Невесту отдавал замуж Вейзер. Наряд ей сшили простой, белого шёлка, с белой кружевной фатой, однако при виде её жемчугов, не говоря уж о природной красоте, весь мантейон загудел, будто растревоженный улей. Кречет прибыл на свадьбу с вооружённой охраной из двадцати человек. Если б не это, дело почти наверняка обернулось бы совершенно иначе, и мы не писали бы всего этого.

Разумеется, когда Вейзер вёл невесту к алтарю, никто ни о чём подобном даже не подозревал, зато добрая половина поселения знала вот что: семейство, отроду не выделявшееся среди прочих ничем, кроме создания «Книги Длинного Солнца» (в общем и целом, правдивой хроники событий, предшествовавших основанию Нового Вирона), вдруг, хочешь не хочешь, обрело немалый вес как в политических, так и в религиозных кругах. Дамы, прежде едва удостаивавшие Крапиву недолгого разговора, обхаживали её наперебой, однако спросить, вправду ли тот, кто помогает Его Высокомудрию, её муж, отваживались разве что считаные единицы.

Сам же он выглядел… пожалуй, настолько счастливым его не видел ещё никто. По просьбе невесты он взял на себя гадание по внутренностям второй жертвы, белого гиппокампа. Все ожидали дежурного набора банальностей, но…

Секунды слагались в минуты, сыпались, грудились кучкой, словно песчинки. Наконец в зале смолкли последние перешёптывания, а он всё стоял над белоснежной жертвой, поднесённой в дар богам им же самим, пристально вглядываясь в её внутренности и не произнося ни слова.

– Мессир?.. – прошептала невеста.

Он, вздрогнув, вскинул голову, поднял взгляд.

– Прошу прощения. Здесь очень уж, очень уж много…

Прошла ещё минута, если не больше.

– Его Высокомудрие был так добр, что позволил мне всё это, – заговорил он, наконец-то отвлёкшись от туши гиппокампа. – И, возможно, с обычной, житейской, точки зрения, зря.

Конечно, все собравшиеся почувствовали, что от них ждут возражений, попыток заткнуть ему рот, однако никто не издал ни звука.

– Я вижу здесь руку бога, – во всеуслышание объявил он, – и, поскольку жертва сия предназначена Иносущему, мы можем с уверенностью предположить, что рука эта – его. Пользуясь столь удобным случаем, скажу вот что: знайте, он и есть главный, единственный бог Синего. Задумывались ли вы хоть раз, кто это? Прочие боги у нас здесь также имеются – например, Сцилла, намного превосходящая величием ту, что нам известна. Её надлежит бояться, чтить… однако не поклоняться ей, дабы не впасть во грех.

– А Пас?! – выкрикнул кто-то из созванных на свадьбу гостей.

– Паса здесь ещё нет – по крайней мере, я полагаю, что его время пока не настало, однако он придёт сюда, несомненно придёт. Вы, или же вам подобные, приведёте его сами, а с ним приведёте и Шёлка… того самого Шёлка, за которым посылали меня, однако я справиться с поручением, увы, не сумел.

Сделав паузу, он обвёл слушателей взглядом, и выдержать его взгляд удалось разве что считаным единицам.

– Да, они придут к вам. Придут. Только не забывайте, о чём я сегодня сказал. Что вы – часть Синего, а значит, часть Иносущего.

С этим он вновь пристально оглядел тушу.

– Несомненно, Его Высокомудрие нередко говорил здесь, что одна сторона жертвы отведена дарителям и вершителям обряда, а другая – прихожанам и поселению в целом. Повторяю это, поскольку знаю: многие из присутствующих не воздавали богам должных почестей с самого детства. Сего прекрасного белого гиппокампа преподносят в дар Иносущему мой сын Шкура и моя будущая дочь Вадсиг. Их ждёт долгая и в основном, но, разумеется, не во всём, счастливая семейная жизнь.

В зале захихикали.

– Детей у них родится шестеро…

Поколебавшись, он склонился над тушей, сощурился.

– Ещё я вижу здесь множество бумаги…

Разрозненные смешки.

