Вскоре после того, как мы схоронили ингуму, он снова отправился в Новый Вирон и взял с собою меня.

– Мне нужно поговорить с Кречетом, – объяснил он, пока мы шли на иоле вдоль берега, – а чтоб добиться встречи, необходимо каким-то образом привлечь его внимание.

О том, что его нужно звать отцом, брат предупредил почти сразу, как только мы встретились в Дорпе. Вот я и сказал:

– Знаешь, отец, по-моему, тебе это вообще никакого труда не стоит.

Он улыбнулся. Позвольте-ка мне прямо здесь и сейчас сказать: я единственный тут пишу, что улыбки приятней, чем у него, в жизни не видывал. Из-за неё он и понравился мне сразу же, и поверил я ему тоже сразу, как только увидел в заведении Вапена, и, сдаётся мне, против неё не устоять вообще никому.

– А в случае чего, – говорю, – Прежние, если ты их попросишь, могут снова на помощь прийти.

Об этом я заговорил, потому что вправду заинтересовался Прежними в Дорпе и с удовольствием поглядел бы на них ещё раз.

Тогда-то он и объяснил мне насчёт колечка на пальце.

– Его, – сказал, – подарила мне девушка, которой я дал имя Взморник. Тебе она не знакома, однако прочти мою рукопись, и всё о ней узнаешь.

Снял он колечко с пальца и подал мне. Колечко как колечко – простенькое, серебристое, с белым камешком-самоцветом, а на самоцвете царапины. Может, надпись какая или рисунок, но если и так, я ничего разобрать не смог.

– Погляди сквозь него, – посоветовал он.

Я поднёс колечко к глазу. День тот выдался ясным, прохладным, ветер дул с северо-востока, на гребнях волн высотой, на мой взгляд, без малого два кубита, белели барашки. Всё это я разглядел сквозь колечко сразу же, но, поглядев подольше, заметил по правому борту ветку дерева, плывущую к нам стоймя. Не успевшие пожелтеть, листья на ней до сих пор оставались серебристо-зелёными, и сама ветка, довольно большая, могла показаться целым деревом, хотя я бы решил, что растёт она из ствола, плывущего по волнам как обычно: ведь дерево на плаву из воды кверху торчать не может. Гляжу я, а в одной из её развилок кто-то сидит… и не просто кто-то, а Прежний!

Стоило отцу забрать колечко, Прежний исчез. Исчез вместе с деревом, на котором сидел, и не осталось у нас по правому борту ничего, кроме волн. Попросил я у отца позволения ещё разок поглядеть сквозь колечко, да он не позволил.

– Я показал тебе всё это только затем, чтоб ты понял всю его ценность и не вздумал похоронить вместе со мной в случае моей смерти, – объяснил он. – По нему Соседи, – (так он всегда их зовёт), – признают в тебе друга. Не таишь ли ты против них какого-либо зла?

Я попросту, от чистого сердца ответил: нет, не таю.

– Ну а какое право они имеют шастать по нашему круговороту, где заблагорассудится? – спросил он.

– А я – какое? – ответил я. – Нет, если кому помешать захочется, пускай попробует…

Ответом моим он остался доволен и сказал: умру, дескать, колечко возьми себе. Наверное, опасался, как бы Кречет его не убил, однако надеялся, что Кречет после позволит нам забрать его тело.

И вот пришли мы в Новый Вирон. Ну, думаю, сейчас он опять призовёт призраков, помогавших нам в Дорпе, а может, и Прежний народ попросит о помощи. Нет, он просто пошёл по улицам, с людьми говорить. Птица его с ним отправилась, я тоже чаще всего старался держаться рядом, а Малыш со Сверчком остались караулить лодку.

Обычно он рассказывал людям истории, как два человека старались друг друга обжулить. Чаще всего в дураках оставались оба, но иногда проигрывал только тот, кто затеял обмануть товарища первым. А ещё он всякий раз говорил:

– Грабя того, кто помог бы тебе в минуту нужды, грабишь себя самого.

Вот это он повторял снова и снова, и добавлял, что кражи только ведут вора к бедности, и просил людей показать или хоть назвать ему вора, разбогатевшего к старости.

– Некогда, – говорил он, – я знал лучшего из виронских воров. Самоцветами и золотом он сорил так, что удивил бы саму рани Тривиганта, но как-то раз рассказал мне, что каждую ночь проводит на новом месте и даже во сне держит под рукой иглострел. Обогащая других, сам он оставался беднее нищего, уличного попрошайки.

Кроме того, он говорил, что наша жестокость готовит боль нам самим.

– Или вы полагаете, будто жестокости можно творить, не обучая других обходиться жестоко с вами? Вы упиваетесь, кичитесь собственной жестокостью, думая, что жестокость показывает вашу власть над жертвой, но заблуждаетесь. Вы не хозяева даже сами себе.

Жена дядюшки Лытки составляет собрание его речений, и мне пришлось пересказать ей все, какие только запомнил. Когда мы с ним в первый раз, ещё при жизни ингумы, были в Новом Вироне, дядюшка Лытка не пожелал признать его братом, а теперь всем вокруг, направо и налево, хвалится этаким родством.

По-моему, на второе утро в Новом Вироне он рассказал мне, что минувшая ночь для него выдалась беспокойной. Первую-то мы провели в лодке, а на следующий день дядюшка Лытка пригласил всех нас к себе, как до того меня и Шкуру с Вадсиг. На этот раз мне досталась наша прежняя комната, а в той, где ночевала Вадсиг, поместили отца.

– Понимаешь, Копыто, – сказал он, – странных снов мне в жизни снилось великое множество, как, надо думать, и всякому, дожившему до моих лет, но настолько странного я ещё не видел. Проснулся я среди ночи – такое со мной случается часто, поднялся, облегчился, прошёлся по комнате, полюбовался звёздами за окном и лёг снова.

– А снилось-то тебе что? – спросил я.

– Будто лежу я в постели, а где-то во мраке под потолком прячется Сцилла. Заговорила она со мной, а я вскинулся, сел, думая, будто проснулся и больше её не услышу… и даже ноги с кровати спустил. Странно это всё… крайне странно.

Я спросил, кто такова эта Сцилла, а он объяснил: была, дескать, в прежнем круговороте такая богиня, покровительница Вирона. Тут мне и вспомнилось, как мать про неё рассказывала. Что там имелось большущее озеро, а Сцилла числилась его богиней. Богиней озера. У них, в Вироне, ведь как было заведено – что ни возьми, на всякую вещь свой бог либо богиня найдётся.

– Однажды Сцилла вселилась в знакомую мне девицу, – добавил он. – Отчего та сделалась весьма строптивой и буйной.

– Но Сцилла из твоего сна – она же не настоящая, верно? – рассудил я, а после спросил, существовала ли когда-нибудь Сцилла взаправду вообще.

– Да, – отвечал он. – Да, в этом-то весь и ужас. Жаль мне Берупа, ох жаль…

Вот этого я не понял совсем. Берупом звали одного нашего знакомого из Дорпа, но он-то тут при чём?

Потом отец ещё дня два или три не ложился спать допоздна, вечерами бродил по улицам или сидел в тавернах. Первым вечером провожал его только я. После, поглядев, что да как, попросил Сверчка, сына тётушки Первоцвет, присматривать за лодкой, чтоб взять с собою и Малыша. Птицу мы тоже взяли с собой. В драке от неё, конечно, толку никакого, зато дозорный – лучшего не придумаешь: если кто сзади тащится или следит за нами из темноты, предупреждала нас сразу.

Бывало, отец заговаривал с этими людьми, расспрашивал о том о сём, а решив, что сумел расположить их к себе, интересовался насчёт чужеземцев и хворых. Хворых мы после, бывало, разыскивали, чтобы поговорить с ними и с теми, кто о них заботился. Однажды нашли человека, за которым не ухаживал никто, и добрых полдня отмывали, кормили его да подыскивали ему сиделку. Вскоре поселенцы начали приводить к нам хворых родственников и просить отца помолиться о них.

– Будь Сцилла здесь, я попросил бы её исцелить тебя, – ответил он одной женщине. – Увы, Сциллы здесь, сколько б она ни тешилась думами об обратном, нет, да и не богиня она больше – нет, не богиня… даже в Старом Вироне.

Однако та женщина попросила его всё равно помолиться Сцилле, и он обратил молитву к любым богам, кто его ни услышит.

А потом Кречет прислал за нами людей. Присланные потребовали, чтоб я отправился к дядюшке, забрав с собой Малыша и птицу, но отец заявил, что без нас никуда не пойдёт. Тогда посланники Кречета пригрозили применить силу.

– Стрелять в меня будете? Представьте, как взбесится Кречет, узнав, что я застрелен!

– На руках, если что, понесём, – объявил их главный.

– Не выйдет, – ответил отец.

Их главный потянулся к нему, но отец сбил его с ног посохом. Один из других направил на отца пулевое ружьё, но этого уложил на землю Малыш, располосовав ему бедро от колена до пояса. К этому времени вокруг нас собралась куча зевак.

Жил Кречет в большущем доме к югу от поселения. Встретил нас на дорожке от ворот к крыльцу, руки обоим пожал.

– Стало быть, ты, – говорит, – явился забрать у меня Новый Вирон?

Отец с улыбкой ответил «нет», и мы, пройдя в сад на задах дома, уселись за небольшой круглый стол. Шафран с синими аромашечницами и прочие замечательные цветы, выращиваемые из луковиц, цвели вовсю, но яблони расцвести ещё не успели.

Первым делом отец, вынув из пенала перочинный нож, распорол подол риз, высыпал на ладонь кукурузные зёрна – чёрные, красные, белые – и отдал их все Кречету.

– Скрещивай, – пояснил он, – но обязательно сберегай чистые сорта на будущее, и Новому Вирону никогда не придётся голодать.

Кречет аккуратно завязал семена в носовой платок и спрятал за пазуху, под верхней рубашкой, а отец после долгое время плакал.

Вино и закуски, поданные слугами в цепях, оказались замечательными на удивление. Я и сам наелся, и Малыша кое-чем угостил, и выпил, признаться, больше, чем следовало.

– Это твой отец? – спросил меня Кречет.

Я к тому времени осмелел здорово.

– Да, – говорю, – кто же ещё.

– Не узнаю я его.

– Ну а я, – говорю, – узнаю.

– Но если это твой отец, где же тогда кальд Шёлк?

По-моему, спрашивая об этом, Кречет считал себя хитроумнейшим из хитрецов.

– В книге, написанной отцом с матерью, – ответил я.

– Значит, ты – Бивень? Тот самый Бивень, с которым я разговаривал пару лет тому назад, когда мы получили приглашение из Пахароку?

– Именно тот, – подтвердил отец.

– Живущий на Ящерице, у самого Хвоста, выделывающий бумагу?

Отец кивнул.

– Супруг Крапивы?

– Да, а ещё отец Жилы, Копыта и Шкуры. И, кроме того, отец Крайта с Джали… впрочем, с ними ты не знаком и никогда уж не познакомишься: обоих их нет в живых. Если тебе угодно продолжить исследование родственных связей, я также свёкор женщины по имени Бала, супруги Жилы. И дед их сыновей, Шаука с Карном.

