– Старого Свина пришёл повидать? Доброе дело, браток…

Борода и космы Свина исчезли, как не бывало, но голова казалась по-прежнему громадной даже без них.

– Нет, Свин, – возразил гость, покачав собственной, гораздо меньшей величины головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит. – Пришёл я, чтоб ты смог повидать меня.

Свин тронул пальцем стерильную повязку поперёк переносицы: грязную серую тряпку заменил мягкий самообеззараживающийся бинт.

– Они как раз эту штуку снимать собрались. Хошь сам снять, браток?

Гость взглянул на сиделку в стекле. Та кивнула.

– Да, – подтвердил он. – Да, Свин, с удовольствием.

Нащупав узел, он осторожно просунул под бинт тонкое лезвие хирургических ножниц.

– Точно такие же ножницы Шёлк отыскал там, в бальнеуме, а после доктор Журавль пользовался очень похожими, обрабатывая его раны. Понятия не имею, отчего это должно меня трогать, но вот поди ж ты…

Смакуя ощущения, он без спешки разрезал бинт.

– Браток…

– Если зрение не вернулось, ты ничего не теряешь. Просто окажешься в том же положении, что и раньше.

– А мы выясним отчего и всё исправим, – добавила сиделка.

Тепло в её голосе превращало каждое слово в сущее благословение.

Свин промолчал, однако его огромные руки заметно задрожали. Разрезанный бинт, утратив натяжение, свободно лежал поверх его глаз.

– Мне говорили, что от зрения ты отвык, и тебя следует об этом предупредить. Если ты, Свин, прозреешь…

– Шёлк… Хор-роший! – ни с того ни с сего объявил Орев.

– Всё вокруг будет казаться расплывчатым, словно в тумане, пока ты снова не выучишься распознавать зрительные образы.

Тем временем в комнате потемнело, светочи на потолке превратились в крохотные золотистые пятнышки. Взглянув в стекло, гость обнаружил, что яркостью света управляет сиделка, дождался её кивка и снял с глаз Свина повязку.

– Браток?..

Рука Свина нащупала, стиснула его ладонь.

– Твой глаз всё ещё закрыт, Свин.

– Известно дело, браток. Храбёр Свин, скажешь? Не-е, где уж там!

Веки Свина затрепетали.

– Я бы на твоём месте проявил куда меньше храбрости.

Покоившаяся на подушке голова Свина качнулась из стороны в сторону.

– Не вполне подходит к оттенкам волос и кожи, – заметила сиделка.

Свин поднял с простыни, повелительно вскинул кверху левую руку.

– Хочу взглянуть на вас… на вас обоих, чтоб вместе. Чтоб никогда… никогда уже не забыть.

– Видеть птичка?

Уголки обнажённого рта – широкого, тонкогубого – дрогнули, изогнулись кверху.

– Точно так. Точно так, Горев, Свин тя видит. Видит. Браток…

Тут Свин, поперхнувшись, закашлялся, но вскоре, пусть и не без труда, совладал с приступом кашля.

– Теперь глаз у тебя, Свин, голубой. В точности как у меня.

* * *

– Ты как, браток? Со мной посидишь ещё? – не слишком уверенно полюбопытствовал Свин, как только лицо сиделки в стекле сменилось серебристо-серой рябью.

Гость, помня, что Свин увидит его кивок, и изрядно гордясь этим, кивнул головой.

– Пока Хари Мау меня не разыщет и не уведёт.

– Птичка… идти?

– Да, Орев, да. Если хочешь, конечно же. Я буду только польщён.

– А Свин, браток?

Вот тут гость изрядно опешил.

– А тебе хотелось бы?..

– Точно так, – твёрдо ответил Свин.

Гость медленно покачал головой.

– Ухи мои увидал…

– Нет, это тут совсем ни при чём. Я польщён, Свин. Польщён и смущён. Но, если только кто-либо из богов не распорядится иначе, должен ответить «нет». Ради нас обоих.