– Перья, чернила и товарищество с ещё одной парой. Ну а вершители обряда – Его Высокомудрие и я. Вскоре нам предстоит разлука, а расстанемся мы друзьями, с немалым сожалением в сердце. Один из нас удостоится величайшей благосклонности свыше…

– От которого из богов, патера? – выкрикнул с места Кречет.

Он, выпрямившись, откашлялся.

– За неимением иных указаний можно с уверенностью предположить, что пророчество относится к тому из богов, коему принесена жертва. Другому авгуру – если, конечно, речь об авгуре – также предстоит снискать благосклонность…

Тут в зал сквозь распахнутое окно влетел Орев.

– Остер-регись! Остер-регись!

– И отправиться в долгое путешествие, из которого он не вернётся. Возможно, под оным подразумевается смерть.

– Др-рянь твар-ри!

Он, приложив к губам палец, смерил птицу суровым взглядом, но та, опустившись к нему на плечо, затараторила как заведённая:

– Др-рянь твар-ри! Твар-ри… Лететь!

– Ну а предсказание бога касательно всех нас, полагаю, исполнится с минуты на минуту. Внутренности жертвы определённо предупреждают, что эти события вот-вот начнутся. Вижу, у многих из вас имеются пулевые ружья. Будьте уверены, они вам пригодятся. Возможно, у остальных есть при себе оружие иного рода, не столь заметное, как и у меня. Может статься, вам следует поразмыслить, как распорядиться им с наибольшей пользой. Тем же, кто безоружен, напоминаю: у человека мужественного и находчивого – неважно, мужчины ли, женщины – шанс на спасение есть всегда.

– Шёлк… Хор-роший? – прокаркала его птица. – Шёлк… др-раться?

Вместо ответа он повернулся к Пролокутору.

– Твоё Высокомудрие, предлагаю возложить жертву на огонь целиком и завершить обряд как можно скорее: время у нас на исходе.

Капитан Вейзер, как уже было сказано, повёл невесту вдоль прохода, к алтарю – горделиво, со слезами на глазах, в рубашке и брюках малиново-алого бархата. Вадсиг в расшитом жемчугом белом платье муарового шёлка просто-таки ослепляла красотой. Изысканный аромат свадебного букета из белой с розовым кипени в её руках пробивался даже сквозь запахи дыма жертвенного огня. Шлейф её платья придерживали дочери тётушки Примулы, Магнолия и Мадрония, а внуку Перец доверили нести чёрную шёлковую подушечку с обручальным кольцом.

Одним словом, всё шло своим чередом, торжественно, пышно, пока влюблённые, обменявшись обетами и поцелуями, не двинулись меж скамей к выходу под горячие поздравления гостей, в числе коих на свадьбе, разумеется, присутствовали и мы с Копытом, и тут…

– Остер-регись! – с неслыханной доселе настойчивостью каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!

Пронёсшееся над рядами скамей крылатое существо, клыкастое, когтистое страшилище, отдалённо похожее на человека, с лёту ударило Шкуру в грудь, да так, что он не устоял на ногах, но тут же, брызжа кровью и слизью, рухнуло на пол, рассечённое надвое поперёк туловища.

Клинок азота, штуковина куда ужаснее любых ингуми, исчез с той же быстротой, с какой появился, и вновь метнулся вперёд, пронзив насквозь второго ингума в проёме распахнутого окна…

Нет, внятно описать тот славный бой попросту невозможно. Патера Ремора (сие широко известно) защищал собственную персону и свой алтарь с жертвенным ножом в руках, как было писано две сотни лет тому назад о другом весьма любимом богами авгуре. Перец, по слухам, заколола в рукопашной Кречета, после чего, разумеется, была застрелена насмерть одним из его охранников. Ещё говорят, что одного из ингуми и одну из ингум прикончил их с Мозгом внук, Ласка, хотя он совсем ещё мал. На счету капитана Вейзера пять ингуми, причём дважды – задушенных парами, по одному на руку.