– Основатель семейства, – заулыбался Кречет. – Мои поздравления!

Как будто сообразив, что отца хвалят, птица раза три, если не четыре, прокричала своё:

– Шёлк… Хор-роший!

– Да, так и есть.

На время умолкнув, отец почесал Малыша за ухом.

– Вскоре сюда приедет моя жена и наш другой сын, Шкура, с будущей невесткой, Вадсиг, и патера Ремора соединит их узами брака. Мой брат, Лытка, с женой уже начали приготовления к свадьбе.

– Не без твоей, как я слышал, финансовой помощи.

– Совершенно верно. Они ведь, в отличие от нас со Шкурой, прекрасно знают всё поселение.

Тут я, хоть мне и не следовало встревать в разговор, похвастал, что неплохо познакомился с поселением в последнее время.

– Бродя ночами по улицам вместе с… с отцом? В кабаках сидя? Кого вы ищете?

– Не знаю, – признался я.

– Кого ты разыскиваешь, Бивень? По-моему, я, кальд нашего города, вправе полюбопытствовать, а?

– Тебе нужно имя?

Отец пожал плечами. До этого он не съел ни кусочка, но тут подцепил с блюда копчёную искорку пожирнее и принялся сдирать с неё шкуру.

– Ищу я друга. Всего-навсего друга. Имя мне неизвестно. Узнаю, как только отыщу его… или её.

– Ты крайне любезно ответил на все мои вопросы, – заметил Кречет (в насмешку, конечно, однако всякому было видно: он восхищён отцом). – Не позволишь ли задать ещё парочку?

– Если ты позволишь мне задать всего один. Согласен ли ты прийти – или хотя бы подумать о приходе – на свадьбу моего сына? Это было бы немалой честью и для него с невестой, и для всей нашей семьи. Да, понимаю, я злоупотребляю твоим гостеприимством, но…

Кречет в изумлении вытаращил глаза и захохотал. Смеётся он этак гулко, громко, басовито.

– Тебе вправду хотелось бы видеть меня на свадьбе сына?

– Да, – подтвердил отец, – разумеется. Буду весьма рад, если ты согласишься прийти. Уверен, все наши тоже будут в восторге.

Кречет, по-прежнему улыбаясь от уха до уха, пригубил вина.

– Позволь-ка подумать. Ты обещал ответить на парочку вопросов, если я отвечу на этот… и, полагаю, имел в виду ответ, угодный тебе?

– Нет, отчего же. Любой ответ. Да и прошу я всего лишь подумать. Подумать о появлении на свадьбе моего сына. Я ведь прекрасно понимаю, как много у тебя дел, и, если уж по справедливости, ты имеешь полное право спрашивать о чём угодно.

Кречет, откинувшись на спинку кресла, оглядел нас, обвёл взглядом сад и снова, как будто впервые, воззрился на нас с отцом.

– Думаешь, моё вино отравлено?

– Разумеется, нет, иначе предостерёг бы сына, прежде чем он выпьет хотя бы глоток. Тебя смущает, что я не пью сам?

Осушив бокал до половины, отец отправил в рот ломтик хлеба.

– Я же травлю неугодных! Всё поселение так говорит. Сам же наверняка слышал.

– Действительно, что-то в этом роде я слышал.

– Так я никого не травлю. И вины моей им не доказать ни за что… но и мне невиновности не доказать тоже.

– Естественно.

– И ты всё ещё хочешь видеть меня на свадьбе сына?

– Конечно. Мы все будем очень рады.

– Тогда приду. Приду обязательно. Только, когда день назначите, дай знать.

– Птичка – сказать! – каркнула птица.

Отец слегка вздрогнул, а после объяснил мне насчёт Сциллы.

– Ну а у меня к тебе ещё несколько вопросов. Вот первый: Шёлк к нам хоть когда-нибудь прилетит?

– Понятия не имею: мне ведь не удалось отыскать его.

Наверное, около минуты мне казалось, что сейчас отец расплачется снова, но нет, на этот раз плакать он и не подумал.

– Это ведь главное, что я обещал исполнить. Обещал, но не справился, и больше мне сказать нечего. Да, до Вирона добрался. И имел разговор с его нынешним кальдом, с кальдом Бизоном, не говоря уж о множестве других горожан – даже с собственным отцом, например, говорил… но отыскать Шёлка не сумел и улетел обратно. И никаких оправданий сему предложить не могу.

– И прилетит ли Шёлк к нам, не знаешь?

– Не знаю, о чём уже говорил. Может, и прилетит, но я в этом весьма сомневаюсь.

– Ты что, не видишь? – зашептал я отцу. – Если он сюда прилетит, Кречету его прикончить придётся!

– Нет, не вижу, поскольку это не так.

– Ты, юноша, в наше варево пальцем лезешь. Прекрати-ка, не то, гляди, обожжёшься, – предупредил меня Кречет.

Отец улыбнулся.

– Вот этого часа я и страшился сильнее всего. Не из-за того, что скажешь мне ты и прочие, не из-за того, как может поступить со мной Новый Вирон… страшнее всего казалось неизбежное признание поражения. Признание, что Шёлк не прибудет. Теперь с этим покончено, и я могу вновь начать жить.

– Шёлк… Хор-роший! Шёлк… Хор-роший! – прокаркала птица.

– Могу я задать ещё пару вопросов?

– Прежде чем выберешь для меня наказание? Да, разумеется.

Кречет отрицательно покачал головой.

– Никаких наказаний. И выговаривать я тебе вовсе не собираюсь. Ты сделал все, что мог.

– Вовсе нет, – возразил отец. – Сделал я то, что сделал. Мог бы остаться в Вироне, продолжить поиски… но не остался.

– А ещё ты говорил, что здесь тоже кого-то ищешь, только не знаешь его имени. Что тебе от него нужно?

– В путешествие его с собой взять хочу.

– Поня-ятно, – прищёлкнув языком, протянул Кречет. – И далеко ли собираешься?

– Весьма, весьма далеко, – подтвердил отец.

Для поездки к особняку Кречета нас посадили на лошадей, но обратно пришлось идти своим ходом. По пути я спросил отца, не хочет ли он взять в предстоящее путешествие и меня. Похоже, вопрос его удивил, как будто ему даже мыслей таких в голову не приходило, но я-то его знаю прекрасно: он почти все дела обдумывает, рассчитывает далеко наперёд.

– А ты отправишься со мной, если я попрошу?

Я ответил: конечно, а за матерью и Шкура с Вадсиг прекрасно присмотрят.

– Ничего, наша отлучка надолго не затянется, – сказал он.

Что это значит, я понял вовсе не сразу. Самому мне бывать в Круговороте Красного Солнца не доводилось, а в рассказы Шкуры как-то не верилось. Джугану отцу тоже убедить не удалось. Джугану – это отыскавшийся в поселении ингум, совершенно лысый старик крохотного роста.

Отвели мы его на лодку и вышли в море.

– Кому-кому, а тебе опасаться нечего, – заверил его отец. – Если наше судно пойдёт ко дну, ты без труда улетишь.

– Раджан!

Рванувшись прочь, Джугану с ловкостью двух гнидомнихов влез на ванты, развёл в стороны вмиг сделавшиеся широченными, плоскими руки, но я догнал его, изловил и швырнул вниз.

– Тебе незачем нас бояться, – сказал ему отец. – Мы станем тебе друзьями, только позволь.

– Я верно служил тебе, – застонал Джугану. – Верно, богом нашим клянусь!

Чтоб у ингуми имелся собственный бог, я прежде не слышал, однако отец пропустил клятву Джугану мимо ушей.

– Ты пытался лишить меня жизни, когда мы с Вечерней покинули Гаон, и созовёшь остальных, чтоб покончить со мной, как только я отпущу тебя.

Я предложил прикончить его самим, когда в нём отпадёт надобность, однако отец покачал головой.

– Я уже лишил жизни твою сестру. Довольно. Довольно с меня убийств. Да, «убийство» – пожалуй, чересчур громко сказано, намеренное убийство есть грех ещё более тяжкий, но лишать жизни этого человека, вполне возможно, её брата, я не стану. После того, как он поможет нам, мы отпустим его. Отпустим на все четыре стороны.

– Я служил тебе всю войну, раджан. – (Кончик отцовского посоха упирался ему в шею, нога отца стояла на груди.) – Как я могу послужить тебе нынче?

– Отправившись с нами в края, где станешь таким же человеком, как мы. Да, и вернувшись обратно, – поразмыслив минуту, уточнил отец. – Предупреждаю: тебе очень, очень захочется там остаться, но, если поддашься соблазну, погибнешь, причём не по моей вине.

Старый ингум уставился на нас с разинутым ртом.

– Где я… что?

– Для начала мы уснём, – продолжил отец. – Все, кроме Малыша. Сейчас Копыто соорудит плавучий якорь…

– Я идти! Я тоже! – крикнула с крюйс-марса его птица.

– Да, – ответил отец, – ты, Сцилла, тоже отправишься с нами. В конце концов, ради тебя всё это и затеяно.

После этого я убрал паруса и связал из пары кормовых вёсел плавучий якорь.

(Пока я писал, сзади подошла жена, прочла последние строки и говорит: многим же неизвестно, что такое плавучий якорь и как он делается. Остальные обещали позволить мне написать всё это самому, потому что в Дорпе Шкура и Вадсиг провели рядом с человеком, которого мы называем отцом, куда больше времени, а Маргаритка, наоборот, вообще с ним едва знакома, пусть даже пишет гораздо лучше, чем я. И лучше, чем Шкура, если уж на то пошло, хотя Шкура этого ни за что не признает. А плавучий якорь бывает нужен, когда канат обычного якоря не достаёт до дна. Лодке ведь плыть полагается, вот она по ветру и поплывёт, даже с голыми мачтами. Помешать этому нельзя никак, однако хороший плавучий якорь замедлит ход, как будто лодку и вовсе ветром не сносит. Что я сделал? Связал накрест два весла, а к перекрестью посерёдке привязал линёк подлиннее. С плавучим якорем ведь как? Чем длинней линь, тем надёжней он держит).

А потом мы отправились спать. Присматривать за лодкой и за ингумом по имени Джугану, пока нас нет, поручили Малышу, а отец, затянув на шее Джугану линёк, накрепко привязал другой конец к запястью. Тут мне пришло в голову: вдруг мы уснём, а Джугану – нет? Не проснёмся вовремя, он из нас досуха кровь высосет, и линёк не поможет… однако отец ответил: не сможет, мол, а Джугану поклялся, что даже не подумает кровь из нас пить.

Спустились мы все в каюту, отец велел лечь и закрыть глаза. Я так и сделал, однако, как только услышал, что они с Джугану тоже улеглись, а отец с негромким стуком опустил на пол посох, поднял голову и сел. Отец лежал на койке, а Джугану – рядом с ним, на полу. Тут мне вспомнилось, что меч под названием «Азот», скорее всего, у отца под рубашкой, за поясом, и Джугану, потихоньку стянув его, может запросто покончить с нами обоими. Конечно, я ни разу не видел, чтоб отец пускал его в ход, однако слышал и от отца, и от Шкуры, каких дел с ним натворить можно. Словом, унёс я этот Азот на палубу и спрятал. Путешествие в Круговорот Красного Солнца меня не то чтоб пугало, однако, как бы это сказать… тревожило не на шутку. Жалко, понятнее объяснить не могу.