– Старый Свин с тобой, браток.

– Да, понимаю… ты охотно отправился бы со мной и помогал бы мне, защищал меня от любых опасностей, не щадя сил.

– Так ты ж вон чо для Свина-то сделал.

– А как же? Я тебе друг. Друг в той же мере, что и ты мне.

Умолкнув, гость принялся машинально вычерчивать указательным пальцем правой руки кружки на щеке.

– Долго к братве-то без тя придётся идти…

Вновь охваченный гордостью, гость согласно кивнул.

– Ты вправду пойдёшь к ним? Пойдёшь через весь круговорот?

– Другой-то родни нету.

– Наёмники… Ты ведь служил в наёмниках, Свин?

– Хо! Служил? Ещё бы! Служил, точно так! Бился, браток, гнал этих-то… и жалованье опять же. Старый вояка, вишь, лучший из лучших!

– Возможно, в дороге ты встретишь кого-нибудь, Свин. К примеру, женщину, которая тебя полюбит. Или найдёшь друзей не хуже, чем я.

– Тебя же ж нашёл уже, браток.

– Да, – с грустью вздохнул гость. – Уж это точно. И если б я мог забрать тебя с собой, в Новый Вирон, забрал бы, не задумываясь ни на миг. Загвоздка – по крайней мере, одна из загвоздок – в том, что отправляюсь я не туда. Отправляюсь я, как и обещал Хари Мау, в поселение, очень далёкое от моего.

– Дык и козырно.

– И стану там пленником, Свин. Им хочется, чтоб я разрешал их споры, улаживал противоречия. Во многих их спорах правой стороны нет, а таких, где компромиссы, приемлемые для обеих сторон, невозможны, ещё больше. Гораздо больше.

На время умолкнув, гость снова испустил тяжкий вздох.

– Увы, всех их надежд я оправдать не смогу, и, если мне не удастся сбежать, со временем общее разочарование наверняка обернётся кровопролитным бунтом.

– Так ты, браток, тово… уйти от них думаешь?

Гость, сдвинув брови, кивнул.

– Да. Да, уйду обязательно, если сумею. Я обещал Хари Мау отправиться с ним, дабы в меру скромных способностей вершить суд над жителями его поселения, но жить там до конца дней вовсе не обещал. Обещание я, буде мне предоставят такую возможность, сдержу, однако, сделав всё, что смогу, отправлюсь домой. В конце концов, половину Синего уже обогнул, а до дому оттуда уж точно никак не дальше.

– Так старый Свин тогда тоже небось пригодится?

Гость вновь вздохнул.

– Вне всяких сомнений, однако тебя со мною не будет. Прежде всего, Хари Мау с друзьями вскоре – если не сегодня, то завтра наверняка – выяснят, где я. Выяснят, напомнят об обещании и настоят на отлёте. Между тем тебе не обойтись без заботы специалистов ещё многие месяцы: что, если тело начнёт отторгать новый глаз? Конечно, свои средства имеются и на этот случай, однако без помощи опытного врача ими не воспользоваться. Ну а во-вторых, твоя неволя окажется много хуже моей. На тебя обратится злость каждого, недовольного моими решениями, и это весьма опасно. Помнишь, я говорил, что тебе требуются месяцы медицинского наблюдения? Так сказал оперировавший тебя хирург, и здесь предупреждали о том же. Отправившись со мной, ты, весьма вероятно, столько не проживёшь.

– А в-третьих, Бивень? – внезапно спросил Свин, едва уловимо переменившись в лице.

– Патера!

Орев пронзительно свистнул.

– А в-третьих, я, несомненно, стану опасен для тебя самого, – пояснил Свин. – Сила и храброе сердце весьма опасны, если не могут одержать верх.

– Да, – утирая глаза, согласился гость.

Обритое наголо, слегка изменившееся, лицо Свина оставалось прежним, но говорил он знакомым, памятным с давних пор голосом Шёлка.