Множа свидетельства подобного рода, вполне возможно, и даже вовсе не трудно, заполнить ими добрую сотню страниц. Здесь мы подчеркнём то, что не попало во все остальные рассказы: неописуемый гвалт, лужи крови повсюду и дикую неразбериху. Вопили все, все вокруг, и бились с ингуми все – даже те, кто сбежал бы из боя, если бы только сумел. Подсчитать число нападавших возможным не представлялось и не представляется по сию пору. Говорят, в нападении принимало участие разом около половины ингуми Синего, но утверждения эти основаны на их собственных свидетельствах, а если так, многого ли они стоят?

Искушённые в военных делах утверждают, что, потеряв треть от собственного числа, атакующие силы, скорее всего, отступят. Результат самого точного подсчёта убитых ингуми (выполненного Фасолью, которой поручили сожжение их тел) равен ста девяноста восьми. Если всё это верно, а ингуми бились как заправские, отборные штурмовики, нападавших было около шести сотен, однако, весьма вероятно, значительно больше. Мы предложили бы остановиться на тысяче.

Что представляется несомненным, без азота, иглострела Кречета и пулевых ружей его охраны предмет сей книги погиб бы вместе со всей нашей свадьбой.

* * *

После он нанёс визит патере Реморе, и оба некоторое время беседовали, сидя бок о бок в небольшом садике между обителью авгура и мантейоном.

– Близится… э-э… близится, – заговорил патера Ремора. – Грядёт, а? Если не в моё… э-э… время, так во времена моего аколуфа, мы… мм… Бивень, обзаведёмся действующим Окном!

– Но без Майнфрейма ни один из богов явить себя в нём не сможет, Твоё Высокомудрие, – заметил он.

– Оно и к лучшему, мм? Так-то оно и к лучшему! В… э-э… в Вироне, а? Тридцать лет тому… В… э-э… в старом Вироне, как у нас говорится ныне.

– Вне всяких сомнений, Твоё Высокомудрие прав, – с улыбкой ответил он.

– Ибо всем… всем мужчинам и большинству… э-э… женщин потребны отнюдь не теофании, не осязаемость высших… мм… высших сил. Не ощутимость, но – ха! – возможность! Вероятность!

– Однако Майнфрейм придёт сюда тоже. Не в твоё время, нет. Скорее, во времена твоего аколуфа.

– О, он встретит его… мм… явление с радостью. С восторгом!

Кивнув собственным мыслям, Пролокутор откинул назад жидкие пряди седых волос, упавшие на глаза.

Гость смерил его пристальным взглядом.

– В отличие от тебя?

– Э-э… да. Несомненно.

– Пожалуй, давать советы Твоему Высокомудрию самонадеянно… весьма самонадеянно с моей стороны.

– Однако же я с радостью их выслушаю… э-э… Бивень.

Разумеется, Орев не преминул поправить его.

– Уверен, Твоё Высокомудрие помнит, как патера Кетцаль счёл нужным свести на нет поклонение Всевеликому Пасу, ибо узнал, что Пас мёртв. Узнал и – вне всяких сомнений, вполне разумно – решил вывести на первый план Сциллу.

Патера Ремора промокнул лоб изветшавшим, пожелтевшим, но аккуратно свёрнутым носовым платком: то был первый из тёплых летних деньков.

– Да, сие я помню прекрасно.

– Ты же, Твоё Высокомудрие, вполне можешь вывести на первый план, к примеру, почитание Иносущего.

– Я… мм…

– Уж он-то, по крайней мере…

– Бог… Хор-роший, – заметил Орев.

– …не явится к Окну Твоего Высокомудрия никогда. Ни в твоё время, ни во времена твоего аколуфа, ни даже во времена аколуфа твоего аколуфа. Полагаю, в сём я могу заверить Твоё Высокомудрие, совершенно ничем не рискуя.

Патера Ремора закивал – поначалу неторопливо, затем всё быстрей и быстрей.

– Я… э-э… да, понимаю. Вполне.

