Войдя, протонотарий Пролокутора с подобострастным поклоном подал Пролокутору сложенный лист бумаги. Стоило ему удалиться, сия невысокая, изрядно пухлая, однако весьма, весьма важная особа заговорила:

– Покорнейше прошу прощения. По всей вероятности, дело это – сущий пустяк.

Седоволосый человек, к которому он обращался, с улыбкой кивнул.

– Подобное доверие со стороны Твоего Высокомудрия для меня весьма лестно.

– Шёлк… Хор-роший! – заверил Его Высокомудрие Орев.

– Не сомневаюсь, оно вполне оправданно.

Развернув бумагу, Пролокутор прочёл написанное, смерил посетителя серьёзным, без тени улыбки взглядом и перечёл записку ещё раз.

– Разумеется, у тебя нет причин доверять мне. Я понимаю…

Пролокутор поднял пухлую ладонь, призывая его к молчанию.

– Это касается тебя. Не стану сего скрывать, спрошу немедля, открыто, прямо: готов ли ты положиться на мои суждения и… благоразумие?

– Куда охотнее, чем на собственные, Твоё Высокомудрие.

– Тогда скажу вот что: послание это касается тебя, но я не смею дать его тебе для прочтения, а суть изложу сам, когда сочту сие уместным. Согласен ли ты по собственной воле помочь мне?

– Более чем, Твоё Высокомудрие.

– Фе-но-ме-нально, – отчеканил Пролокутор и бросил взгляд в сторону изукрашенных нарисованными цветами фарфоровых часов. – До начала менее часа, а нам обоим желательно уделить по нескольку драгоценных минут личным молитвам. Позволь мне говорить лаконически.

– Сделай одолжение, Твоё Высокомудрие.

– Во-первых, всю работу я предоставлю тебе, хотя читать внутренности жертв собираюсь сам. Приготовься обратиться к молебщикам, к преданным почитателям бессмертных богов.

Седоволосый согласно кивнул.

– Во-вторых, должен предупредить: в городе объявились некие чужеземцы – так сказать, иножители, по слухам, задавшиеся целью увезти тебя на Синий. Вчера вечером я посылал к тебе моего коадъютора, дабы предупредить тебя, предостеречь касательно сих… пришлецов. Увы, в гостинице он тебя не застал, но… отчего ты на меня так смотришь?

– Р-резать – нет!

– Пустяки, Твоё Высокомудрие, – заверил его седоволосый. – Не обращай внимания. Будь добр, продолжай.

– Дело в том, что наше торжественное жертвоприношение может предоставить им великолепнейшую возможность для… Сам ты, весьма вероятно, непривычен проникать в коварные умыслы зложелателей. Со мною, поверь, дела обстоят прямо противоположным образом. Будучи намерен умыкнуть тебя, я счёл бы помянутое выше торжественное жертвоприношение превосходным моментом для осуществления сих замыслов.

– Я буду крайне осторожен, Твоё Высокомудрие.

Пролокутор недоверчиво поднял бровь.

– Да уж, будь добр. Знаю, ты по характеру смел, отважен до безрассудства. Внуши же себе кротость голубки и осмотрительность черепахи. Возможно, и то и другое весьма тебе пригодится.

– Постараюсь, Твоё Высокомудрие.

– Надеюсь. Надеюсь, – пробормотал Пролокутор и вновь бросил взгляд на часы. – И, наконец, сие сообщение. С тобою желает поговорить генералиссима Мята. Бесплодных задержек можешь не опасаться: она здесь, у меня во дворце.

Протонотарий препроводил его в небольшой, однако роскошно обставленный кабинет на том же этаже. Мята с серьёзной миной, крепко стиснув подлокотники кресла на колёсах, ждала его возле окна.

Войдя, он поклонился, отчего восседавший на его плече Орев шумно захлопал крыльями.

– Какая честь для меня, генералиссима! Чем могу служить?

Мята, кивнув, вымученно улыбнулась.

– Будь добр, затвори дверь. Разводить политесы нет времени.

Седоволосый послушно закрыл за собою дверь.