– Тем не менее ты всё равно взял бы меня с собой, будь у тебя возможность.

– Да. Да, взял бы. И, добравшись с тобою до Нового Вирона, исполнил бы взятое на себя поручение. Исполнил бы, даже если б ты добрался туда без меня.

Громадная ладонь Свина крепко стиснула его пальцы.

– То есть ты твёрдо намерен его исполнить.

– Я жизнью готов пожертвовать, лишь бы не оплошать, – ничуть не греша против истины, подтвердил гость.

– Уже пожертвовал.

– Ты должен лежать здесь, в этом противоперегрузочном кресле, – заговорил Хари Мау, склонившись над ним. – И ремнями пристёгнут быть должен. Приношу извинения, но это необходимо.

– Знаю, летать на шлюпках мне уже доводилось. Вот только за Орева беспокоюсь.

Хари Мау заулыбался шире прежнего.

– Здесь, у тебя под мышкой, он останется цел и невредим. Чем меньше пассажир весит, тем ему легче, а Орев совсем лёгок.

Широкий ремень защёлкнулся, вдавливая в напрягшиеся мускулы рукоять азота.

– За себя ты, раджан Шёлк, не боишься?

Ну если им хочется звать его так, ничего не попишешь. Не желая глазеть на собеседника, он отвёл взгляд от бороды Хари Мау и пригляделся к плетёной циновке, заменившей… что? Как ни старался он припомнить обстановку на борту посадочной шлюпки, доставившей его с Синего на Зелёный, вспоминались ему лишь длинные ряды грубых, грязно-бурого цвета кресел, крохотный, тесный камбуз со скудной и скверной едой, стрельба, крики да изгиб стальной рукояти подаренного Жилой ножа, глубоко вошедшего в спину человека, чьё имя давным-давно стёрлось из памяти.

– За себя ты не боишься? – повторил Хари Мау.

– То есть не боюсь ли я гибели? – Он отрицательно покачал головой. – Нет, вовсе нет. Смерть станет для меня своего рода облегчением, оправданием неудачи. Могу я тебе довериться?

– Конечно! Я ведь твой друг.

– Если я чего и боюсь, так это – проявить страх. Боюсь закричать, когда… когда навалится тяжесть и грохнет взрыв.

Хари Мау принёс ему ваты, и он с радостью заткнул ватой уши.

– А ты, Орев, сунь голову под крыло и сделай вид, будто собираешься уснуть. Берегись шума, как только можешь.

– Слышать – нет?

– Именно. Слышать – нет, – твёрдо ответил он и с одобрением проследил, как Орев прячет голову под крыло.

Ему хотелось занять кресло поблизости от остальных – возможно, рядом с Хари Мау, но Хари Мау уволок его прочь, вниз, к самому носу шлюпки, к тому странному месту, где некогда побывал Шёлк, откуда можно, оставаясь в пределах круговорота, увидеть звёзды. В прошлый раз он…

Как он ни изгибал шею, попытка оглянуться назад оказалась тщетной.

В прошлый раз он сидел двумя или тремя рядами выше. По крайней мере, тремя, а скорее даже четырьмя. Что ж, эта шлюпка, по крайней мере, не набита битком, как первая, в которой они с Крапивой летели на Синий…

Где-то она сейчас? Попытавшись представить себе, что она сейчас делает, он обнаружил, что может вспомнить её лишь совсем юной, сдающей внаймы складные табуреты зрителям, собравшимся на парад. Тем временем посадочная шлюпка слегка задрожала. «Рассеянность мысли, – подумал он. – В подобных обстоятельствах я склонен к рассеянности».

Циновки, сплетённые из стеблей какого-то тропического растения. Должно быть, в Гаоне тепло…

Подумав об этом, он зябко вздрогнул.

