должен сказать. Ты же собираешься забрать его туда, где он настоящим человеком стать сможет, а значит, пускай отвечает. Пускай объяснит.

– Уже объяснил, – отрезал отец.

Что мне ещё оставалось? Только заткнуться.

Не знаю, много ли прошло времени, прежде чем отец заговорил снова, однако молчал он долго. Наверное, раздумывал, что бы сказать. Наконец подал он голос, но так тихо, что я его еле расслышал:

– Вскоре наступит вечер, – сказал он. – Тогда мы, если так никуда и не перенесёмся, поднимемся на крышу этого дома. Стоя поверх черепицы, я укажу, куда следует, а ты будешь всматриваться в небо до тех пор, пока не разглядишь там, далеко-далеко отсюда, некую тускло-красную звёздочку. Представь её себе прямо сейчас. Представь себе небо наподобие усыпанного алмазами чёрного бархата на дне могилы, а среди алмазов затерялась крохотная капелька крови.

Пауза.

– Вокруг этой звезды обращается круговорот, круговорот невероятно древний. На этом круговороте, Джугану, стоит старый город, который ты уже видел, а через город течёт река. Воды её тинисты, грязны, зловонны, на вид едва-едва движутся. Река эта тебе знакома: по ней ты плыл с нами на речной лодке о четырёх мачтах. В реке обитают женщины, заплывающие туда из моря. Нет, речь не о мороках морской богини, о настоящих женщинах. Одни высоки, словно башни, другие не выше маленьких девочек. Их зелёные волосы струятся позади, когда они плывут, соски черны, а глаза, губы и ногти красны, как кровь.

Снова пауза, вздох.

– Мокрые до черноты ступени ведут от реки к жилым кварталам, к множеству рассыпающихся на глазах доходных домов. Почти в каждой из комнат этих домов – женщины, женщины, продающие собственное тело за кругляшок чеканного металла. Некоторые красивы, но многие отнюдь не красавицы, причём не только на твой – на любой вкус.

Об этом он говорил что-то ещё, но я почти ничего не запомнил и пересказывать остальное не стану.

– Следуй вдоль улицы вверх, – продолжил он, – и дойдёшь до железных ворот местного некрополя. В этот некрополь, в безмолвный град умерших, нам и нужно, но перед тем мы должны будем навестить посадочную шлюпку позади него, древнюю посадочную шлюпку, где правят своё ремесло палачи. Палачи – сплошь мужчины, однако среди их пленников имеются прекрасные женщины. Беспомощные, запуганные, заточённые в подземных темницах, они – те, что не повредились рассудком – рады любому, готовому стать им другом. Многие – бывшие конкубины кальда этого города, то есть красавицы из красавиц. День за днём они причёсываются, умываются, душатся в ожидании спасителя, предмета их грёз, мечтаний, чаще всего, увы, не сбывающихся. Воображают они его рослым красавцем, тысячи тысяч раз упражняются в поцелуях, которыми одарят его… в ласках, при помощи коих всецело им завладеют…

На этом отец умолк, и мне показалось, будто умолк он долгое-долгое время тому назад, где-то далеко-далеко отсюда. Открыв глаза, я увидел свет дня, звёзды, словно бы заменившие белые цветы, нарисованные на потолке, и вроде как брешь в чём-то прозрачном, вроде стекла. Стоило мне сесть, отцовская птица выпорхнула в пролом, и первой, кого я увидел, оказалась она, прятавшаяся в птице девчонка. Жалко, мне её вида здесь как следует не описать. Она… не то чтоб радовалась, но и не то чтоб злилась. Выглядела, как человек, для которого все раздумья и все тревоги уже позади, а взгляд её прямо-таки прожигал насквозь.

Тут поднялся и отец, а за ним – Джугану. Джугану принял тот же вид, что и на речной лодке, однако отец выглядел в точности как у Перец, в её громадном особняке, только моложе. Прежде он становился очень похож на нашего настоящего отца. Шкура рассказывал, что в Круговороте Красного Солнца с ним так случалось всегда, только в этот раз вышло совсем по-другому. Серьёзность прежняя, однако глаз у него снова сделалось два, и оба сияли лазурью. С кровати он встал, будто вообще ничего не весил, и помог встать мне.

– Это оно? – спросила девчонка, указывая вниз.