Малыш, лежавший на палубе, свирепо взглянул на меня, блеснул крохотными глазками, ясно давая понять, что мне полагается спать в каюте. До сих пор не могу точно сказать, насколько Малыш понятлив, но понимает он многое, это уж точно. Суть нашей затеи, например, понял, а ещё его можно попросить принести что угодно, кроме съестного, и он принесёт – если, конечно, в настроении будет. К примеру, отцу он даже еду приносит, а вот нам со Шкурой не понесёт ни за что. Сейчас Малыша с нами нет. По-моему, он на материк, в леса ушёл, но Вадсиг говорит, будто уплыл на Ведьмину Скалу.

Что было дальше, объяснить нелегко, но я постараюсь всё изложить лучше, чем Шкура и остальные.

Спящим я себя не чувствовал вовсе. Шкура говорит, что он вроде как уснул, но со мной вышло совсем по-другому. Я будто бы снова взглянул сквозь колечко отца, хотя сходство не так уж и велико. Всё вокруг начало меняться. Наша лодка стала водой, а Малыш – жутко волосатым человеком с мускулистыми ручищами, широченными плечами, а главное, в очках, и глаза за стёклами прежние, крохотные, как у Малыша, только их всего пара. Птица сделалась птицей, спящей на крюйс-марсе, спрятав голову под крылом, и ещё одной птицей, такой жирной, что летать ну никак не должна бы, однако спокойно кружащей над нами. Зажмурился я раз-другой, чтоб сморгнуть морок, но где там – морок только становился всё правдоподобнее.

Что делать? Вроде бы надо за что-нибудь ухватиться, и я потянул руки к небу. Понятия не имею, отчего так решил. Может, потому что небо с виду будто бы не менялось. Пробовал я хвататься за то за сё, однако к чему ни потянешься, всё становилось другим, а прежними оставались только вода да небо.

Вот и попробовал я ухватиться за небо, за великолепные небеса Синего, протянул руки к прядям полупрозрачной дымки высоко над пятнышками облаков. Ну, думаю, дело сделано, уж неба-то отцу у меня не отнять, однако небо вдруг потемнело. Ого, думаю, берегись, серьёзный шторм надвигается… гляжу, а это вовсе не шторм, это звёзды в себя дневной свет тянут! Тут лодка подо мной слегка покачнулась, и я понял: лодка-то вовсе не наша.

Четырёхмачтовая, она оказалась выше, гораздо выше. Нос и корма здорово возвышались над средней частью, но даже посередине борта из воды выступали кубитов на пять, а то и на все шесть. О трёхмачтовых лодках я слышал, но о таких огромных не слышал ни разу. Такая большая, что на палубе, перед грот-мачтой, лежала вверх дном лодка величиной с нашу. Управлялась эта большая лодка не румпелем, а штурвалом, и человек у штурвала, уставившись на нас так, будто его глаза вот-вот выскочат из глазниц, во всю глотку заорал:

– Капитан!

Примерно в это время отцовская птица опустилась к его ногам. Невероятно жирная, макушкой она доставала ему до пояса. А с самим отцом вышла вот какая забавная штука… знаю, Шкура об этом уже рассказывал, но и от себя хочу рассказать, как будто перемены в нём – моих рук дело. Там он стал куда больше похож на нашего отца. Не то чтоб совсем похож, но куда сильней, чем на Синем. Сделался ниже ростом, толще, в седине тёмные волосы появились, и лицо приняло большее сходство с отцовским, и глаза, до этого синие, словно небо, стали заметно темней.

А вот человека, стоявшего рядом с ним, светловолосого, с длинным, крючковатым носом, я видел впервые в жизни. Цвет его глаз тоже нисколько не походил на небесную синеву. Такого цвета становится морской лёд, большущие плавучие льдины в лучах зимнего солнца. Человек этот долгое время разглядывал собственные ладони, а после нагнулся, ощупал колени, довольно сильно ударил по одному из них кулаком и повернулся к отцу.

– В жизни бы не рискнул, а тут!..

– Однако теперь видишь, чувствуешь, кто ты таков, – ответил отец. – Постарайся это запомнить.

Тут наверх выбежал капитан – жуликоватого вида, с огромной, шире моей ладони, кривой саблей на широченном (в жизни таких широких не видывал) поясном ремне. Понять его говор лично мне стоило немалых трудов.

– Прошу прощения, – заговорил отец, – мне требуется временно реквизировать твою лодку.

С этими словами он протянул капитану полную горсть увесистых, круглых дисков из чистого золота, украшенных какими-то изображениями.

Капитан разинул рот и тут же вновь сомкнул челюсти.

– Возьми, возьми, не стесняйся, – сказал отец. – Когда мы оставим тебя, получишь ещё столько же… и, кроме того, я надеюсь отплатить тебе другими способами.

– Отцу лучше не перечь. Делай, что скажет, – буркнул я капитану.

– Хух! Хух! Хух! – поддержал меня Малыш.

Под его взглядом капитан невольно подался назад, а отец пожелал узнать, кто это.

– Это ж Малыш, отец, – пояснил я.

– Его я с собой брать не собирался, – сказал он, – но, думаю, если мы не задержимся здесь надолго, с лодкой не случится ничего страшного.

– Лодка… Хор-рошая! – объявила жирная птица и, взлетев на леер, уставилась вниз, за борт.

Толстый, солидный, украшенный резьбой, леер выдержал её тяжесть без труда, а от палубы до воды в том месте, где мы очутились, насчитывалось кубитов десять, если не больше.

Отец велел капитану протянуть вперёд ладони и высыпал ему в горсть золото.

– Ты должен вывести нас в море, – объяснил он. – Надеюсь, там мы сможем тебя покинуть.

Капитан смерил строгим взглядом стоявшего у штурвала, но рулевой сделал вид, будто ничего не слышал. Увидев, что рулевой прикидывается глухим, капитан развернулся, сбежал вниз по трапу в средней части лодки, и вскоре там, внизу, громко хлопнула дверь.

– Ну, Сцилла? – повернувшись к невероятно жирной птице, спросил отец.

По-моему, нам здорово не хватает слова, означающего момент, когда мы видим, как что-то на наших глазах становится чем-то другим, к примеру, палка – замершей неподвижно змеёй. Моя жена знает куда больше слов, чем любой из обычных людей, больше, чем кто угодно, кроме отца, однако такое слово ей неизвестно.

Как только отец сказал: «Ну, Сцилла?» – я увидел, что жирная птица – на самом деле девчонка, доросшая до заботы о другой мелюзге, но до замужества – ещё нет. Нет, не девчонка, переодетая птицей. Выглядела она, как девчонка, выглядевшая в точности как птица, но на самом деле была не птицей, а девчонкой, большой – ещё год, и девушкой называться сможет.

– Видеть, видеть! – сказала девчонка, спрыгивая на палубу и расправляя крылья. – Идти море!

После этого обе они, и девчонка, и птица, начали отделяться одна от другой. (На самом деле происходило это вовсе не так, но по-другому мне не описать.)

Птица (она была впереди) уменьшилась, стала такой же, как у нас на борту, а до того на Ящерице, и, сделавшись меньше, перестала заслонять собою девчонку. Тогда девчонка – тощая, жилистая, с гневным лицом и прямыми тёмными волосами – поднялась во весь рост, заговорила:

– Нет здесь. Нет бог. Идти море, – и ещё что-то сказала, только я не запомнил.

Вспугнутая её голосом птица взлетела ввысь, закружилась над лодкой.

– Вот это и есть Сцилла, вселившаяся в Орева, – объяснил мне отец. – А я без малого год не мог понять, что произошло, поскольку она на него никак… почти никак не влияла. Обратно ко мне его привела и затаилась. А как только я вернулся на Синий, он тут же улетел искать ей Священное Окно, или хоть что-то, способное заменить таковое. Однако они ничего не нашли, и она привела его обратно, чем заслужила мою благодарность. Впрочем, я и до того был ей весьма благодарен: ведь, как-никак, родился и вырос в её Священном Граде, Вироне.

– Гьёлль?! – рявкнула Сцилла. – Так? Несс? Так? Где?

– Спроси стоящего у штурвала, – кивнув в сторону рулевого, посоветовал отец. – Уверен, он тебе всё объяснит.

– Простой человек!

– Вот именно, – подтвердил отец, – а простые люди сведущи в подобных вещах. Без этого им никуда.

– А мне плевать, что тут где, – пробормотал крючконосый и вдруг, запрокинув голову, заорал в тёмное небо: – Не хочу уходи-ить! Здесь остаться хочу-у-у!!!

– Нельзя, Джугану, – ответил отец. – Мало этого, мы возвращаемся назад прямо сейчас. Все мы.

С этими словами он взял за руки нас с Джугану, Джугану велел взять за руку Малыша, а мне – Сциллу. Сцилла хотела было отвесить мне оплеуху, но я ухватил её за запястье, и всех нас закружило, понесло, да не вверх, не вниз, а куда-то вбок – быстрее, быстрее, быстрее…

Проснулся я на палубе, разбуженный Малышом, лизнувшим меня в щёку. Вначале мне подумалось, что он напал на меня – болело всё здорово, но на самом деле я просто упал и об палубу шмякнулся с лёту. Поднявшись, я втащил на борт плавучий якорь и занялся парусом.

Когда из каюты вышел наверх отец, я сказал, что теперь понимаю: возвращаясь, мы падаем туда, откуда нас унесло, и, предупредив об этом заранее, он уберёг бы меня от нешуточного синяка.

– Не уберёг бы, – проворчал он в ответ. – Ты б всё равно не послушался.

Вопросов у меня накопилась целая уйма, однако, видя, что он не на шутку сердит, я решил добровольно заняться стряпнёй и для начала разложил в ящике с песком костерок. Час, правда, был ещё ранний, но отец знал, что стряпать я не люблю (и всю стряпню обычно брал на себя), и мне хотелось показать: вот, гляди, без напоминаний по хозяйству помочь готов. Разводя огонь, я прикидывал, что бы состряпать на ужин с учётом собственного умения, и чтоб вышло вкусно – готовил-то он куда лучше. Рыбалки мы в тот день не затевали, что из провизии есть в запасе, я помнил, и потому остановил выбор на картошке с беконом и луком, и, как только огонь разгорелся, отправился за ними вниз.

Джугану сидел на моей койке, пряча лицо в ладонях.

– Проваливай, – говорю, – и под ногами не путайся.

– Ну вот, – вздохнул он, – теперь ты всё знаешь и ненавидишь меня.

– Я с самого начала тебя раскусил и вовсе не ненавижу, – возразил я.

Насчёт «с самого начала», конечно, соврал: ингума я в нём узнал только после того, как мы привели его на борт и отец объяснил мне, кто он таков, однако сказал именно так, что поделаешь.

– Те края…

– Из тех краёв происходим мы, настоящие люди, – сказал я, ударив себя кулаком в грудь. – Наверное, потому там и ты тоже один из нас, не говоря уж о Малыше.

Сроду бы не подумал, что это его зацепит, однако же зацепило, да ещё как. В ответ он принялся объяснять, что таков он в сердце, что тот светловолосый человек на палубе огромной лодки и есть подлинный Джугану, тот самый, кем он становится в сновидениях.