Кто-то содрал со стен обшивку, чтобы добраться до проводов. Если удача благоволит им с Хари Мау и прочими, теплозащитную изоляцию этот кто-то бросил здесь же, после чего её не составляло труда вернуть на место и прикрыть сверху циновками. Если удача не на их стороне, изоляция исчезла, и её пришлось заменить чем-то другим – к примеру, грубыми, грязными шкурами забитых на мясо коров.

Хотя нет, Хари Мау рассказывал, что говядины в Гаоне не едят. Коровы принадлежат богине-матери, Заботнице Эхидне, подобно змеям. Ну, змеи – это, конечно, понятно. Со змеями точно так же, до некоторой степени, обстояли дела в Вироне. Однако коровы?.. Хотя, если вдуматься, коров традиционно связывали и с Эхидной, и с Пасом: «дождь от Паса, трава от Эхидны» – пословица стародавняя. Дождь… соитие богов…

По словам Хари Мау, гаонцы приносят коров в жертву Эхидне, однако мяса их не едят вообще. Всю тушу сжигают на алтаре. Что позволяет судить и о величине алтарей в гаонских мантейонах, и, разумеется, об изобилии окрестных лесов.

В стекле справа возникло лицо смотрителя, почти человеческое, но изрядно расплывчатое, замутнённое вокруг рта.

– До отлёта посадочной шлюпки к планете под названием «Синий» тридцать секунд. Твоё кресло зафиксировано надёжно.

– Да, – безо всякой необходимости подтвердил он. – Думаю, да.

Как ни хотелось спросить, доберутся ли они туда, долетят ли до Синего, сумеют ли благополучно сесть, от вопросов он воздержался.

– Если ты страдаешь заболеваниями сердца, тебе лучше всего остаться в Круговороте, – напомнил ему смотритель.

– Нет, не страдаю.

Непродолжительный рёв оглушил его, несмотря на вату в ушах. Шлюпку изрядно встряхнуло. Рассчитывали ли её строители на столь сильные встряски? Наверняка нет…

– Всё ли у нас в порядке? – спросил он.

– Я проверяю наши технические возможности, патера Шёлк.

Подобная путаница со стороны обычной машины разозлила его неописуемо. Мало этого, свидетелем путаницы стал и Орев, извлёкший голову из-под крыла, чтобы послушать, о чём у них идёт речь.

– Шёлк… Хор-роший!

– Я вовсе не Шёлк, – сказал он смотрителю. – Тебя ввели в заблуждение.

– Твоё имя значится в списке пассажиров, патер Шёлк.

– Ну да, разумеется… со слов Хари Мау, – не в силах сдержать охватившей его досады, проворчал он.

– Прежде всего, я отстыкуюсь от Круговорота, – продолжал смотритель, вторя другим, повторявшим всё то же самое выше, – а затем, набрав достаточную высоту, запущу ракетные двигатели. Как только они умолкнут, ты, Хари Мау, можешь перемещаться по шлюпке. Тебе станет дурно. Для поддержания чистоты и порядка вокруг занимаемого места будь добр воспользоваться санитарно-хозяйственным шлангом.

Тут ему пришло в голову, что смотритель объявил тридцатисекундную готовность к отлёту по меньшей мере две минуты тому назад. Пошарив возле кресла в поисках санитарно-хозяйственного шланга, он обнаружил, что шланга на месте нет.

– Санитарно-хозяйственный шланг приводится в действие по требованию. За чистоту вокруг занимаемого места ответственен ты, Хари Мау.

«Очевидно, это из-за моего нежелания именоваться Шёлком», – подумал он, а вслух сказал:

– У меня нет санитарно-хозяйственного шланга, смотритель, и дурно мне не станет. Мне уже доводилось летать на посадочных шлюпках. Я даже сюда летел именно с тобой. И дурноты не испытывал ни разу.

– Дур-рно – нет, – подтвердил Орев.