Естественно, я полюбопытствовал, куда она пальцем тычет. Внизу виднелась небольшая мощённая камнем площадка со столбом посерёдке, а по другую её сторону – нешуточной высоты стена, в одном месте обвалившаяся, превратившаяся в обычную груду каменных плит.

За прорехой в стене начиналось кладбище, да такое громадное, будто весь круговорот вымер и похоронен там. Над могилами возвышались всевозможные памятники, изваяния плачущих мужчин, плачущих женщин, и, надо думать, самих усопших, и ещё всякие, вплоть до обычных столбов с разными разностями на верхушке. Между памятниками росли деревья, кусты, трава, а в траве белели узкие тропки. Позже мне довелось узнать, что усыпаны они костяной крошкой. Всё это тянулось вдаль, к подножью высокого холма, занимая весь склон, а дальше, едва различимые глазом, темнели доходные дома, о которых рассказывал отец, и поблёскивала река.

Девчонка, ухватив отца за плечо, потянула его к люку посреди пола, однако отец даже не сдвинулся с места.

– Мы здесь! Чего ждать? – возмутилась девчонка.

– Затени, разумеется, – пояснил отец. – Думаешь, нам позволят попросту спуститься туда и бродить, где пожелаем?

Одет он был всё в те же чёрные ризы, в которые зашивал семена кукурузы, однако слегка не такие, как раньше, и, мало этого, вдруг начавшие меняться ещё сильнее прямо у меня на глазах. Гляжу, а они чернеют, чернеют; такими чёрными стали – я думал, чернее уже не бывает, ан нет, чернели они, пока не сравнялись цветом с… не знаю даже, как назвать… с тем самым, что сотворил выпущенный Азотом клинок с вражеской лодкой. В конце концов, их будто не стало вообще. Будто часть глаза, которой смотришь на них, слепа.

Да, ещё у них капюшон отрос, с красной отделкой по краю.

Пока отец с девчонкой спорили, Джугану подошёл к люку, поднял крышку и сказал, что спустится вниз, но нас, если его поймают, не выдаст. Отец объяснил, что удержать его здесь в любом случае не смогут, помог ему сотворить для себя такие же чёрные ризы и длинный, прямой, заточенный с обеих сторон меч, а ещё назвал имя своего здешнего друга и попросил, если Джугану с ним встретится, прислать его сюда.

Джугану ушёл, и после этого долгое время не происходило ничего. Отец разговаривал о чём-то с девчонкой, однако я их почти не слушал, а в основном разглядывал посадочные шлюпки, стоявшие вокруг нашей, реку и город. Рассказывать обо всём этом не стану: не выйдет у меня ничего. Не представить себе такого, как ни старайся. Некоторые постройки здорово напоминали горы, только ни громадными, ни даже просто большими их не назовёшь: так, с виду будто пупырышки. Отец не раз рассказывал про джунгли, где Жила остался, как там опасно, а мне лично этот город казался куда опаснее. Лиги, и лиги, и лиги камня да кирпича; миллионы, и миллионы, и миллионы жителей страшнее любых зверей… Мог бы, в ту же минуту отправился бы домой!

Тут к нам вернулась птица.

– Хор-рошее, – говорит, – место! Дыр-ра… хор-рошая!

Мне она с самого начала не нравилась, и сама не на шутку меня опасалась – наверное, потому что я с виду совсем как брат, но не он. Как бы там ни было, после этого я её невзлюбил сильней прежнего и ничуть не жалею, что отец забрал её с собой.

После к нам поднялся мальчишка из здешних учеников. Я, судя по рассказам отца, думал, что он примерно моих лет, однако он оказался заметно младше. Младше, однако вырасти успел здорово. Сразу же было видно, каким рослым со временем станет.

Уселись мы все на пол – отец, девчонка, мальчишка и я. Мальчишка спросил отца насчёт книги, продолжает ли он её писать.

– Нет, – ответил отец, – я оставил её незаконченной навсегда. Если сыновьям или жене захочется прочесть, что я успел написать, пусть читают… но, если захотят прочесть её до конца, заканчивать им придётся самим. А как дела с твоей книгой? В прошлой нашей беседе ты говорил, что однажды возьмёшься за собственную. Может, уже и взялся?

Мальчишка, рассмеявшись, ответил: нет, подождёт пока, а то сейчас и времени нет, и писать ещё не о чем. А потом сказал такое, что мне запомнилось на всю жизнь.

– Однако, – сказал, – про тебя в ней писать не стану. В тебя никто не поверит.