– С мясников станется нас подслушивать, так что говори тише, – оглядевшись по сторонам, продолжила Мята. – Могут даже подглядывать, но с этим ничего не поделаешь. Сядь ближе, чтоб мы друг друга слышали хорошо. Давненько я…

Прерывать паузы он не стал.

– Давненько я это сделать хотела, и сейчас, думаю, самое время. Мой муж… ладно, неважно. Ты – не Шёлк. Это мы установили.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Посему я кое-что расскажу о нём. Тот коротышка-авгур как заведённый твердил, что в три ты должен вершить жертвоприношение. Изрядное, по его словам, торжество, и ему очень хочется видеть меня среди собравшихся.

– Мне тоже.

Мята удивлённо округлила глаза.

– Вот как? Вправду? Тогда, пожалуй, останусь. Но, прежде всего, должна рассказать тебе кое-что, – понизив голос, едва слышно продолжила Мята. – И кое-что передать.

Он вопросительно поднял брови.

– Эхидна велела мне возглавить восстание против Аюнтамьенто – видимо, потому, что я умею… вернее, в те времена умела ездить верхом. Один из прихожан пожертвовал мне коня, чудесного жеребца белой масти. Как я вскочила ему на спину! Сейчас мне, конечно, подобного уже не проделать, но…

– Да, я помню.

– Благодарю. Рада слышать. Вскочила я на него, а он – на дыбы! Наверное, от неожиданности: ведь не осёдлан был. И как только он поднялся на дыбы, Шёлк бросил мне азот.

Тут Мята, о чём-то задумавшись, сделала паузу.

– Возможно, ты слышал об этом? Как-никак одно из самых известных, нашумевших событий всей той войны…

– Да, слышал, – подтвердил он, – и даже описал в книге.

– Прекрасно! Хотелось бы прочесть при случае. А я даже не задумалась, где Шёлк сумел раздобыть такую вещь. Просто воспользовалась им, – продолжила Мята, запустив руку под платок на коленях. – Только после узнала, что азот подарен ему женой. То есть Гиацинт, девицей, вскоре после этого ставшей его женой. Хотелось бы думать, что именно из-за азота…

Он кивнул.

Узкое, крохотное, серьёзное, лицо Мяты побледнело сильнее прежнего, и он с немалым запозданием почувствовал, как ей, должно быть, больно.

– Что эта женщина в обмен на азот вытянула из него обещание. Должно быть, примерно так всё и вышло. А обещание он сдержал и сохранил его в тайне. Такой уж был человек…

– Да, знаю.

– А знаешь ли ты, что тот азот до сих пор у меня? Грознейшее, легендарное оружие из Круговорота Короткого Солнца… Да, так и есть.

Седоволосый молчал и, безмолвно взирая на неё, молился о ней от всего сердца.

– Что же ты? Даже не спросишь, какой от азота прок калеке, разъезжающей в кресле на колёсах? Спрашивай, спрашивай, не стесняйся.

Седоволосый покачал головой.

– Ноги – они, скорее, для бегства.

Мята задумалась, склонила голову на сторону.

– Случается… случается, бегство – разумнейший из возможных поступков.

– Уверен, ты совершенно права.

– Вот я обычно бегала от тебя… то есть от Шёлка. Нет, не из-за страха перед Шёлком… скорее боясь унижения. Глупо, да?

Седоволосый согласно кивнул.

– Наверное: ведь унижения, по-моему, ниспосланы нам самим Иносущим.

– Вправду? Вот сейчас ты рассуждаешь, словно сам Шёлк.

– Шёлк… Хор-роший! – каркнул Орев, встрепенувшись на его плече.

– Польщён, – ответил седоволосый. – Польщён. Если Шёлк рассуждает подобным образом, он действительно нужен нам позарез.

– Человек… идти!

– Я же собирался сказать, что всякое унижение ведёт к отчуждению. Униженные более не чувствуют себя частью… по крайней мере, полноправной частью некоей общности, а покидающий общность приближается к Иносущему, к богу, отринутому богами.

Формальный стук в дверь – и дверь в тот же миг распахнулась.

– Тебе необходимо быть в Великом Мантейоне через пятнадцать минут, – сообщил с порога протонотарий.