– Прежде всего, я отстыкуюсь от Круговорота, потеря Щёлк…

Мутная рябь вокруг рта смотрителя начала шириться, расползаться по его лицу подобно раковой опухоли; нижняя половина лица съехала вправо, но тут же резко, рывком вернулась на место.

– Затем, набрав высоту, запущу ракетные двигатели. Как только они… можешь перемещаться… добр воспользоваться санитарно-хоз…

Лицо смотрителя расплылось, заморгало, покрылось рябью и исчезло.

Да это же гибель… прелюдия к гибели! Шлюпка повреждена настолько, что никуда ей не долететь. До Полюса дотянула, конечно, однако до Синего не долетит ни за что. Взорвётся при запуске ракетных двигателей, или разобьётся в попытках сесть, или застрянет на полпути через бездну, предоставив им дожидаться голодной смерти либо явления ингуми.

– Однажды я уже долетел туда. Долетел. А после вернулся назад, в Вирон, искать Шёлка…

Внезапно осознав, что говорит вслух, он поспешил стиснуть зубы.

– Шёлк… Хор-роший!

– Сунь голову под крыло, не то оглохнешь. Возможно, оглохнешь в любом случае, но мало ли.

Орев послушно спрятал увенчанную алым хохолком голову под гагатово-чёрным крылом.

– Летать – нет, – еле слышно донеслось из-под крыла. – Тут… остаться.

То были лучшие дни его жизни – дни, проведённые рядом с генералиссимой Мятой и с Шёлком во Дворце Кальда. Считаные деньки! Как же их было мало! Не говоря уж о тех часах, часах во дворце Шёлка и на борту шлюпа, с Взморник…

– В жизни я был счастлив дважды, – признался он птице так тихо, что еле расслышал собственный шёпот.

Откуда-то снизу всплыл, повис перед самым носом перламутровый гребень.

– Тогда как многие не видят, не знают счастья вообще, – пробормотал он, одолеваемый дурнотой, и тут его бурно, обильно стошнило.

Сидевший в самом низу шлюпки, он словно бы парил в небесах. Слева, милосердно прикрытое тёмной занавесью, сияло Короткое Солнце, справа мерцали звёзды, а под ногами, точно потерянная игрушка, лежал Синий. Дома. Дома…

Хари Мау, устроившись рядом, пристегнулся к креслу.

– Видеть всего этого дважды не следует никому, а вот я никак не могу наглядеться… Это как с женщинами.

– Да, в чём-то, пожалуй, похоже, – с улыбкой подтвердил он.

– Мои друзья смотреть не хотят. Те парни, Мота и Роти, помнишь? Поднялись сюда ненадолго, банан сжевать не успеешь, и назад. «Хватит», сказали. А я, сколько ни любуюсь, всё мало.

– Кор-рм – нет, – объявил решивший, что давненько не участвовал в разговоре, Орев.

– Да, – согласился его хозяин, – звёздами не насытишься, сколько ни пожирай их взглядом. Я…

На этом он внезапно умолк.

– Что с тобой, раджан?

Хари Мау, склонившись к нему, коснулся его шеи, словно меряя температуру либо щупая пульс.

– Я только что осознал: Круговорот мне больше не родной. Не мой дом. Видишь ли, Хари Мау, я вырос там, и мы с Крапивой, уже на Ящерице, вспоминая о нём, говорили: «дома»… В те дни мы даже не думали, что туда можно будет вернуться, но вот я вновь побывал там, а если б не согласился лететь, скорее всего, вместо меня в Круговорот отправилась бы она…

Тут ему захотелось добавить, что ей, может статься, даже удалось бы отыскать Шёлка, но от этого он, не желая сердить Хари Мау, решил воздержаться.

– Тебя это не обрадовало, раджан?

– Поначалу обрадовало, и после, бывало, тоже, – со вздохом ответил он. – По крайней мере, спроси ты об этом, ответил бы: да, обрадовало.

– Однако же не обрадовало?