– Возможно, Твоё Высокомудрие, Майнфрейм и доберётся до Синего, прежде чем Круговорот снова отправится в путь, однако здесь Майнфрейму никогда не достичь былой власти, никогда не взнуздать само солнце. Однако покамест Новому Вирону… да что там Новому Вирону – всему Синему пойдёт лишь на благо, если ты проявишь благоразумную сдержанность.

– Я… мм… и проявляю. В другом вопросе, а? Но… э-э… прежде всего, пате… мм… Бивень. Позволь заметить: ты весьма… мм… прозорлив. Да, ты абсолютно прав. Теперь я сие… э-э… вижу ясно. Пожалуй, я… мм… и самостоятельно, э? Получив… э-э… намёк? Нет, подсказку. От тебя. На протяжении… э-э… церемонии, а? Церемонии… мм… бракосочетания твоего сына. Мог бы, хе-хе, постичь… мм… всё сам?

– Уверен, Твоё Высокомудрие, всенепременно.

– В этом и состоит?.. Всё… э-э… дело, а? Относительно коего ты…

– Нет, Твоё Высокомудрие, – со вздохом ответил гость. – Или, по крайней мере, только отчасти.

– В таком случае… мм?..

– Прежде всего, лишать себя жизни – крайне неправедный, скверный поступок.

Ответа он, как ни ждал, не дождался.

– Не грешно ли также подвергать себя опасности в надежде расстаться с жизнью?

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев и перепорхнул с его плеча на ветку, нависавшую над головами беседующих.

– А ты… мм… так и сделал. Подстроил сие… э? На свадьбе?

– Да, Твоё Высокомудрие.

Ремора откинул со лба, пригладил костлявыми пальцами взмокшие от пота волосы.

– Чересчур… мм… кратко. Скудно. Излагай обстоятельнее.

– Твоё Высокомудрие наверняка запомнил первого из ингумов, бросившегося на Шкуру. Звали его Джугану… по крайней мере, именно так он представился мне. Его угораздило до беспамятства влюбиться в женщину, в женщину людского рода, человекоубийцу, и он вознамерился освободить её. Сейчас она, должен сообщить Твоему Высокомудрию, в тюрьме. В заточении.

– Но ты сему… мм… воспрепятствовал? И совершенно верно!

– Воспрепятствовал, Твоё Высокомудрие, причём постарался как можно сильнее возбудить его неприязнь… – Тут руки гостя принялись стискивать, гнуть, ломать друг дружку, точно борцы. – Однако вовсе не… понимаешь, Твоё Высокомудрие, я много думал над этим, копался в памяти, и, уверяю, даже представить себе не мог, что Джугану, заручившись поддержкой многих сотен сородичей, нападёт на меня прилюдно.

Ремора только крякнул.

– Посчитал, что Джугану, вероятнее всего, явится ко мне в одиночку. И в таком случае, притворившись спящим, позволил бы ему напиться досыта: крови для этого требуется немало… ну а если б остался жив – что ж, быть по сему.

Ремора кивнул собственным мыслям.

– Но если б ты… хм-м?

– Опять-таки, быть по сему. Возможно, он взял бы с собою товарища, подобное я предвидел. Быть может, взял бы даже двух или трёх… в любом случае я умер бы наверняка.

– И так… мм… э цетера, патера, э цетера?

– Именно, Твоё Высокомудрие. Всё вышло бы так, как мне и хотелось. А хотелось мне, чтоб со мною покончил кто-то другой, дабы не брать на себя грех самоубийства. Чем обернулась моя глупость, тебе известно… гибелью целой дюжины человек и сотен ингуми.

– Зло в чистом виде, э? Мерзкие твари… мм… лжетворения, заслуживающие… э-э… лишь истребления, сын мой.

Гость Пролокутора выпрямился, расправил плечи.

– Да, Твоё Высокомудрие. Однако мне довелось состоять в дружеских отношениях с тремя из… нет, с четырьмя из них, поскольку я, пусть недолго, водил дружбу и с Джугану. С парой ингумов и парой ингум, Твоё Высокомудрие. И таким образом заключил договор со злом, о чём горько теперь сожалею, хотя знакомые мне ингуми оказались нисколько не хуже, чем мы. В этом мне тоже хотелось бы исповедаться. Не начать ли нам?