У меня насчёт отца чувство точно такое же. Как только услышал, сразу же понял, насколько это верно, и верно оно до сих пор. Обо всех остальных событиях, насчёт свадьбы и так далее, собираются писать другие. Моя работа подходит к концу, и потому я попробую сказать главное, рассказать об отце, каким он лично мне виделся, прямо сейчас. Пусть даже мне не поверят, пусть даже подумают, будто правдой сказанное оказаться не может, всякому сразу же станет ясно, что о нём думал я. Уж после этого-то любой наверняка сможет увидеть его таким, каким видели мы, хотя бы немножко.

Отец был добрым. Хорошим был человеком.

Вот это всем и каждому объяснить крайне трудно. Моя тётушка тоже старается изо всех сил. Если встретишься с нею, а она начнёт рассказывать про него, какого страху он мог нагонять, как при нём разные вещи двигались сами собой и как Прежние, проходя по их улице, стучались к ней в дверь, об этом тому, кто желает понять всё как есть, забывать нельзя нипочём.

Если кто-то людей пугает, все сразу же думают, будто он не иначе как злой. Однако рядом с отцом всегда было страшно до смерти – страшно, что однажды он вправду узнает, каков ты есть, и тогда уж возьмётся за тебя всерьёз.

Отчего его птица пришлась мне не по нраву, я писать не собирался, но, чтобы всё разъяснить, напишу. На самом деле красоты в ней не имелось ни капли. Грязная, петь не умела, порой шум поднимала совсем не к месту, жрала рыбьи потроха и даже тухлое мясо… Как следует познакомившись с отцом (то есть в Дорпе и на борту лодки Вейзера), я понял, что эта птица в точности такова же, как я сам, только она – птица, а я – человек. Отец в точности знал, насколько мы скверны, но всё равно любил нас обоих. По большому счёту, он, я так думаю, любил всех, даже Джали с Джугану. Кое-кого – например, нашу мать – любил крепче прочих, однако любил вообще всех, и как это страшно, не понять нипочём, пока сам не встретишь кого-нибудь вроде него.

Хорошим он был, как я уже говорил малость выше. Возможно, лучшим среди живых, и, по-моему, для тех, кто вправду настолько хорош, как он, законы жизни меняются.

– В давние-давние времена, – сказал он мальчишке, – эта девочка была здесь, в вашем круговороте, кем-то вроде царевны. Звали её Цилинией. Не слышал ли ты о ней?

Мальчишка ответил: нет, дескать, не слышал.

– Умерла она здесь многие годы… по-моему, даже многие сотни лет тому назад. Сейчас ей нужно отыскать собственную могилу.

– Так вы всё-таки призраки, – пробормотал мальчишка, обводя нас взглядом. – А в прошлый раз ты говорил, будто нет.

По-моему, он нисколько не испугался, а если и испугался, то страха не проявил, но и не улыбнулся… хотя лицо его для улыбки не годилось вообще.

– Верно, поскольку ты имел в виду духов умерших, – объяснил отец. – Мы с сыном вовсе не мертвы, и Джугану – тот, кто послал тебя к нам – тоже. Однако эта девочка, увы, мертва, и мы должны ей помочь. Согласен ли ты помочь нам?

Мальчишка помочь согласился и отвёл нас к старинному каменному зданию с уймой гробов внутри. Гробам следовало лежать на специальных каменных полках, но теперь они по большей части валялись на полу, причём многие оказались пустыми.

– Здесь, – объявила девчонка, направившись в самый тёмный угол.

Я бы и не подумал, что там хоть что-нибудь есть, но отец сотворил на ладони свет, и она оказалась права. В углу том, задвинутый как можно дальше, стоял гробик – совсем небольшой, вдвое меньше обычных, заросший паутиной настолько, что проще не заметить, чем разглядеть.

Постояла девчонка рядом, поглядела на него, и отец спросил, не лучше ли погасить свет. Девчонка ответила: нет, дескать, не надо, однако он всё равно сомкнул пальцы, так что в углу стало почти совсем темно. Наконец девчонка сказала, что всё без толку, что крышку придётся снять. Без инструмента открыть гроб не удалось, но отец сотворил кое-что подходящее и вручил мальчишке, объяснив, что взаправду здесь из нас только он, а значит, у него должно получиться лучше.

– Так я только воображаю, будто вы в самом деле здесь? – удивился мальчишка.