– Наверное, тут следует сказать вот как: осознав, что я не просто вернулся в Круговорот, но оказался поблизости от Вирона, да и въезжая в город, подлинной радости я не испытывал. Самое большее, предвкушение радости…

– Вот то же самое почувствовал и я, когда уладил всё там и смог подняться сюда, – признался Хари Мау, ткнув за плечо большим пальцам. – Здесь я счастлив. Однако стремиться к счастью – это же дело совсем не плохое, раджан?

– Нет, не плохое, – согласился он. – Только искать в жизни нужно вовсе не счастье. Уже потому, что находят его лишь те, кто ищет чего-то ещё.

– Трудов мирных или военных?

– Да, например. А также мира и дома… Нет, я вовсе не хочу сказать, что хорошо всюду, где б человек ни жил. Случается, люди всю жизнь создают себе дом, а завершают сей труд лишь ближе к её концу, и обретают счастье. Некоторые, вроде меня, добиваются успеха гораздо раньше, однако счастья в нём не находят, поскольку не сознают, чего достигли. Когда ты пришёл сюда, я едва не сказал, что человек, ни разу в жизни не видевший звёзд, не может быть действительно счастлив…

– Святая истина!

– Но затем вспомнил о миллионах таких, как Выжлец…

– Выжлец… Хор-роший! – пояснил Орев.

– Да, так и есть. Он честен, скромен и, надо думать, трудится не покладая рук. Жена его хочет детей, и сам он тоже, и непременно полюбит их, когда они родятся на свет. Однако живёт он в Круговороте, звёзд ни разу не видел и, по всей вероятности, никогда не увидит, хотя именно ему и ему подобным предстоит прикоснуться к звёздам за нас всех.

– Не понимаю тебя, раджан.

– Круговорот покинет наше Короткое Солнце, – кивнув в сторону светила, пояснил он, – как только там завершатся ремонтные работы. Странно, что ты не узнал об этом, ожидая меня на полюсе. Мне сообщили об этом сразу же по окончании разговора о Свине.

– А, это…

Хари Мау неопределённо пожал плечами.

– Да, именно. Возможно, ремонт продлится лет двадцать, а может, и пятьдесят, а может, и не одну сотню лет. Им ещё многому, очень многому потребуется научиться. Однако сырьё и рабочие руки у них имеются в изобилии. Стоит им обуздать жару, дожди польют, как никогда на памяти ныне живущих, а озеро Лимна… все до единого озёра Круговорота вновь станут пресными. Ручьи, пересохшие столетие тому назад, сделаются полноводными, чистыми, как в тот самый день, когда палец Паса начертал их русла.

– Может, и так, только мы с тобою, раджан, этого не увидим.

– Нет, не увидим. Для нас с тобой крохотный огонёк в небесах попросту вспыхнет ярче, а после начнёт угасать, пока вовсе не исчезнет из виду.

– В Гаоне ты будешь счастлив, раджан.

Орев уныло заквохтал.

– Не сомневаюсь. И постараюсь наверняка. Но как же ты, Хари Мау? Будешь ли счастлив и ты?

– Ещё бы, раджан! Буду, и ещё как! – Тон Хари Мау не оставлял места ни для каких сомнений. – Я стану тем, кто отыскал тебя, тем, кто привёз тебя к нам в поселение. Ты станешь первым, виднейшим из наших жителей, а я – вторым. Вторым после тебя. Все будут нас уважать, восхищаться нами, и жить будут в радости и благоденствии, а главное, по закону, до конца дней. Второй человек в таком поселении – величина не из малых!

– Уж это точно, – согласился он, – не из малых. Возможно, быть вторым в данном случае даже лучше, чем первым.

Хари Мау расхохотался – сердечно, легко, радостно.