– Нет… мм… нет, – покачав головой, возразил Ремора. – Прежде ты, патера, должен объяснить, отчего так страстно стремишься к… э-э… вознесению.

– Разве это не очевидно? – Ответ прозвучал столь гневно, что Орев почёл за лучшее перепорхнуть веткой выше. – Я не исполнил обещанного! Жизнью пожертвовал, но обещания выполнить не сумел!

Ремора, откинувшись на спинку скамьи, сложил руки домиком так, что его пальцы, образовав островерхую крышу, коснулись подбородка.

– Сын мой, минуту назад ты… э-э… заметил, что нападавшие… мм… покусившиеся на нас существа… мм… не чужды… э-э… нравственности. Добродетели. И я сдержался. Смолчал, а?

– Твоё Высокомудрие…

Взмах костлявой ладони заставил его замолчать.

– Вначале дослушай. Э-э… утверждение, мм? Будто мы… э-э… нисколько не лучше… э-э… их. Сие… э-э… не стану спорить. Возможно. Возможно.

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные! – с непоколебимой убеждённостью объявил Орев.

– Гораздо сквернее птиц, – скорбно вздохнув, согласился его хозяин, – но и мы таковы же. Я думал, возможно… а впрочем, вздор это всё. Пустяки.

– Возможно, – повторил Ремора. – Согласен… э-э… возможно. Я сам… э-э…

– Поверь, Твоё Высокомудрие, ничего личного я в виду не имел.

– Мм… да. Но сам-то я, а? Сознаю, на каждом шагу сознаю, сколь несовершенен. Ну а, допустим… мм… Кречет, э? Дурной человек? С этим ты, сын мой… мм… согласен?

Гость только пожал плечами.

– Теперь-то, когда его нет в живых, с этим согласны многие.

– Был ли покойный Кречет столь же… э-э… неправеден, как ингум? Как этот… хмм… Джугану, с коим ты некогда… э?

– Полагаю, да.

– И я также. А… э-э… старина Кетцаль. Помнишь его, патера?

– Разумеется, помню.

– А знал ли… Лемур, э? Множество… мм… разногласий. И у меня… э-э… также. С Кречетом. Я его… э-э… понимал. Похвальба, а? Да, похвальба. Нечасто, нечасто, э? Однако воистину. Беседовал… э-э… с ним. Ужинал. Исповедовал его, а? Сквернейший субъект. В полном… э-э… соответствии с твоей мыслью. Но слушай же. Послушай меня, патера.

– Слушаю, Твоё Высокомудрие.

– Кто, как не Кречет… мм… отправил тебя, а? Один из… мм… нас… э-э… пятерых. Сквернейший. Возможно, сквернейший из… э-э… из нас. Но даже он не стал бы… мм? Не стал бы в чём-либо винить… э-э… погибшего. Как ты и сообщил мне. Погибшего… э-э… стараясь исполнить… понимаешь, к чему я, патера? – Ремора истово, энергично замотал головой. – Не настолько дурной человек, э? Не настолько скверный, как ты, патера?

Оба надолго умолкли.

– Ну, что же? По-прежнему ли ты вправду… мм?

– Хочу покончить со всем этим? – Гость Пролокутора вновь испустил тяжкий вздох. – Да. Пожалуй, да, вправду. С Крапивой останутся Копыто и Шкура с Вадсиг. Всё с нею будет в порядке.

– Умир-рать – нет!

Ремора заулыбался.

– Крапива? Кто это, патера?

– Моя жена. Уверен, ты с ней знаком.

– Э-э… о горе мне, а? Похвалялся… ну, а теперь намерен… э-э… вторгнуться в… Ты с нею… а? А она? Муж. Продолжительная отлучка, э? Следовало бы ожидать… хмм… жаркого любострастия.

– Нет, Твоё Высокомудрие. Ей ничего подобного не хотелось, и мне тоже, но если б и захотелось, в этом, определённо, не было бы никакого греха.