Однако отец отступил назад, в угол, и не ответил ни слова. (Казалось, в этот миг от отца не осталось ничего, кроме тени да крохотного огонька, как будто в стене щёлка, а сквозь неё внутрь проникает луч солнца.) Наконец за отца ответил я сам:

– Нет, не совсем. Тоже не совсем так. Ты лучше винты отверни, как отец велел.

Услышал ли мальчишка меня? Не знаю. Может, и нет. Может, и не услышал, однако винты отвернул. Должно быть, сотворённый отцом инструмент оказался странным на ощупь, потому что мальчишка то и дело прерывал работу, приглядывался к нему. Работает, работает, отвернёт винт, остановится, закроет глаза, посмотрит на него ещё раз… Таким манером дело двигалось не очень-то быстро, но в конце концов мальчишка справился с последним винтом и, оглянувшись на отца, спросил, пора ли снимать крышку.

Отец, стоя на коленях, без остановки чертил в воздухе знаки сложения, как с ним порою случается, и ничего не ответил, однако девчонка воскликнула:

– Да! О да! Давай!

Забавно вышло: слышать её мальчишка слышал, а вот видеть не мог.

Подошёл я поближе, чтоб заглянуть внутрь, и тут отцовская птица уселась ко мне на плечо. Прежде она меня этаким дружелюбием не баловала, и я даже не знаю, понравилось ли оно мне. До сих пор не знаю, кстати сказать.

Однако задача оказалась куда сложней, чем мы думали. Крышку заклинило, и мне пришлось, встав на колени с другой стороны, дёрнуть её как следует. Меня мальчишка и видел, и слышал, и иметь дело со мной ему явно было куда легче. Тут я и понял кое-что насчёт нашего существования в Круговороте Красного Солнца, хотя раньше об этом даже не подозревал. Мы становились… как бы сказать… осязаемее, в большей степени настоящими, занимаясь делом вместе с людьми, действительно там существующими, а без этого мало-помалу начинали казаться ненастоящими даже друг другу.

Может, даже самим себе, хотя насчёт этого я не уверен.

Как бы там ни было, по-моему, отец, желая вернуть нас обратно, думал вовсе не о Круговороте Красного Солнца, а о нас, и каким-то манером – словами, поступками, даже жестами – обращал в ту же сторону наши мысли.

Сколько мы с этой крышкой возились – страшно сказать. Думали даже, нет ли там какой-то потайной защёлки, однако крышку просто заклинило. Вернее, металлические уголки со стороны гроба и со стороны крышки приржавели друг к другу. Как только мы их разъединили, девчонка сделалась куда более настоящей, даже нас в сторону отпихнула, а лицо у неё каким сделалось – ужас! Как будто ей, кроме того, что в гробу лежит, во всём круговороте ничего не надо.

Может, так оно и было, однако получить желаемое сию же минуту ей не удалось. Внутри оказался ковчежец (по-моему, так эту штуку следует называть), спаянный из листового свинца. У мальчишки нашёлся небольшой ножик, которым он взрезал свинец вдоль одной из продольных сторон и обеих боковых, а после мы ухватились покрепче за край и отогнули его кверху.

Внутри не оказалось ничего примечательного – горстка праха, волосы, древние кости да кое-какие драгоценные украшения. Я думал, кольца и прочие побрякушки мальчишка захочет забрать себе, но он ни к чему не притронулся. Разглядев находки, я снова поднял взгляд на девчонку: что-то она обо всём этом думает?

– Я умерла совсем юной, – заговорила она. – Наверняка вскоре после того, как с меня сняли копию для Круговорота…

Обращалась девчонка не ко мне, а к отцу, и говорила уже не по-птичьи.

Отец раскрыл ладонь, разжал кулак до отказа. От яркого света сделалось больно глазам. У птиц веки тонкие, вроде плёнки, и, взглянув на отцовскую птицу, я обнаружил, что она этой плёнкой глаза прикрыла, будто на ярком солнце.

– Видимо, да, Цилиния. Видимо, да, – отозвался отец.

Прозвучали его слова так, что всякому сразу же становилось ясно: больше он уже не скажет ей ничего. Жаль, я так управляться с голосом не умею. Сколько раз пробовал – нет, не выходит.

В ярком свете отец сделался куда осязаемее, плотнее на вид. Насчёт нас с птицей ничего не скажу, не обратил я на нас внимания, однако девчонка расплылась в воздухе до полупрозрачности, будто туман.