– Неужто тебе вправду снится, будто ты такой же человек, как и я? – усомнился я.

– Да! Да!

– Не верится что-то.

Отодвинув его в сторону, я распахнул шкафчик, где мы держали большую часть съестного, набрал картошки так, чтоб хватило для нас с отцом и Малышу хоть что-нибудь да осталось, ломоть бекона, несколько луковиц, смалец для жарки и ещё кой-чего по мелочи.

Стоило мне отвернуться от шкафчика, Джугану негромко, обиженно пробормотал:

– А вот бывает. А вот и вправду бывает, – и потащился за мной, на палубу.

Отец сказал, что я принёс слишком много, но я объяснил: надо же и Малыша с птицей покормить, а Малыш съест немало. Правду сказать, до этого я о птице с девчонкой как-то не вспоминал – не знал даже, вернулись ли они вместе с нами. Тут птица спорхнула откуда-то с вант, уселась к нему на плечо, а я огляделся в поисках девчонки: думал, ей тоже поесть захочется.

– Сциллу кормить не придётся, – объяснил отец, – хотя она, вне всяких сомнений, здесь. Как, Сцилла, поговоришь с нами?

С этими словами он повернул голову вбок, взглянул на птицу, и та откликнулась:

– Птичка… говор-рить?

– Разумеется, если пожелаешь.

– Птичка… Хор-роший!

– Видишь ли, она овладела Оревом. Соединилась с его пусть невеликим, какой уж есть – разумом… вернее сказать, поместила туда собственный образ: этот-то образ Сциллы мы с тобой и увидели в Круговороте Красного Солнца. Надеюсь, ты не забыл, что говорили мы с матерью о Сцилле с Эхидной? О том, как они замышляли уничтожить Всевеликого Паса, и о его отмщении… Кстати, ты отварить картошку, которую чистишь, не собираешься?

– Нет, – говорю, – а что?

– Отвари. Налей в кастрюльку морской воды, вскипяти, брось в кипяток картошку, подержи десять минут на огне, а после жарь. Картошка старая – для нового урожая ещё не время, и так выйдет гораздо лучше.

Сколько его знаю, никогда ещё он так сильно не отличался от нашего настоящего отца с виду и не разговаривал так похоже.

Джугану принялся объяснять отцу то же самое, что объяснял мне, но отец оборвал его, заявив, что всё это ему уже известно.

– У меня сестра ингумой была, Джугану, – сказал я. – Звали её Джали, и они с отцом где только не побывали.

– И всюду она становилась юной девушкой. Весьма привлекательной, знаешь ли, девушкой, – добавил отец.

Тогда Джугану поблагодарил отца за то, что тот взял его с собой.

– Это же вершина всей моей жизни, – признался он.

Выглядел Джугану в точности как крохотный, серокожий, беззубый старик, и я невольно задумался, сколько ж ему на самом деле лет. Тот, крючконосый, со светлыми волосами, с виду казался куда как младше отца.

– Не стоит думать, будто этого более не случится, – сказал ему отец. – Хочешь, вернёмся туда нынче же ночью?

Сколько раз я видел, как Жила подшучивает над матерью, и сам, бывало, розыгрыши устраивал – о-го-го, но чтобы после хоть кто-нибудь так удивился!..

– Вправду? Раджан! О, раджан, я… я…

Отец опустил ладонь ему на плечо.

– Вот мы с Копытом поужинаем, и отправимся.

– Море – нет! – возразила птица.

– Да, моря та лодка ещё не достигнет, однако мне неплохо бы как следует оценить скорость её хода. Идёт она по течению, а стало быть, ясное дело, довольно быстро.

После этого все мы надолго умолкли, задумались, вот разве что отец посоветовал заменить жёлтую морскую соль, принесённую мной вместе с перцем, на соль с молотым сельдереем.

– Только много не сыпь. Отмерь чуть-чуть, и довольно. Кстати, тебе самое время беконом и жаркой лука заняться. Начинай резать лук. Кубиками, не кольцами.

Тут он снова умолк, а после продолжил:

– Да, надо бы объяснить вам обоим, отчего мы не можем отправиться прямо к морю, как мы со Сциллой около недели назад. Чтобы попасть куда-либо, нам нужен тот, кто уже побывал там или где-то неподалёку. Отчего так, не знаю, но, кажется, иначе не выйдет. К примеру, я могу отправиться на Зелёный, что временами и делаю, поскольку бывал там во плоти. Могу отправиться в Круговорот Красного Солнца, что мы проделали меньше часа назад, поскольку вместе с Джали побывал там благодаря дюко Ригольо из Сольдо: в Круговороте он спал среди прочих спящих, а спящие, как известно, родом прямо оттуда. Однако к тамошнему морю я нас перенести не могу, так как на его берегах не был ни разу. Сцилла, конечно, была, но ведь Сциллы, по сути, среди нас нет…

Птица на его плече закаркала, однако просто по-птичьи, без слов.

– И ещё одно обстоятельство. Отправляясь куда-то, мы зачастую оказываемся примерно в таком же, в очень похожем окружении. Потому-то я и заманил тебя, Джугану, к нам на борт. Поскольку обещал Сцилле по мере возможности доставить её к морю родного круговорота. Когда-то мне довелось пройтись по дороге, тянувшейся вдоль берега Гьёлля, любуясь лодками, бороздящими его воды, и я надеялся, что, покинув Синий с лодки, мы перенесёмся на борт одной из тех, тамошних, лодок. Так оно и вышло, ну а что лодка шла вниз по течению – случайность. Везение чистой воды. Теперь режь картошку на ломтики, только будь осторожен: она ещё горяча.

Занявшись жаркой картошки, я снова вспомнил, как отец говорил, что той девчонки с нами на самом деле не было, и спросил его, где были мы, пока были там – там или здесь.

– Разом и там, и здесь, – ответил он. – Философы – должен заметить, сам я от философии далёк – утверждают, будто один и тот же предмет существовать в двух местах одновременно не может… однако любой из нас – отнюдь не единое неделимое целое.

– То есть мы частью остались здесь, а частью отправились туда? – догадался я.

Отец кивнул.

– И теперь, побывав на той лодке, идущей вдоль реки, полагаю, сможем туда вернуться, пусть даже лодка окажется в другом месте. Вечером попробуем и проверим, прав ли я.

За едой он объяснил, что поспешил с возвращением из-за тревоги насчёт нашей лодки – тем более что Малыш перенёсся с нами и, ясное дело, не мог за ней присмотреть.

– Вот это оказалось для меня неожиданностью, причём довольно-таки неприятной, – признался он, – хотя поглядеть, много ли в Малыше человеческого, оказалось весьма интересно.

Умолкнув, он обвёл взглядом западный горизонт.

– А насчёт меня как? – подал голос Джугану.

Отец отрицательно покачал головой.

– О том, что по духу ты – человек, я знал и раньше. Не забывай: я ведь по сию пору скорблю о приёмной дочери… и о приёмном сыне, тоже ушедшем из жизни.

С этим он тяжко вздохнул, и я заметил, как трудно ему сохранять обычный бодрый, безмятежный вид.

– Птичка… тут! – объявила его птица, спорхнув к нему на плечо.

– Да, и это – сущее благословение.

Угостив птицу ломтиком бекона, он опустил свою тарелку на палубу, под нос Малышу, хотя сам съел от силы пару ложек.

– Как ни жаль отвлекать тебя от еды, сынок, по-моему, нам самое время убрать лисель и зарифить грот.

Так мы и сделали. Стоило мне затянуть последний узел, нас нагнал шторм. Случалось мне, конечно, видеть шторма и похуже, причём дважды – по пути домой, с капитаном Вейзером, однако, пока ветер не стихнет, возвращаться в Круговорот Красного Солнца не стоило, а шторм унялся только часа через три-четыре после заката.

Спустившись в каюту, мы с Джугану и отцом разделись и по возможности обсушились. С огромным удовольствием растянувшись на койке, я тут же закрыл глаза, а потому никаких перемен вокруг, как в прошлый раз, не заметил.

В скором времени кто-то встряхнул меня за плечо. Открыл я глаза, гляжу – снова темно.

– Поднимайся, – слышу, – не то всё проспишь.

Как раз этого мне больше всего и хотелось, однако спустя минуту-другую до меня дошло, что лежу я не на койке, а на каких-то досках, и, кроме того, лодку качает не так, как обычно.

Наверное, некоторые из тех, кто возьмётся это читать, в лодках не разбираются, вот я для них и объясню: лодки все разные. Допустим, две лодки примерно одинаковой величины и похожие с виду порой ведут себя одинаково, но чтоб во всём одинаково – так не бывает. К примеру, «Самру», ту самую большущую речную лодку, на которой мы оказались, качает с борта на борт, причём, если подняться на верхние палубы, качает здорово, как будто на верхушке мачты обычной лодки.

Нашу же лодку обычно качало вдоль киля, а килевая качка – совсем не то, что бортовая. Бортовая гораздо мягче, плавнее, хотя мне всякий раз кажется, что лодка будет крениться на сторону, пока не перевернётся. Ну и вдоль киля нашу лодку качало куда сильнее, потому как она вчетверо короче.

Одним словом, поднял я голову, сел, но в темноте почти ничего разглядеть не смог и спросил трясшего меня за плечо, кто он такой.

– Джугану я, – ответил он.

Я аж вздрогнул, но тут всё вокруг озарило до белизны ярким светом. Гляжу – отец… стоит на бушприте, свет в руке поднятой держит, на плече у него его птица сидит, а девчонка, которую он называл Сциллой, тоже на бушприт вышла, даже дальше, чем он.

Тут он ладонь в кулак сжал, и свет погас, а вокруг сделалось черным-черно, будто в пещере. Вахтенные заговорили, расспрашивая друг друга, что происходит (как потом оказалось, они почти все спали на палубе). Слышал я и грохот сапог, но особого внимания на него не обратил. Вперёд двинулся и здорово опасался наткнуться на мачту либо свалиться за борт. Не помнил даже, везде ли на этой лодке вдоль бортов имеются леера: на нашей-то их нет вовсе. Так шёл я с опаской, шёл и вдруг столкнулся с кем-то – невысоким, волосатым, жёстким, точно скала. Столкнулся и сразу понял, кто это и насколько он опасен, и поспешил назваться:

– Это я, Малыш. Я, Копыто.

Случившееся дальше удивило меня, как и всё остальное, что только мне довелось повидать в Круговороте Красного Солнца, если не брать в расчёт самого последнего происшествия. Малыш с маху обнял меня, облапил, заухал:

– Хух! Хух! Хух! – и поднял меня в воздух.

Руки у Малыша оказались намного короче моих, зато толще моей ноги, а силища, силища! Я лично таких силачей до сих пор не встречал.

Примерно в это время наверх поднялся старший помощник, и Малыш опустил меня на палубу. Старший помощник долго светил фонарем в лицо мне, потом Малышу, а потом Джугану. Обоим им это пришлось не по нраву. Спустя какое-то время я решил, что он ищет отца, однако, когда отец поднял над головой свет, скорее всего, был в низах, в средней части лодки, а стало быть, и видеть его не мог.