– С суждениями я… мм… повременю, а? С исповедью – также.

– Уверен, Твоё Высокомудрие не столь жестокосерден.

– Не столь? Я с этим… мм… не соглашусь. Ты ведь по-прежнему… мм? Готов отвергнуть дар, а? Дар жизни, патера. Взгляни мне в глаза, э? Взгляни мне в глаза и скажи, что более не желаешь… э-э… избавления. Способен ли ты на это?

Однако гость ни на миг не оторвал глаз от земли.

– Нет, Твоё Высокомудрие. Если б я привёз с собой Свина… если бы я хоть каким-то образом мог…

– Воздержаться. Стерпеть. Ради детей, а? Что, если ради, так сказать, мелюзги?

Ответа не последовало.

– Мм… церемония? Обряд бракосочетания, э? Помнишь его?

– Помню, Твоё Высокомудрие.

– Хорошо ли? Э-э… отчётливо?

– Во всех подробностях, Твоё Высокомудрие.

– Моё… мм… назидание. Урезанное, э? Да… э-э… сокращённое, в то время как священный огонь… э? Но прежде… мм… гадание. Ты ведь… э-э… внимал ему должным образом, а?

– Надеюсь, да, Твоё Высокомудрие.

– Я… мм… подошёл к амбиону, а? Взял Писание?

– Да.

– Ну, а… мм… засим? Что дальше, патера? Будь добр, пролей свет.

– Ты отыскал тот стих касательно брака…

– Нет! Нет… э-э… ошибаешься. Путаешь. Перед тем?..

– Минутку… – Указательный палец гостя, будто бы сам собой, начал вычерчивать кружки на правой щеке. – А-а, вспомнил! Открыл ты Писание – видимо, наугад, прочёл стих и словно бы отверг его, а затем обратился к стиху о браке.

– Огласил ли я первый стих… э-э… во всеуслышание, патера?

– То есть прочёл ли его вслух? Нет, прочёл ты его про себя, безмолвно, а после открыл книгу в другом месте.

– Составил ли ты… мм… некую гипотезу, в силу каких причин я… мм?

– Всего-навсего самую очевидную, Твоё Высокомудрие, – охваченный необъяснимым леденящим ужасом, ответил гость. – Подумал, что первый стих не подходит для свадьбы.

Ремора встряхнул головой, откидывая со лба пряди жидких волос.

– Нет, к случаю он вполне… мм… подходил, патера. Твоё же собственное выражение, а? Подходил… э-э… весьма и весьма. Как нельзя лучше. Бесспорно, но я… мм… отверг, э? Тем не менее. Ошибка. Э-э… гордыня. Знаю всё лучше богов, э? Казалось бы, в мои… мм… лета следует быть мудрее, – забормотал он и поднялся на ноги. – Не оскорбит ли тебя… э-э… кратковременная отлучка? Я вскоре вернусь, а ты… э-э… надеюсь, одиночество не помешает тебе наслаждаться… мм… приятной погодой?

– Разумеется, Твоё Высокомудрие. Разумеется, я тебя подожду.

– Манифик. Э-э… колоссаль! Надолго я не задержусь.

– Шёлк… Хор-роший! – крикнул ему на прощание Орев.

Провожая Ремору взглядом, он слегка успокоился, руки его замерли на коленях. Прошла минута, другая. Запевший в ветвях облюбованного Оревом дерева крапивник издал пару трелей и, не прекращая пения, полетел прочь.

– Бедный Шёлк! – с искренним состраданием заметил Орев. – Бедняжка, бедняжка! Бедный Шёлк.

Гость Пролокутора, встав со скамьи, принялся мерить крохотный садик шагами – налево, к причалам и морю, направо, к горам и фермам, и снова налево.

– Я – пленник в темнице, – сообщил он Ореву, – а тот рослый человек в чёрном вскоре вернётся с моим смертным приговором, и я, зная об этом, не вижу пути к спасению. Будь добр, передай Крапиве, что я люблю её. Сделаешь? Передашь?

– Птичка – сказать!

– Благодарю тебя.

Вновь сев, он спрятал лицо в ладонях.