Расплылась и исчезла. Как будто сама она – вода в миске, а прах на дне свинцового ковчежца – земля, и кто-то, для нас невидимый, вылил девчонку туда. Может, свет так подействовал?

Как только она исчезла, отец сжал кулак снова, а мальчишка спросил, не вернуть ли на место крышку.

– Да, – ответил отец. – Кто знает, что произойдёт, если открыть её снова? Скорее всего, ничего… но пробовать всё-таки не советую.

Мальчишка заверил его, что не станет, довольно быстро (отвинчивал он её куда дольше) привинтил крышку гроба на место, и мы снова задвинули гроб в угол.

– Др-рянь твар-рь! Др-рянь девочка! – каркнула птица, стоило нам покончить с этим делом.

Тут всякому стало бы ясно: она ещё не уверена, что девчонка оставила нас навсегда. Мысль эта показалась мне настолько забавной, что я поделился ею с отцом, а он ответил:

– Вот и я не уверен. Дома, на Синем, она могла так и остаться в Ореве, и, по-моему, скорее осталась, чем нет, как бы я ни надеялся, что ошибаюсь.

После этого мы вышли наружу. Дело шло к вечеру – как говорят старики, к затени, и вправду, тени в это время повсюду, куда ни глянь. Прямо у входа в каменное здание рос громадной величины розовый куст с сотней, не меньше, пурпурных роз на ветвях. Запаха их я, когда мы шли к зданию, не заметил, или, может, просто не обратил на него внимания, а вот выходя заметил, да ещё как. Казалось, он, выведенный погулять наступающей ночью, преследует нас по пятам. Наверное, одежда им пропиталась. Пахли розы сладко, однако удушливо, тяжеловато: обычно такие запахи поначалу приятны, но вскоре здорово надоедают. С тех пор я, как только учую что-то похожее, тут же вспоминаю о той девчонке и о прахе на дне свинцового ковчежца. С виду она как раз достигла того возраста, когда все девчонки становятся жуткими врединами, но с годами, наверное, переросла бы всё это. Переросла бы да стала приятной, вполне симпатичной девушкой.

По дороге обратно мальчишка сказал отцу, что хотел бы показать ему своего пса. Что ещё в прошлый раз, когда отец был здесь, хотел, однако отцу поглядеть на него не удалось, так, может, сейчас?.. Отец ответил: конечно, давай, а меня всё это заставило задуматься, чем мы теперь, покончив с девчонкой, займёмся, и в самом ли деле она нас оставила. Ну то есть в самом ли деле умерла: что с ней стряслось, было яснее ясного. Потому я и спросил, идём ли мы назад, в башню, только затем, чтоб поглядеть на пса, и, если других дел у нас нет, не лучше ли поскорее вернуться домой.

– Задуманное мы, конечно, исполнили, сынок, – ответил отец, – однако самое трудное в сём путешествии у нас ещё впереди. Сейчас нам предстоит уговорить либо заставить Джугану вернуться домой с нами вместе.

То есть он думает, что сам Джугану возвращаться с нами не пожелает? Дурацкий вопрос: судя по услышанному от Джугану, определённо, нет.

– Но ты ж объяснил ему, что случится, если он останется здесь, – только и сказал я.

Отец не ответил ни слова. Если задать ему вопрос, который… как бы это сказать… вправду вопрос, настоящий, он почти наверняка хоть какой-то ответ да даст – по-моему, из учтивости. Но если просто начнёшь вот так намекать, любопытствуя напоказ, скорее всего, промолчит. Это я к тому времени уяснил себе твёрдо, и с тех пор, как уяснил, высказывался в таком духе разве что изредка.

– Куда сначала пойдём? Вашего друга искать или смотреть Трискеля? – спросил мальчишка.

– Попробуем совместить, – решил отец.

После этого все мы умолкли и молчали, пока не добрались до небольшой калитки.

– Брат-привратник, мы возвращаемся! – крикнул мальчишка, постучавшись в калитку.

Братом-привратником назывался карауливший вход палач – здоровенный, пузатый, с длинным мечом. Уставился он на нас сквозь крохотное оконце, и тут до меня дошло, что мне тоже не помешает обзавестись чёрными ризами с мечом, вроде тех, какие отец помогал сотворить Джугану.