Опасаясь, как бы старший помощник, узнав, где можно найти отца, не спихнул его за борт, я решил сделать вид, будто не понимаю, что ему нужно, и как ни в чём не бывало спросил:

– Что у вас тут за переполох? Если помощь нужна, так мы пособим.

Тамошний выговор вообще понять нелегко: уж очень чудно разговаривают, а он разговаривал чуднее всех. Ответил что-то, так мне, прежде чем я его понял, пришлось переспрашивать раза два, если не все три.

– Авыш-вроть тово… сконь цами?

И вот так всё время, всё время, но я писать, в точности как он говорил, не стану. Ну изредка разве что.

– Нет, – ответил ему Джугану. – Видишь, вернулись.

– Аку дыде лись? – полюбопытствовал старший помощник.

Я сделал вид, будто не понял и этого, и вместо ответа спросил:

– Ты, верно, отца ищешь? Ради этого и светишь нам в лица?

Старший помощник подтвердил: да, дескать, так и есть.

– Отец нанял вашу лодку и наверняка велит вам отчитаться обо всём подробно. Где мы?

– В половине дня ходу от дельты. А сам он где?

– Который час? До утра ещё далеко?

– Нет, утро уж скоро.

К этому времени я более-менее разглядел его лицо, понял, что золото отец вручил не ему, и сказал:

– Ты здесь не главный. Где капитан?

– Спит.

– Веди сюда. Отцу захочется его видеть.

Старший помощник начал было спорить, но я оборвал его возражения:

– Веди его сюда. Живо!

Тут он взмахнул кулаком, но от удара я уклонился, а Малыш ухватил его за руку и швырнул на палубу, да так проворно, легко, будто куклу девчачью. Фонарь упал, погас.

Должно быть, отец услышал шум: гляжу, а он уже здесь, будто по воздуху прилетел. Разжал он малость ладонь, и лучик света, выпущенный наружу, осветил Малыша, сидевшего на старшем помощнике, стискивая одной рукой оба его запястья. Ладони Малыша сделались куда шире, больше настоящих, однако когти остались толстенными, теми же, на которых он бегает дома, и мощных, мясистых пальцев на руках всего по два. Отец согнал его с жертвы, а старшему помощнику велел сесть. Только тогда я и разглядел его как следует: здоровый, крепко сложённый, лицо – сплошь скулы да подбородок.

– Прошу прощения, – сказал ему отец. – Надеюсь, ты не пострадал. Знаю, знаю, Малыш у нас горяч, из себя выходит в два счёта…

– Хух-хух-хух! – заухал Малыш, указывая на собственный рот.

Я подумал, что он просит отца изменить его так, чтоб он смог разговаривать, и отцу такое, скорее всего, не под силу. Однако отец сразу понял, что ему нужно, и вручил Малышу длинный кривой нож с обоюдоострым клинком, а после ещё один, точно такой же, велев не пускать их в ход без оглядки.

Старший помощник заворчал, обещая в своё время страшно отомстить Малышу, но Сцилла велела ему сбегать за капитаном, а не то он у нас сейчас за борт спрыгнет. Ладонь отца сомкнулась настолько, что разглядеть её сделалось трудновато, однако она схватила старшего помощника, будто собираясь развернуть его к себе лицом, а руки её сделались ничуть не похожими на наши, как и у Малыша. Не руки, а будто змеи с уймой пастей-присосок вдоль всего туловища. Старший помощник попятился от неё прочь, а руки всё длиннее, длиннее, тянутся за ним следом… Наконец не выдержал он, развернулся, и – бежать, бежать со всех ног.

– Кровь, – пробормотал Джугану.

Казалось, он шепчет молитву.

Свет в отцовской ладони моргнул и погас: наверное, отцу не хотелось, чтоб я видел Сциллу.

– Кровь – нет? Ты – нет? – спросила она.

– Нет, – отвечал Джугану. – Нет, никогда.

Тем временем мне подумалось, что менять обличье, как она, куда проще, если тебя на самом деле здесь нет. Попробовал я потрогать её, но отыскать в темноте не сумел.

Отец спросил, понятно ли нам, чем мы заняты, для чего нам понадобилось море, и мы с Джугану ответили: нет.

– Устал я, – признался он. – Дать бы отдых спине… Может, вернёмся обратно? Должен сказать, так оно безопаснее.

Тут Джугану разразился мольбами. Не стану писать, что он говорил и как всё это выглядело со стороны. Всё равно почти ничего не видел, хотя и слышал, пусть даже взгляд от него отвёл. В конце концов отец сдался: ладно, ответил, останемся здесь до рассвета.

Отошли мы к лееру, сели в сторонке. Темно было здорово, но не совсем. На топе одной из грот-мачт горел красный фонарь, а ещё два покачивались над шканцами. Эти светили белым, однако, во-первых, довольно-таки далеко в ночи, а во-вторых, наша палуба, пусть и возвышавшаяся над шкафутом, находилась уровнем ниже шканцев. Спросил я отца, отчего мы вернулись на эту палубу, хотя в первый раз очутились посреди той, другой, но он ответил: не знаю, дескать, и вообще – наше счастье, что нас перенесло на лодку, а не в воду за бортом.

Сцилла уселась со мною рядом. Мне это, честно говоря, пришлось не по нраву, но что поделаешь… Полюбопытствовала она, скоро ли мы выйдем в море, и тут до меня дошло, что запах, который я почуял, едва попав сюда – это же запах моря, только не нашего, а Океана, моря Круговорота Красного Солнца. Пахло оно по-другому – может, оттого что больше, или солёнее, или попросту старше. Задумавшись обо всём этом, я даже не расслышал, что ответил Сцилле отец. Скорее всего, сказал: неизвестно, тут всё зависит от ветра.

Птица его Сциллу невзлюбила и не откликнулась на мой зов, потому что я сидел с ней рядом. Попробовал я выяснить, известно ли птице, что Сцилла прямо внутри неё, в её голове обитала, но не добился ничего, кроме «Др-рянь девочка! Сквер-рная! Кор-рм – нет!». Да, ещё она постоянно твердила «Нет, нет!» и «Птичка… Хор-роший!», о чём её ни спроси.

– В Круговороте рассказывали, что младшие боги, спасаясь от гнева Паса, обернулись зверями и птицами, – заговорил отец, повернувшись ко мне. – Сейчас мне, конечно, стыдно, но, должен признаться, я принял эти рассказы за обычную легенду. За выдумку. Тогда как в действительности то был миф. Другими словами, история, заключающая в себе немаловажную долю истины. Его Высокомудрие патера Наковальня оказал мне честь, пригласив меня ассистировать ему во время церемониального жертвоприношения в Великом Мантейоне, и я, конечно же, согласился. Тогда-то Сцилла – в чём сама же призналась – и воспользовалась возможностью вселиться в Орева, подслушав наш с Его Высокомудрием разговор по стеклу.

Вначале я подумал, что речь идёт о стекле вроде оконного, но тут же вспомнил, как читал в отцовской книге о стёклах, в которых можно увидеть кого угодно, да ещё и поговорить с ним.

– Одного я пока что не понимаю, – продолжил отец, обратившись к Сцилле. – Каким образом тебе удавалось так долго скрываться от Паса?

– Хорошее место. Найти – нет, – ответила Сцилла.

Казалось, она вот-вот расплачется.

– С тех пор прошло двадцать лет, даже больше, – напомнил ей отец. – Уверен, он вскоре простит тебя.

– Нет, нет. Никогда.

На этом все и умолкли. Из-за горизонта показался Зелёный, куда крупнее, ярче, чем я когда-либо видел (и чем хотел бы видеть) его с Синего. Увидев нас, капитан подбежал к нам бегом. Сабли при нём на этот раз не было, однако помощник за его спиной направил на нас длинную жердь, здорово пахнувшую дымом. Судя по тому, как он держал её, я понял, что это какое-то оружие, и до конца разговора не сводил с неё глаз.

– Добро пожаловать! – заговорил капитан. – Добро пожаловать! А мы-то думали, ты бросил нас!

Отец объяснил, что у него имеется множество других дел, а значит, лодку ему время от времени придётся покидать. Капитан спросил, не голодны ли мы, и пригласил нас составить ему компанию за завтраком. Отец поблагодарил его, однако ответил: мы, дескать, останемся здесь, и капитан с помощником ушли вниз.

– Долго он за ним бегал, – заметил Джугану, – а человеческой пищи я бы попробовать не отказался.

Я сказал, что, по-моему, питаться одной кровью довольно скучно, но Джугану ответил: вовсе нет, её же сотни разных сортов.

– Если хочешь, ступай, – разрешил отец. – Уверен, капитан с радостью тебя накормит. Только не забывай: если мы будем вынуждены уйти без тебя, сам ты назад не вернёшься. Впрочем, о твоём бренном теле мы позаботимся, можешь не сомневаться.

Джугану рысцой побежал вниз, а я сказал отцу, что он, будь у него такая возможность, остался бы здесь навсегда.

– Я – нет, – проворчала Сцилла.

– Нет? Притом что такие штуки с руками можешь проделывать? – удивился я.

Тут ей стало так худо, что я пожалел о сказанном.

– Бедная девочка! Бедная девочка! – каркнула птица.

Я потянулся к ней, по спине потрепать хотел, но на ощупь её спина оказалась такой… не знаю даже, как и сказать… словом, руку я тут же отдёрнул.

– Она существует ещё в меньшей мере, чем мы, – объяснил отец. – Погибни Орев – её здесь вовсе не станет.

Услышав это, его птица так расшумелась, что отцу пришлось долго её успокаивать.

Поговорили мы о том о сём, а после я спросил:

– Послушай, если это Круговорот Красного Солнца, когда само красное солнце покажется?

Вместо ответа отец указал за корму. Я поднялся, пригляделся, влез на ванты, чтоб лучше видеть. За кормой поднималось в небо Красное Солнце, отделённое от нас огромным, обветшавшим от древности городом. Громадное, тёмное, оно казалось невероятной величины углём под слоем пепла. Если глядеть прямо, весь город на его фоне казался чёрным – и узкие башни, и те, что потолще, а некоторые вовсе просвечивали насквозь, будто тоненькие паутинки из поддерживающих их балок.

Ещё с вант было прекрасно видно, насколько этот город велик – куда больше, чем мне представлялось, когда мы впервые оказались здесь, в средней части лодки. Тянулся он без конца и к северу, и к югу, и вдоль реки, почти до тех самых мест, где шли мы: остатки высоких стен, обрушившиеся башни, а развалин небольших домиков, в которых уже никто не поселится, так много, что мы с братом могли бы считать их до конца дней, и даже прожив жизнь целиком, успели бы только начать счёт.

Но в то же время на фоне Красного Солнца отчётливо было видно, как этот город мал. Не знаю… трудно объяснить. Город-то был необъятен. Вправду необъятен. Огромен. Тут мне наверняка никто не поверит, но, если взять все поселения на Синем, слепить вместе да прибавить к ним все города старого круговорота, о которых рассказывал отец, поставить посреди этого города, а потом уйти куда-нибудь этак на год, вернёшься – нипочём их не найдёшь.