– Ну нет, раджан, видел бы ты, какой мы тебе дом строим, не стал бы так говорить! Строительство началось перед нашим отлётом, а сейчас он наверняка уже готов. Мы ведь в Гаоне прожили всего четырнадцать лет… я, может быть, говорил? – Сделав паузу, он принялся один за другим загибать пальцы. – То есть уже пятнадцать. Пятнадцать сравнялось, пока мы искали тебя в том чужеземном городе.

– Ты о Вироне?

– Да. Подумать только, мы провели там всего одиннадцать дней! Так быстро тебя нашли… ну не удача ли, а?

Тот, кого Хари Мау называл раджаном, с лёгким удивлением приподнял бровь.

– Вовсе нет.

– Но нам же так повезло, раджан! Так скоро отыскать тебя среди многих тысяч людей? Должно быть, сама Эхидна явила нам величайшую благосклонность!

Орев склонил голову на сторону.

– Повез-зло?

– Разумеется, нет, Орев. Везение в обычном смысле этого слова тут ни при чём.

Вздохнув, хозяин Орева вновь повернулся к бронзоволицему юному герою в соседнем кресле.

– Во-первых и в-главных, о везении тут не может быть даже речи, поскольку того, кого искали, вы не нашли. Знаю, вы думаете, будто я и есть Шёлк. За Шёлка меня принимают многие. Однако я вовсе не он. Да, напоминать об этом при твоих друзьях я прекратил, но мне-то известно, кто я таков.

Хари Мау хотел было возразить, но он отмёл возражения повелительным взмахом руки.

– Во-вторых, отыскать меня и увезти вам удалось, поскольку всё это было старательно, ловко подстроено. Полагаю, к сему приложил руку кальд Бизон, а уж Его Высокомудрие Пролокутор – наверняка.

– Ты уверен, раджан? Если да, Гаон перед ними в неоплатном долгу.

– Ошибаешься. Гаон не должен им ничего, поскольку о благе Гаона они даже не помышляли. Им требовалось убрать меня с дороги, и, будучи людьми в основе своей достойными, они были рады добиться своего, не прибегая к смертоубийству. Они, видишь ли, как и ты, приняли меня за Шёлка, а в качестве Шёлка я весьма неудобен, опасен для власти обоих. Следует полагать, того купца, предложившего моему другу Выжлецу свечи по бросовой цене, подослал к нему именно кальд Бизон.

– Раджан?..

Собеседник Хари Мау тяжко вздохнул.

– От всего сердца надеюсь, что они доведут свою хитрость до конца и Выжлец, вправду раздобыв свечи, отвезёт их домой, в Тупик, к Пижме и её матушке… да? Что?

– Ваш храм разослал по всему городу трубачей с глашатаями, объявлявшими, что ты принесёшь там в жертву богам множество разной живности. Не может быть, чтоб они не гордились тобой!

– Вот как? Я ничего об этом не слышал. Видимо, в то самое время был занят беседой с Его Высокомудрием и генералиссимой Мятой. В таком случае причастность кальда Бизона…

– Др-рянь человек! Сквер-рный!

– …Не вызывает сомнений. У Капитула трубачей с глашатаями нет, а вот в страже кальда как раз имеются. Нет, Орев, он совсем не таков. Человек скверный попросту велел бы прикончить меня. Советник Потто организовал бы подобное дело с радостью, а после ещё посмеялся бы, похихикал.

– Но если они хотели избавиться от тебя, раджан, зачем оказывать тебе такие почести?

– Прежде всего, чтоб никто не винил их в моём исчезновении, – ответил он и рассмеялся – легко, беззаботно, словно ребёнок. – Как же усердно мы умствуем, Хари Мау, какие мы строим планы, дабы исполнить волю Иносущего! Невесть какими мудрецами себя полагаем! Однако в конце концов я всё понял. Понял всё, но объяснял ли тебе?

Хари Мау, не поднимаясь с кресла, сложил ладони перед грудью и склонил голову.

– Нет, раджан, и я с радостью тебя выслушаю.