Я их и сотворил как можно скорее, пока он глазел на меня, и, кажется, торопился зря. Прежде всего, меч у меня вышел совсем тупым, ризы – чем-то наподобие чёрной простыни, повязанной вокруг шеи, а под ними так и осталась рубашка, сшитая матерью, дома. Несмотря на всё это, калитку нам брат-привратник открыл, но трясся так, что отец поотстал от нас, затеял с ним разговор и вроде бы успокоил его: дескать, всё в порядке.

Тем временем мы с мальчишкой двинулись дальше. Отец украдкой кивнул нам, веля не задерживаться, и, думаю, правильно сделал: за калиткой мальчишка помог мне с ризами, а я обнаружил, что меч можно заточить, сжав лезвие щепотью, с нажимом, и проведя пальцами вдоль клинка. Попробовал ещё избавиться от рубашки – не вышло, и тогда мальчишка показал мне, как запахнуть полы риз, чтоб не расходились, будто у настоящего палача. После этого мы, вернувшись к их башне, спустились в помещения Хузгадо, потому как на вопрос, есть ли среди палачей женщины, мальчишка ответил «нет», и, стало быть, Джугану следовало искать именно там. Я думал: может, сумею найти его, уговорить вернуться и сберечь малость времени, а кроме того, мальчишка сказал, что пёс его тоже там, в подземельях.

Вскоре мы услышали голос Джугану. Внизу, конечно, шум стоял страшный, постоянно кто-то вопил да визжал, но в то же время вроде как было довольно спокойно, потому что никто никого не слушал, и когда кто-нибудь разговаривал как Джугану, как обычно говорят люди, рассчитывая, что их расслышат и поймут, из общего гомона его разговор выделялся тут же. Отыскали мы комнату, откуда слышался его голос, заглянули внутрь сквозь оконце вроде того, что в калитке, и видим: вот он, да не один – в компании женщины, причём очень приятной на вид.

Необычайно большие, глаза её выглядели, будто в последнее время она плакала целыми днями, но как раз в ту минуту она напрочь забыла обо всех прежних печалях. Сияла, точно живётся в её комнатушке просто расчудесно, точно она горячо любит весь круговорот и её радости не омрачат никакие напасти. Когда я постучал мечом в дверь, она оглянулась, однако сразу же снова устремила взгляд на Джугану, как будто глядеть на что-то другое не стоило вообще.

По дороге на кладбище, которое в тех краях называли некрополем, мы с отцом просто прошли сквозь стену, птица с девчонкой перелетели её по воздуху, а мальчишке пришлось карабкаться через груду камней там, где стена обвалилась. Я ещё подумал, что нам, наверное, и вернуться надо было тем же манером, не пугая до полусмерти толстяка у калитки, и решил проверить, не смогу ли сам, без отцовских наставлений, пройти сквозь дверь. Попробовал – получилось. Получилось как нельзя лучше.

Однако внутри я – забавное дело! – вдруг забеспокоился. Никак не мог отвязаться от мысли: а что, если выйти теперь не получится? Вот не получится, и всё? И останусь я тут, взаперти, наподобие этой вот большеглазой, и света дневного до конца дней не увижу, и вообще, зачем, для какой надобности отец меня сюда поволок? Оставил бы с Малышом, на лодке… Ну да, когда я остальным об этом рассказывал, все мы смеялись до упаду, однако там мне сделалось совсем не до смеха. Сдержаться, не развернуться да не броситься со всех ног назад… таких нелёгких испытаний мне в жизни выпадало – по пальцам можно пересчитать.

Джугану спросил, что мне от него надо, хотя, по-моему, прекрасно всё понимал.

– Как «что», – говорю, – возвращаться пора.

Женщина зарыдала, вцепилась в него мёртвой хваткой.

– Хочешь сказать, прямо сию минуту? – переспросил он. – А где раджан?

Пришлось объяснять насчёт дальнейших планов: сейчас мальчишка проводит нас вниз, покажет нам своего пса, вскоре поглядеть на него подойдёт и отец, а после все мы отправимся домой.

На это Джугану не отвечал ничего, наверное, больше минуты.

– Надо подумать, – наконец сказал он.

И тут из-за оконца в двери донёсся новый, незнакомый голос. Обернувшись, я выглянул в коридор. Нет, прежде этот человек на глаза мне не попадался. Здоровенный, грузный, с широким, мясистым лицом, он ухватил за плечо мальчишку и велел ему идти с ним. По всему судя, мальчишке грозила порка.