Окружала его стена. Видневшаяся только по краям, далеко-далеко на востоке, а к югу и к северу так далеко, что за морок запросто примешь, она не уступала высотой самым высоким башням. Наверное, ничего больше этой стены люди не строили никогда, но к тому времени она умерла, истлела, как и всё остальное.

От одного взгляда на этакое величие захватывало дух. Однако солнце поднималось всё выше и выше, и Несс казался таким маленьким… Наконец я зажмурился, не желая его больше видеть. Увидел истинную суть вещей и понял, что должен забыть об увиденном, насколько это возможно, если желаю жить дальше. После отбытия отца я, по-прежнему любопытствуя насчёт Прежнего народа, начал расспрашивать о них человека, с которым меня однажды свела судьба: казалось, он может кое-что знать. Человек тот ответил: есть в жизни то, чего нам знать не положено. По-моему, он неправ, но в то же время и прав. С одной стороны, в Прежних нет ничего такого, чего нам не следует знать, просто о них мало что известно. С другой же, нам не по силам справиться, ужиться с истинной сутью вещей. Недаром же мне в тот момент поневоле пришлось зажмуриться: любому на моём месте пришлось бы зажмуриться тоже.

Взглянув вниз, на палубу полубака, я обнаружил отца с Малышом всё там же, на прежнем месте, но Сциллы рядом с ними не оказалось. Спускаюсь с вант – вот она, будто и не исчезала, однако как только мы вернулись к себе на лодку, исчезла снова.

Между тем её помощь могла бы здорово пригодиться: к нам как раз направлялась другая лодка, битком набитая людьми с пулевыми ружьями. Я живо развернул грот и поставил большой кливер, до сих пор лежавший без дела, а отец, встав к рулю, заговорил с нападающими, однако они принялись палить по нему из ружей. Тогда я сбегал за его мечом, Азотом, и отдал ему оружие. Поначалу отец пускать его в ход не хотел, но как только я схлопотал пулю, одним махом отсёк вражеской лодке нос.

– Изо всех сил старался никого не задеть, но двоих всё-таки погубил, – со вздохом заметил он. – Тела там, в воде.

Я сказал, что разницы никакой, ведь остальные всё равно утонут, а отец ответил: надеюсь, нет. После, когда он улёгся отдохнуть, Джугану полетел назад, глянуть на них и покончить хоть с парочкой, если что. К тому времени там, где мы находились, почти стемнело.

Здесь я хочу рассказать, как Сцилла ходила разговаривать с Великой Сциллой, но прежде нужно написать кое о чём ещё: откуда взялись ножи, полученные Малышом от отца, и что объяснила Сцилла отцу ночью, перед рассветом.

Словом, я изложу всё здесь без особых затей. Кое-что отец рассказал, пока мы дожидались рассвета на борту речной лодки, кое-что – пока Джугану с Малышом держали меня, а он выравнивал и перевязывал пулевую рану. (Дёргался я, конечно, здорово, и разговаривал он со мной, надо думать, по большей части затем, чтоб лежал смирно.) И ещё кое-что после рассказывал, готовя картофельную похлёбку с рыбой.

Честно говоря, я не очень-то помню, когда он что говорил, потому и собираю всё здесь, в одну кучу.

Насчёт ножей. Ясное дело, мне очень хотелось понять, где он их раздобыл. Я же следил за отцом, насколько темнота позволяла, и точно мог сказать: он ниоткуда их не вынимал. В ответ он объяснил, что там может творить нужные вещи, на самом деле не настоящие, но совсем как настоящие, пока они нам нужны. Точно так же, сказал, сотворил и золото, но капитан, скорее всего, даже не подозревает, что золото исчезает, когда его нет поблизости, поскольку запер монеты в несгораемый ящик. Естественно, я спросил, получится ли то же самое и у меня, и он ответил: получится, только осторожнее, не то окружающие раскусят обман. Я, конечно, сказал: постараюсь не опростоволоситься.

Ну а Сцилла – она дочь Паса. Отец так говорил, будто у Паса их куча, но её назвал старшей и самой значительной. Вместе со своей матерью и ещё кое-кем из Пасовой мелюзги она хотела погубить Паса, потому что им не хотелось, чтоб люди, покинув старый круговорот, переселились на Синий: ведь там-то им богами уже не бывать. Провернули они, стало быть, отцеубийство и долгое время думали, будто дело сделано, будто на Синий никто уже не полетит, однако не тут-то было. Вернулся Пас, и пришлось им скрываться.

По словам отца, способов скрыться у них имелось два. Во-первых, в Майнфрейме спрятаться. Так Сцилла рассказывала, и отец говорил, что она во всём этом смыслит куда больше, чем он, а по сути Майнфрейм – вроде подземелий нашего старого круговорота. В нём тоже куча развилок, боковых коридоров, и залов, и пещер, о которых никому не известно. Там Сцилла с прочими, Паса убить пытавшимися, и пряталась, только не так, как прятались бы мы. Вот кабы я мог спрятать указательный палец туда, а большой – сюда, вышло бы то же самое. Попрятались они так, по кусочкам, где только сумели, а Пас до сих пор ищет, изничтожает эти кусочки, где ни найдёт.

Кроме того, могли они прятаться в людях. Я сразу же вспомнил, как о патере Тушкане в отцовской книге читал, и отец подтвердил: да, дескать, совершенно верно. (Сейчас припоминаю: об этом мы за похлёбкой с ним говорили.) Бог может спрятаться в любого, кто ни посмотрит в Священное Окно, или даже в стекло, и как только внутри окажется, считай, дело сделано. Если смирно будет сидеть, там, в человеческой голове, его нипочём не отыщешь.

Однако Сцилла с прочими детишками Паса новое, третье, место нашли. Обнаружили, что, правильно провернув дело, могут вселяться в зверей или птиц. По рассказам отца, выходило обычно так: приводит кто-нибудь в мантейон жертвенное животное – к примеру, козла. Перед тем как его прирежут, он, ясное дело, окажется перед Окном. Тогда Сцилле, или кому другому из богов, остаётся только проникнуть к нему в голову, вырваться от человека, который его держит, и унести ноги.

– Вскоре Пас понял, что происходит, – сказал отец, – и предупредил паству. С тех пор, как только жертвенное животное взбесится, все сразу же понимали, что оно одержимо, отряжали погоню, преследовали, пока не убьют.

– То есть не вышло из этого ничего путного, – заметил я.

– Скажем так, частенько не выходило. Кое-какой живности, особенно лошадям и птицам, всё-таки удавалось уйти. Однако тут возникали другие трудности. Не сомневаюсь, именно из-за них этим способом почти не пользовались, пока Сцилле, Эхидне, Иераксу и прочим не понадобилось сбежать от Паса во что бы то ни стало. Прежде всего, сроки жизни большинства животных весьма недолги. Вот ты вспоминал патеру Тушкана…

– Конечно, а как же, – кивнув, подтвердил я.

– Когда Пас вселился в него, он уже был немолод, однако носил в себе частицу бога целых тридцать лет. Лошадь же при хорошем уходе проживёт лет пятнадцать, ну, может, двадцать, но это уже случай исключительный.

– И разговаривать вся эта живность, кроме Орева, не умеет, – добавил я.

Отец отодвинул миску с похлёбкой.

– Совершенно верно. Однако это лишь часть куда более сложной, серьёзной проблемы. Мозг лошади, или быка, или птицы не идёт ни в какое сравнение с мозгом человеческого существа. Если представить себе, будто боги разливают себя в нас, подобно вину, разливаемому из огромной бочки в бутылки, зверь или птица станет разве что крохотной склянкой. Между тем, вселившись не в Орева, а в меня, Сцилла, представшая перед нами в Круговороте Красного Солнца, изрядно уступала бы во всём Сцилле, некогда существовавшей в Майнфрейме. Вообще говоря, Сцилла, которую мы с тобой видим, всего лишь простенький, грубый набросок изначальной Сциллы, дочери тирана, принявшего имя Тифон… дочери тирана, втайне стакнувшейся с одним из морских богов Круговорота Короткого Солнца, со временем превратившегося в наш Круговорот Красного Солнца.

Я сказал ему, что ничего об этом не знал.

– Да, так оно и было, – продолжил отец. – Её поступок – своего рода измена, своего рода бунт против отца. Абайя, Эреб, Сцилла и прочие завладели водами и замышляли захват суши. И, согласно тому, что я однажды услышал, не отказались от этих замыслов до сих пор.

– Не хочешь ли ты сказать, что наша Сцилла, девчонка, выбирающаяся из Орева, хочет просить эту богиню Красного Солнца о помощи? – вмешался в разговор Джугану.

– Именно. Я думал, ты давно это понял. Она ведь, как я уже говорил, вселилась в Орева, поскольку знала, что в скором времени он попадёт сюда. Минувшей ночью она выражала уверенность, что Пас ни за что не стал бы заселять людьми Синий, не располагая неким способом перенестись туда самому, дабы править ими. «Владычествовать», как она выразилась. И ошиблась, точно могу сказать. Вселившись в Орева, она обыскивала этот круговорот без малого целый год и отыскала всего-навсего одну или две посадочных шлюпки с полуразобранными, но кое-как работающими стёклами. Однако те стёкла не пожелали или не сумели принять… как сама она выразилась, «загрузить» её. В Круговороте Красного Солнца она уже побывала, со мной и Джали, но нам в то время о себе знать не дала. А пару ночей назад заговорила со мною посредством Орева, и я, судя по сказанному и по манере разговора, понял, что говорю не с ним. Тогда она, признавшись, кто такова, взмолилась, чтобы я взял её туда снова.

– А что Пас покончит с ней, если сможет, говорила?

Отец, кивнув, поднял бутылку с вином, пригубил из горлышка. Порой мне казалось, что он только делает вид, будто ест или пьёт, и в этот раз всё выглядело точно так же.

– Действительно, именно так она и сказала, но, во-первых, это, возможно, неправда, а во-вторых, я – не Пас.

Всё это время Джугану внимательно слушал нас и даже проглотил чуток супа. Здесь он снова стал крохотным стариком, уменьшившись в росте примерно наполовину.

– Так ведь Пас на тебя разгневается. Он разве не главный твой бог?

Отец отрицательно покачал головой.

– Мой главный бог – Иносущий.

– Единственный из богов, которому ты веришь, – добавил я, уверенный, что, благодаря вот таким вот разговорам, точно могу сказать, кто он на самом деле таков.

– К которому я не питаю и половины должного доверия, сынок.

В это время птица спорхнула к отцу на плечо.

– Птичка… кор-рм?

– Разумеется. Рыбу ведь принёс ты, а значит, и доля похлёбки тебе причитается.

Я сказал, что птице уже достались рыбьи потроха с головой.

– Да-а, – с улыбкой пожав плечами, протянул отец, – Сцилле обычная пища Орева наверняка не по нраву, пусть даже она ни разу не жаловалась на сей счёт. Возможно, уже попривыкла, а может, еда, кажущаяся ему вкусной, кажется вкусной и ей. Хотелось бы надеяться…

С этими словами он протянул ложку птице, и та, набрав в клюв похлёбки, запрокинула голову кверху. Я свою миску давным-давно опустошил, а его похлёбка, наверное, успела совсем остыть, так что обжечься птица не рисковала.

Тут мне пришёл на ум вопрос насчёт Паса.