– И Жилу я тоже любил. И Копыто, и Шкуру, и Крайта. И Джали, и Взморник. Правда, любить кого-либо из них мне, Орев, вовсе не следовало: они ведь почти так же себялюбивы, как и я, но вот поди ж ты… я их любил и спросил ту, Старшую Сциллу в Круговороте Красного Солнца, как отыскать Взморник вновь.

Орев пронзительно свистнул.

– Старшая Сцилла объяснила мне, как разыскать её здешнюю сестру. В этом и заключался наш уговор, но её объяснениями я не воспользовался. Не воспользовался и ни за что не воспользуюсь, пока Крапива жива.

– Шёлк… Хор-роший!

– Да, Шёлка я любил сильней, крепче всех. Старался во всём брать с него пример, и… и погляди, как всё испакостил! В кои-то веки мне дали возможность действительно сделать для него что-либо, и я оплошал. Опозорился самым прискорбным образом.

Последние его слова услышал Ремора, вернувшийся в садик с потрёпанным томиком в руках.

– Ты вовсе не… мм… не промахнулся мимо цели… э-э… Бивень. Да, Бивень.

– Твоё Высокомудрие сверх меры добр ко мне, но я-то знаю. Знаю.

– Возможно, ты не приметил… мм… упустил из виду, что я называю тебя патерой? – продолжил Ремора, усаживаясь на прежнее место.

– Приметил, Твоё Высокомудрие. Так меня именуют многие, из-за этих вот риз. Да сам-то я знаю, что в сан авгура не возведён, однако, как правило, уже не возражаю против сего обращения: очень уж надоело поправлять всех вокруг через слово.

– Понимаю… э-э… сознаю, – приподнимая книгу, ответил Ремора. – Хресмологическое Писание, э? Из твоего собственного, родного Квартала Солнечной Улицы. Спасённое из… э-э… из пламени. Мною, патера. Видишь, как опалён переплёт?

– Вижу, Твоё Высокомудрие, – подтвердил гость, с опаской, словно змеи, коснувшись выцветшей кожи. – Вижу. Надо же… неужто то самое, принадлежавшее Шёлку? Тот самый экземпляр, по которому он гадал… гадал в начале каждого мантейона, когда я был мальчишкой?

– Э-э… мм… нет. Не совсем… э-э… патера. Однако ты… мм… почти попал в цель. Если и промахнулся, то… э-э… ненамного. Итак, к делу, а? Позволь-ка…

– Разумеется, Твоё Высокомудрие.

– Остер-регись! – каркнул с дерева Орев.

– По нему я гадал во время недавнего… э-э… бракосочетания. Искал… искал, э? Выискивал со всем вниманием тот самый стих, который в итоге отверг. Несправедливо. Обуянный… э-э… гордыней, я… мм… рассудил, что тебе лучше не… мм? Но ошибся. Ошибся. Однако ж отнюдь не… не непоправимо, а? И сейчас искуплю. Искуплю грех гордыни. Восстановлю справедливость.

Тупая боль, просыпавшаяся порой в груди гостя, напомнила о себе снова. Вдыхая как можно глубже, он вспомнил мечи из башни палачей. От мужчин, приговорённых к усекновению головы одним из таких мечей, требовалось опустить голову на плаху, и многие из казнимых проделывали это с изрядным мужеством…

– Будь добр, патера, прочти, прочти… э-э… внимательно. Нужное место я… мм… подчеркнул.

– Представить себе не могу, чтоб в Хресмологическом Писании нашлось такое, чего мне не следует читать либо слушать, Твоё Высокомудрие, – ответил некто другой, некто безмерно далёкий.

– Вот… мм… вот здесь.

Открытая, книга легла к нему на колени. Ухватив её обеими руками, гость поднял зачитанный том повыше, чтоб тень его головы не падала на строки.

Стоило ему всхлипнуть, откуда-то из дальних далей донёсся голос Реморы:

– Бивень отнюдь не подвёл нас, патера… кальд. Теперь ты сие понимаешь?

Шёлк согласно кивнул.