– Хорошо, мастер, – ответил мальчишка. – Прошу прощения, мастер. Я не хотел ничего дурного.

Тут откуда ни возьмись появилась птица.

– Остер-регись! – вопит (за нею такое водится), – остер-регись!

Здоровяк остановился, взглянул на неё.

– Откуда здесь? – говорит. – Зачем?

– Это мастера Мальрубия птица, мастер, – сообщил ему мальчишка.

В ответ здоровяк, которого он именовал мастером, хлестнул его по лицу. Не из злости, ничего подобного, не ради жестокой забавы. Просто хлестнул, будто муху мимоходом прихлопнул. Тут подошедший сзади отец тронул его за плечо. Обернулся он, увидел отца, разинул рот, глаза вытаращил и… Нет, ничего не сказал, только назад попятился. Наверное, после и бегом побежал, но там такой шум стоял, что топота я не расслышал.

Джугану остался с большеглазой женщиной, а мы с отцом и птицей отправились вниз, смотреть пса. Внизу оказалось темно, ноги вязли в грязи, однако под слоем грязи чувствовался твёрдый пол. Мальчишка сказал, что пёс здорово изранен, а потому здесь, в темноте, ему лучше, пусть отдыхает да поправляется. По-моему, насчёт «лучше» – это как посмотреть: уж очень там, внизу, было сыро.

Впрочем, от сырости у пса имелись одеяла – пусть старые, рваные, но одеяла, а к ним ещё куча тряпья, и он, зарывшись в тряпьё поглубже, устроил себе что-то вроде гнезда. И правильно, думаю, сделал: такая короткая шерсть, как у него, наверняка греет плохо. Голова его была громадной, наподобие бычьей, только без рогов, а в пасть он вполне мог бы забрать, раскусить, будто вишенку, мою голову. Откуда я знаю? А он, увидев нас, пасть-то как раз открыл. Наверное, хотел этим сказать, что рад нашему появлению. У мальчишки в кармане нашлось мясо и хлеб. С виду не так уж много, но он, отдав псу то и другое, пообещал принести ещё. Пока мальчишка гладил его меж ушей, пёс на минутку встал и оказался так широк в груди, будто с ней что-то неладно, но я думаю, он просто силён очень был.

Неладное заключалось в другом: у пса не хватало передней лапы. Культю мальчишка перевязал, но кровь текла, просачивалась сквозь повязку, и кроме этого пёс изранен был здорово. Мальчишка срезал бинты, и они с отцом завели разговор, чем бы ещё помочь псу. Отец внушал псу нешуточный страх, однако пришёлся ему по нраву, это я заметил сразу. Снова улёгшись в тряпье, пёс опустил голову к его ногам, поднял на него взгляд, замер, слегка подрагивая всем телом. Отец сказал, что мальчишка разбирается в обработке ран куда лучше многих, а после оба заговорили о какой-то девушке, знакомой отца, лишившейся руки. Для меня это ещё не значило ровным счётом ничего.

Затем мальчишка снова перевязал псу культю, и мы отправились назад. Джугану выходить из комнаты большеглазой не пожелал, так что пришлось нам войти к ним самим. Отец напомнил, что он должен вернуться обратно с нами, иначе умрёт.

– Нет! – ответил Джугану. – Я останусь с Тигридией и освобожу её!

– Освобождённая, она выгонит тебя в шею, – сказал ему отец и ухватил Джугану за плечо.

Тогда Джугану бросился на него, и, если б не я, наверное, задушил бы отца насмерть. Там он оказался вдесятеро сильней, чем дома, на нашей лодке, когда я стаскивал его с мачты. Большеглазая бросилась ему на помощь, и завязавшаяся между нами драка прекратилась только после того, как мальчишка сбегал за ключом от её комнаты.

После этого все мы – отец, я и Джугану с птицей – вернулись на Синий, в дом Перец. Едва пробудившись, Джугану поправил лицо и вышел за порог. Даже слова нам на прощание не сказал. Мы за ним проследили на всякий случай, поглядели, вправду ли он уберётся из дома – и верно, убрался. Думаю, опасался, как бы мы его не прикончили. Я и прикончил бы, да отец удержал.

После этого с Ящерицы на свадьбу приехали Шкура, Вадсиг и мать, а потому это всё, о чём мне требуется написать. Всё, что из всех нас видел один только я. Дальше пусть пишут Маргаритка и остальные, а я придираться, замечания им делать буду, как они мне.