– Значит, она сказала, что Пас, по её рассуждению, не позволил бы никому лететь на Синий, если ему самому сюда путь закрыт… А ведь она, наверное, давно его знает?

– Давно, – согласился отец. – Три сотни лет – срок немалый.

– Тогда почему же она насчёт этого ошиблась?

Отец пожал плечами.

– А ты уверен, что ошиблась?

– Ты же сказал: они с птицей не нашли ничего.

– Именно. Но! Возможно, Пас сюда ещё не явился. А может, явился, но Ореву просто не удалось отыскать найденное либо созданное им пристанище. Ты же сам подчеркнул, что времени на изучение отцовского характера у неё имелось в избытке.

Тут он широко улыбнулся, и меня разобрал смех.

– Однако же она нисколько не сомневалась, что им с матерью, да при помощи Иеракса и Мольпы, хотя от Мольпы особой помощи ждать не стоило, хватит сил его уничтожить. Вот в этом она определённо просчиталась. Недооценила его, причём изрядно.

На этом он умолк, призадумался и снова протянул птице ложку, а птица принялась выбирать из похлёбки волоконца рыбьего мяса и ломтики варёной картошки.

– Хотите послушать, какое мнение сложилось у меня?

Я кивнул.

– Ещё как, раджан, – подтвердил Джугану.

– В таком случае, по-моему, Пасу известно, что с течением времени мы поймём, осознаем, насколько нуждаемся в нём, и приведём его сами. Вот Новый Вирон отправил меня за Шёлком. На редкость глупая затея, поскольку простому человеку не по силам исправить всё накопившееся там зло. Для того же Вирона, Старого Вирона, Шёлк сделал всё, что мог, но оставил его вряд ли в лучшем виде, чем принял. Ещё поколение, и люди, вне всяких сомнений, одумаются, начнут искать спасения в Пасе…

– А бог с таким делом, по-твоему, справится? – спросил я.

Отец ответил, что людям, пусть даже при помощи бога, придётся справляться с этим делом самим.

Кроме этого, нас с Джугану очень интересовало, зачем Сцилле потребовалась встреча с той, другой, Сциллой из Круговорота Красного Солнца.

– Ей хочется рассказать о своих трудах в Круговороте Длинного Солнца и попросить у Старшей Сциллы совета. Не сомневаюсь, ещё она надеется на помощь, хотя сама не признается в этом ни за что. Вздумай она покинуть Орева и вернуться в Майнфрейм – для чего нам, разумеется, потребуется навестить Круговорот Длинного Солнца, – и ей конец. По крайней мере, она в этом уверена твёрдо, что сему и препятствует. Оставив же всё как есть, она погибнет со смертью Орева.

– Р-резать – нет! – каркнула птица, здорово рассмешив нас с Джугану.

– Желанием подслушать их беседу, буде она состоится, я отнюдь не горю, – продолжил отец, – но сам очень хотел бы перекинуться словцом со Старшей Сциллой.

Когда мы вернулись обратно на речную лодку о четырёх мачтах, второе его желание сбылось, а вот первое – нет.

К тому времени лодка углубилась в дельту реки. По словам капитана, там река разделялась на пять крупных проток, не говоря уж о мелких, которых просто не сосчитать. Впрочем, их русла, опять же по его словам, постоянно меняются, так что идти нам пришлось с оглядкой.

Сцилла опять отправилась на бушприт. Длиннющий, он здорово выдавался вперёд, и она дошла почти до конца. Сам я устроился на широком резном леере, свесив ноги за борт. Рана от пули осталась на Синем, но не совсем. Бинты исчезли, кровотечение унялось, однако побаливала она ощутимо, и сил у меня заметно поубавилось. Отец ответил, что здесь я могу творить всякую всячину тоже, не хуже его, но волновался, как бы мне не вздумалось творить карточки или ещё что-то этакое. Потому я вначале, для пробы, сотворил пару мелочей, которые уж точно не обеспокоят ни его, ни кого-либо другого – вначале гвоздь, а после морскую раковину. Делалось это так: складываешь вместе ладони, думаешь о том, что тебе нужно, а после медленно руки разводишь – и пожалуйста, получай, чего хотел. Сделал я гвоздь с ракушкой такими, как надо, полюбовался и выбросил за борт.

Выбросил, а потом огляделся, не видит ли меня кто, и сотворил Шкуру. С ним дело пошло куда как труднее. Посидеть с ним рядом, болтая о том о сём, – это, конечно, здорово получилось, однако удерживать Шкуру рядом оказалось так нелегко, что вскоре я его отпустил восвояси. Сейчас он говорит, что совершенно не помнит ни речной лодки, ни нашего разговора.

Как оно было? Как будто я помню его лучше всего – вообще всего, пережитого с рождения. Пока помню, он здесь, рядом сидит. Однако дельта оказалась такой интересной! Вокруг сплошь зелень, остовы разбившихся, занесённых илом кораблей на островках, крохотные лачуги, будто бы знать не знающие, что они всего-навсего лачуги, выстроенные из плавника среди развалин древних крепостей да дворцов. Кое-где стены клонились в сторону так, будто не выстоят даже дня. А как-то раз я загляделся на старинную статую: казалось, если удастся поговорить с ней, это станет самым чудесным, замечательным событием всей моей жизни… словом, отвлёкся я, а после повернулся к брату, хотел что-то сказать ему, гляжу, он без малого не исчез, однако тут же вернулся.

– Извини! – говорит.

После этого я его сразу же и отпустил.

Сильнее всего дельта реки напоминала болота: берега топкие, вода чернющая. Раньше я, наверное, просто думал, что она чёрная, потому что ночь на дворе, но вот Красное Солнце взошло, а вода так и осталась чёрной. Кроме того, сочная, яркая зелень дельты внушала такое чувство, будто передо мной труп, да такой древний, что и кости, и иссохшее до каменной жёсткости мёртвое мясо сплошь поросли мхом. Ещё я где-то в это же время заметил, что вокруг – никого, что лачуги из плавника пусты, и каменные крепости с дворцами до сих пор стоят, потому что построены куда лучше, а в лачугах не так давно жили, и они попросту ещё не успели развалиться. Однако к нашему появлению лачуги опустели, а дома, постройки, возведённые после дворцов с крепостями, но до лачуг, сгнили подчистую, или, может, сгорели, и больше здесь уже не появится никого, кроме пришлых наподобие нас.

Со временем дельта вывела нас в открытое море, у местных зовущееся Океаном, точно такое же, как у нас, однако совсем другое. Хочется поискать сходства – найдёшь запросто, общего между ними уйма, но если захочешь поискать различия, их тоже хватает. И запах совсем другой, и цвет не тот, однако что именно изменилось, так сразу не скажешь. Наверное, всё дело было в тёмном небе да в звёздах. Море Красного Солнца знало: не за горами последняя ночь, ночь общей гибели. Ещё пенилось оно куда сильней нашего, и соли в нём, думаю, было гораздо больше.

Вышедшая вперёд, на самый конец бушприта, девчонка начала зов. Нет, никаких имён, ничего подобного… вообще без слов. Бывает, люди сидят на песке, ракушками одна о другую постукивают, а порой дуют в них – вот очень похоже. Не то чтоб на слух неприятно, наоборот, вроде музыки, только всякому сразу же становилось ясно: она зовёт, зовёт какую-то тварь, а тварь эта, явившись на зов, окажется огромней чего угодно, и тебе всё это придётся совсем не по нраву.

Звала она долго, так долго, что я даже заволновался насчёт нас, оставшихся в нашей лодке. То же самое, видимо, пришло в голову и Малышу: он на моих глазах пару раз подходил к отцу, за рукав его дёргал. Говорить Малыш не умеет, но чего хочет, обычно понять нетрудно. Полученные от отца ножи он заткнул за верёвку, затянутую вокруг пояса.

Вот здесь я хочу рассказать о них ещё кое-что. Может, место и не самое подходящее, однако рассказать об этом нужно обязательно, чтоб всякий, кто будет читать мою писанину, понимал, что да как, а раз уж мне это пришло в голову сейчас, прямо сейчас и расскажу. После того как я схлопотал пулю, Малыш, пока они с Джугану меня держали, мне улыбнуться старался. Дела у него с этим обстоят неважно, так что улыбаться он чаще всего даже не пробует, но на этот раз старался изо всех сил. Наверное, понимал, как мне больно, и хотел показать, что держит меня вовсе не по злобе – наоборот, любит меня, помочь хочет. Вообще-то люди на гусов охотятся, стреляют их, едят. Жила вон сколько застрелил, и мне тоже не раз случалось, однако после знакомства с Малышом на борту нашей лодки у меня до конца дней рука не поднимется гуса убить.

Одним словом, он не просто уголки губ кверху поднял, а ещё пасть этак приоткрыл, а я в неё заглянул и вижу: вот же они, ножи эти! Большущие острые клыки в нижней челюсти. И изгиб тот же самый, и форма почти такая же, только ножи гораздо длиннее. Здесь, дома, он клыками вооружён, а в Круговороте Красного Солнца клыки ножами кривыми сделались.

На месте этой девчонки я бы сдался уже через час или около. Может, и часа бы не продержался. Однако она не сдавалась, и со временем мне страсть как захотелось убраться оттуда. Отправился я на середину лодки (как говорится у моряков, к миделю), поглядел, как Джугану борется с одним из матросов, а когда вернулся на шкафут, она всё ещё пела. Отцовская птица сидела у неё на плече, а отец тоже стоял на бушприте, кубитах в четырёх позади них. Позвал он меня, и, стоило мне дойти до ближайшего рустера, попросил распорядиться, чтоб капитан отдал команду убрать все паруса. Я взял с собой Малыша, и капитан даже не подумал перечить. После этого лодка легла в дрейф, двинулась дальше совсем потихоньку, слегка покачиваясь на волнах. К тому времени мы удалились в открытое море настолько, что берег скрылся из виду за горизонтом.

Тут из воды впереди начали подниматься люди. Я, позаимствовав у второго помощника подзорную трубу, взглянул на них и обнаружил, что всё это женщины, ближайшие к нам пониже, которые сзади – повыше, отчего издали все они казались примерно одного роста, хотя в задних рядах стояли совсем уж громадины, ростом с отца, Джугану и меня, вместе взятых. На многих имелись чёрные одеяния с куколями, но некоторые, особенно великанши из задних рядов, оказались совершенно голыми. Ближайшие заговорили, запели, зовя нас. В жизни ничего похожего не видал… даже не слышал ни о чём подобном.

Девчонка всё пела, пела им, и все они, малость притихнув, поплыли к нам, как будто стояли на чём-то, движущемся под водой. Матросы перепугались до смерти, и я, увидев, что они заряжают вертлюжную пушку, велел Малышу приглядеть, чтоб они не вздумали выстрелить, а сам снова отправился вперёд. К этому времени женщины окружили лодку со всех сторон. Две из них вроде как поднялись вверх, поговорили о чём-то с девчонкой, а после с отцом: поднимаются над водой, а одежды их всё длиннее, длиннее – кабы вздумалось им прогуляться по палубе, подолы бы за ними, наверное, так и тянулись от борта до борта. Имелись ли у них ноги, ступни, сказать не могу: на чём они стояли, ткань разглядеть не позволила.