– Видишь ли, Выжлеца они… то есть, скорее всего, Бизон, и, возможно, не без помощи супруги, хотя в этом я сомневаюсь… из мантейона выманили. А Свина оставили при мне, полагая, что с ним-то вы справитесь без труда. Что слепец не сумеет послужить мне защитой.

– Он и не послужил, раджан.

– Поскольку меня не требовалось защищать. Мне хотелось вернуть Свину зрение, причём я знал: если летуны говорят, что это могут сделать на Западном полюсе, значит, так оно и есть. Поговорить с летунами удаётся немногим, но я некогда знавал одного из них. Им, Экипажу, ведомо многое, неизвестное нам… – Сделав паузу, он усмехнулся себе под нос. – Уверен, о том, что патера Росомаха приходил к «Горностаю», дабы предостеречь меня, я тебе не рассказывал.

Хари Мау отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Давным-давно патера Росомаха был при мне аколуфом… Прошу прощения, оговорился. Разумеется, аколуфом при Шёлке. Сам не пойму, как мог допустить подобную ошибку…

– Простить её вовсе не трудно, раджан, – заметил Хари Мау.

– Так вот, он был аколуфом при Шёлке, а теперь – коадъютор. И я, сущеглупый, решил, что приходил он по поручению Его Высокомудрия, да ещё удивился: зачем бы гонять ко мне ради таких пустяков священнослужителя столь высокого звания? Прислал бы служку с запиской или протонотария… На самом же деле Росомаха, о чём я догадался значительно позже, приходил сам по себе. Поскольку занял высокий пост благодаря былым связям с Шёлком. Узнавший о его визите, причём довольно скоро, Его Высокомудрие позаботился, чтобы подобного не повторилось, а предостережение объявил собственной заслугой. Зашёл даже столь далеко, что лично предупредил меня о тебе и твоих гаонцах, как, кстати сказать, и Бизон… однако никаких шагов к тому, чтоб помешать вам увезти меня, ни тот ни другой не предприняли. Скажи, Хари Мау, трудно ли оказалось отыскать меня в сакристии?

– Один из ваших жрецов рассказал нам, где ты, а услышав, что мы желаем поговорить с тобой, показал, куда нужно пройти. Однако, увидев свой дом, ты, раджан, даже не подумал бы, будто они обошлись с тобой дурно! Самый большой во всём Гаоне, с садом, с фонтаном – красота просто… и обстановку твои жёны выберут сами.

– Мои… жёны?! – в изумлении округлив глаза, переспросил он.

– Всего-то четыре, когда мы улетали, раджан, но самые красивые в Гаоне, а ещё мы предложили другим поселениям прислать тебе в жёны своих дочерей. Большая часть согласится. Так думает Раджья Мантри, а он в подобных делах сведущ. Кроме того, с чего бы…

– Их нужно отослать обратно!

– Девочка – нет? – сонно поинтересовался Орев.

– Нет. Вот именно, нет. Прежде всего, я, Хари Мау, да будет тебе известно, уже женат. Во-вторых, я этих девушек даже ни разу не видел. Как и они меня.

– Ты опозоришь их, раджан. Кому нужна отвергнутая жена? Кроме того, как же тебе без жён? Уборка, стряпня…

Эту беседу он и вспоминал, сидя в лёгкой тонга, увлекаемой вперёд лошадью. Судя по указаниям бежавших впереди (бегунами местные оказались великолепными), домом ему должно было стать вон то трёхэтажное оштукатуренное здание о множестве башенок и причудливых окон, возвышавшееся за вон той невысокой, также оштукатуренной снаружи стеной. Седобородый человек в огромной алой чалме, склонившийся перед ним, как только взгляд раджана упал на него, по-видимому, был тем самым Раджьёй Мантри.

Занавесь за одним из окон верхнего этажа дрогнула, отодвинулась в сторону ровно настолько, чтобы явить его взору два прекрасных улыбчивых личика с испугом в глазах, и тут же упала вновь.