Чтоб разглядеть этих женщин получше, я снова вышел на рустерную решётку, а одна из них, взглянув на меня, улыбнулась. Зубы её оказались мелкими, остроконечными, точно гвоздики, глаза, сплошь одного цвета, вроде как светились, мерцали из-под куколя. Я поспешил отступить к самой грот-мачте, и потому не расслышал, о чём они говорили с отцом и девчонкой. Решил меч вроде Азота себе сотворить и сотворил, только работать он у меня не пожелал, и тогда я приделал к нему обычный клинок, стальной.

В скором времени женщины опустились обратно в воду, и отец с девчонкой, подойдя ко мне, велели сказать капитану, что он может снова поднять паруса, а мы прощаемся с ним навсегда. И рубин, на моих глазах полученный от одной из нагих великанш, мне отдал: он, дескать, настоящий, пускай капитану останется после того, как мы перенесёмся назад. Я рассказал ему о женщине, взглянувшей на меня, и с улыбкой спросил:

– Это не Сцилла была?

Девчонку мой вопрос разозлил – просто страсть как.

После этого мы отправились восвояси, на Синий, к себе на лодку. Вернулись уже ночью, и я, зная, что с этакой кучей мыслей в голове всё равно долго ещё не усну, вызвался взять на себя первую вахту. Разрешил Джугану, если хочет, занять мою койку, однако он довольно скоро поднялся наверх и улетел в темноту. Понимая, что он отправился на поиски пропитания, то есть крови, я невольно задумался, кто станет его добычей.

Кроме меня на палубе остался только Малыш, однако Малыш крепко спал. Поэтому я просто, как обычно, сел к румпелю, уложил на колени пулевое ружьё и принялся любоваться морем и небом. Ночь выдалась тихой, ясной, звёзд в небе виднелась целая уйма. Прямо над нами сиял Зелёный: казалось, подними мы грот-стеньгу – достанет, зацепит наверняка. Наш Зелёный не так велик, как у них, в Круговороте Красного Солнца, зато светит гораздо ярче, но, по-моему, красивее всего такой ночью выглядят отражённые морем звёзды, приплясывающие на воде.

Сколько я всякого в ту ночь передумал! Можно себе представить. О большей части всего этого тут, правда, уже написано. Ещё думал пристрелить Джугану, когда тот вернётся. Хотелось очень, просто руки чесались. Одна беда: я понимал, что выстрел разбудит отца, и тот всё поймёт. А если и не разбудит, отец о Джугану всё равно спросит, и долгое время врать ему я не смогу.

Тут прилетела птица, заговорила со мной. Приятно? Не очень. Во-первых, боялась она меня. Поодаль держалась, так, что не дотянуться. Во-вторых, разговаривать мне пришлось не только с ней, но и с девчонкой. Девчонка, конечно, на глаза не показывалась, однако тоже с нами была. Птица устроилась впереди, на каютной палубе (так у нас называется крыша небольшой каюты, дощатая, просмолённая, вроде обычной палубы, прочная, хочешь – стой, хочешь – бегай), примерно на полпути от Малыша ко мне. Как она скачет там, я видел прекрасно. Девчонки не видел, но знал: она тоже здесь. Откуда? Трудно объяснить.

Спокойное море мерцало огоньками звёзд, не говоря уж о ярких лучах Зелёного, – одним словом, ночь выдалась довольно светлой, однако лодка вроде как отбрасывала на воду тень. Зелёный поднялся над правым бортом, проделав половину пути к зениту, а вдоль левого борта тянулась полоса мрака, и мне казалось, будто девчонка там, в тени, подглядывает, подслушивает, а захочется ей – заставляет птицу говорить за неё.

Свистнул я птице, и она засвистела в ответ. Я свистел куда лучше, однако у неё выходило громче, чем у меня, вот мы и начали состязаться, пересвистываясь ради забавы. Я раз за разом высвистывал «У Томкода в лодке», а птица отвечала тремя-четырьмя первыми нотами.

– Птичка… Любишь?

– Конечно, – ответил я, – да вот беда: я отчего-то тебе вроде как не по нраву.

Ясное дело, птице таких разговоров не понять, но поговорить-то мне, кроме неё, было не с кем.

– Птичка… Хор-роший!

– Ну, иногда разве что, – ответил я.

Тут птица здорово разозлилась.

– Птичка, – говорит, – хор-роший! Мальчик… др-рянь! Сквер-рный!

– А что же ты, такой хороший, там, на бушприте, со Сциллой делал?

Тут-то она впервые о себе знать и дала.

– Я… сквер-рная? – каркнула птица.

Кто со мной заговорил, я понял сразу. Понял, и тут мне, признаться, пришлось призадуматься. Во-первых, не нравилась она мне совершенно. К примеру, на большущей речной лодке отец, и Джугану, и я, и даже Малыш с птицей казались обычными, настоящими, а она – как-то так, не пойми чем. Что меня и насторожило. После, на нашей лодке, мы вправду сделались настоящими, а она даже видимость настоящей начисто растеряла. На глаза нам показаться не может, говорить без отцовской птицы – тоже… Возможно, всё это ещё не повод плохой её считать, но я нутром чуял: нечисто с ней дело, нечисто.

– Ну, – говорю, – в тебе-то, Сцилла, уж точно хорошего мало.

– Девочка… Хор-рошая!

– Ага, – говорю, – конечно.

Правду сказать, я надеялся, что она оставит за главного птицу и больше уже вперёд не полезет.

– Ты – хор-роший? Копыто – хор-роший? Как Шёлк?

Я рассудил, что дурачком притворяться – кто, дескать, такой Шёлк? – без толку. Кто такой Шёлк я, лохмать его, знал прекрасно.

– Нет. Он куда лучше. Мне таким в жизни не стать.

– Твой папаша? Говор-рить ложь!

– Если он всем расскажет, кто он таков, его захотят кальдом сделать, и Кречет его прикончит.

– Хор-роший Шёлк!

С этим она расхохоталась – булькающе, визгливо.

– А ты, Сцилла, существо скверное, – ответил я. – Лучше б рыбу, что ль, половила…

– Он – убить? Убить папаша.

– Вряд ли, – ответил я.

– Девочка – хор-рошая! Убивать – нет!

– Ну да, конечно! А кто хотел, чтобы Чистик прикончил того старого рыбака? Я ж читал, я всё помню!

– Человек – мой!

– Может, и так, – ответил я, – но мне-то ты не хозяйка.

Тут она снова захохотала и разозлила меня не на шутку.

– Людей, – говорю, – в собственности иметь нельзя никому, а если уж так выходит, убивать того, кем владеешь, уж точно нельзя, если он чего-нибудь ужасного не натворил. Кроме того, ты и собственного отца пыталась прикончить. Потому-то теперь и прячешься. Пыталась, а кабы добилась своего, убийцей бы стала. Хотя, по-моему, ты убийца и есть.

Птица присвистнула, и я подумал, что Сцилла, наконец, убралась. Начали мы пересвистываться снова, а потом она и говорит:

– Мы – рабы. Пас – хозяин.

– Вот и Жила то же самое постоянно твердил, – заметил я.

Кажется, Сцилла здорово удивилась.

– Кто?

– Ещё один наш брат. Старше, чем мы со Шкурой. Отец говорит, он до сих пор жив-здоров, на Зелёном живёт, пару мелких растит… вот он сколько раз именно так и говорил. Наш настоящий отец старался его к делу пристроить, на мельнице чтоб помогал, и ссорились они из-за этого – жуть. Либо Жила брался за какую-нибудь работу, начинал, а потом удирал, так что заканчивать приходилось отцу или нам со Шкурой.

– Как раб! – Похоже, это задело её за живое. – Пас – говорить. Я – делать.

– Ну, он всё ж отцом тебе был, – напомнил я. – Кормил тебя, одевал-обувал… опять же, крышу над головой обеспечивал.

– Корм – я! Съесть овца. Съесть мальчишка.

– Прямо как Джугану.

После этого она на время предоставила вести разговор птице, и я начал подзывать птицу к себе, но птица и слушать об этом не пожелала.

– Сквер-рный мальчик! Нет! Нет!

Довольно скоро мне это надоело. Отдал я риф на гроте, подобрал его чуточку.

– Убить птица?

– Думаешь, я сверну твоей птице шею, если поймаю? – удивился я.

– Да!

Я только сплюнул.

– Ты убить!

Я показал птице пулевое ружьё.

– Видишь? Хотел бы я тебя прикончить, так просто пристрелил бы твою, лохмать её, птицу да выкинул за борт. Всех дел на десять секунд. Только я стрелять в неё не собираюсь. И шею ей сворачивать тоже. Во-первых, птица отцовская, а ты её, выходит, украла. Кроме того, если мне кто-то не нравится, это ещё не причина непременно его убивать. Слышал я, у вас, у богов, так и заведено, но я не такой, как вы.

– Надо – нет, – отвечала она. – Я умереть.

– Понятное дело. Когда птица своё отживёт.

– Нет, уже завтра, – поправил меня Джугану. – Разве раджан не сказал тебе?

Его возвращения я не заметил, хотя он подошёл ко мне сбоку вплотную.

– Завтра мы снова вернёмся туда. Я хотел сразу же, но он не согласился. Нам нужно найти могилу дочери Тифона, Цилинии, а могила её – там, в Нессе. В так называемом Некрополе.

– Чего ради? – не понял я.

– Этот раз станет последним. Раджан сказал, после этого я смогу вас оставить, и, наверное, оставлю.

Я спросил, не знает ли он, зачем отцу понадобилась могила Цилинии.

– Спрашивать – зачем? – каркнула птица.

– Такой у них со Сциллой уговор, – пояснил Джугану.

– А суть уговора?

Джугану пожал плечами и присел на планширь. Руки его снова сделались короткими, круглыми, громадные плоские (такими они становятся перед взлётом) ноги и ступни тоже приняли обычный, человеческий, вид. Одним словом, он снова превратился в крохотного голого старикашку с явственным запахом крови изо рта, и мне подумалось: Джали на его месте обязательно обзавелась бы большущими сиськами, чтобы меня подразнить.

– Я думал, ты сам знаешь, – сказал он.

Я ответил: нет, дескать, не знаю.

– А если б знал, рассказал бы мне?

– Если б отец не запретил.

Птица расхохоталась. Смех её я слышал не в первый раз, и сейчас он не понравился мне сильней прежнего.

– У него уговор с тем чудовищем под водой, – повторил Джугану. – Услуга за услугу. Больше он мне не сказал почти ничего. Он обещал отвести Сциллу к могиле Цилинии, а что ему обещала она, мне неизвестно.

Я поневоле задумался насчёт поисков этой могилы.

– С тех пор, говорят, три сотни лет прошло…

– Гораздо больше, – поправил меня поднявшийся из каюты наверх отец. – Гораздо больше, однако у меня есть друг, знающий те места как свои пять пальцев.

Здесь я остановлюсь: пускай дальше пишут другие. У меня и так вон сколько написалось, куда больше, чем ожидал. Пускай теперь они сами рассказывают, что выкинул Джугану, и про всё остальное. Я только помогать буду. Да, и ещё Маргаритке написанное отдам прочитать и поправить, где нужно. Или Шкура с Вадсиг отдадут.