– Хорошо, постараюсь.

Мята взмахом руки велела протонотарию закрыть дверь, и тот, не прекословя, послушался.

– Времени у нас совсем мало, – продолжила она. – Непременно расспросила бы обо всём этом подробнее, однако расспросы сейчас не к месту. Ты в опасности, как и сказал мой муж.

– Поскольку в городе объявились какие-то чужеземцы – кстати, Его Высокомудрие нарёк их иножителями, и, может статься, сие весьма знаменательно, – разыскивающие Шёлка?

Мята, кивнув, извлекла из-под платка на коленях азот с водянистым, слегка отливающим пурпуром самоцветом в навершии рукояти и неогранённым малиново-алым кровавиком у самой гарды. Казалось, ей не слишком-то хочется расставаться с ним.

– Др-рянь штука! – присвистнув, каркнул Орев.

– Да, штука, вне всяких сомнений, опасная. А ещё крайне ценная. Ты могла бы выручить за неё огромные деньги, генералиссима.

– Могла бы, будь он моим, – вздохнув, возразила Мята. – Увы, он не мой, а чужим торговать… Знаешь, Бивень, уж лучше б ты задал тот самый вопрос. Я бы ответила: да, пустить азот в дело калеке не по силам, однако доставить себе удовольствие, отдав его тому, кто в нём нуждается, – вполне, и подходящего случая я упускать не намерена. Будь добр, возьми его. Возьми.

– Если тебе не хочется оставлять его у себя, отчего б не вернуть его Шёлку? – предложил седоволосый.

– Хочется, страсть как хочется, только мне он не нужен, а тебе, глядишь, пригодится. Что же до возвращения… знаешь, я пробовала. Как-то раз Шёлк его принял, но вскоре вернул мне. Прикрой-ка ладонью… вот так.

В сакристии Великого Мантейона Орев первым делом пристально оглядел ряд драгоценных жертвенных ножей.

– Шёлк… хор-роший! Р-резать – нет!

– Не стану, не стану, – пообещал седоволосый, – но ты должен будешь помочь мне, оставшись здесь. Вылетишь в зал, люди увидят тебя, подумают, что я намерен принести тебя в дар богам, а может, даже потребуют так с тобою и поступить. Что скажешь? Подождёшь меня здесь?

– Птичка… Хор-роший!

Почистив ризы авгура, подаренные ему Оливин (и несколько устыдившись кривоватых стежков: с утра он прятал в один из швов драгоценные кукурузные зёрна), он вымыл руки, пригладил непокорные волосы, а после, поддавшись минутной прихоти, сбрил бороду при помощи прекрасно направленной бритвы, украшенной изображением ножа и чаши, символа Капитула.

– Отцовская была несколько больше, – поведал он Ореву, – но куда проще, с обыкновенной костяной рукоятью… а тут у нас, если я не ошибаюсь самым прискорбным образом, слоновая кость.

– Р-резать – нет!

– Стараюсь, стараюсь… пожалуй, чуточку пены добавить не помешает.

Взбив помазком из барсучьей шерсти пену на бруске ароматного мыла в фарфоровой кружке с изображением Великого Мантейона, он принялся энергично намыливать левую щёку.

– Сейчас я, признаться, напоминаю себе доктора Журавля, сбривавшего бороду в той самой гостинице у озера Лимна. Ему всё хотелось оставить хоть самую малость, и мне тоже хочется, но нет. Нет. Бороду нужно изничтожить вовсе, как он свою. Без бороды моё сходство с патерой Шёлком, надо полагать, станет гораздо менее заметным, а, кроме того, её отсутствие…

– Шёлк… Хор-роший!

– Кроме того, её отсутствие может сбить этих – если уж пользоваться весьма многозначительным выражением Его Высокомудрия – иножителей с нашего следа.

– Др-рянь люди?

Перепорхнув с подоконника на умывальник, Орев воззрился на хозяина чёрным, блестящим, будто гагатовая бусина, глазом.

– Хотелось бы знать… Эх, Орев, сколько мне всякого хочется знать! К примеру, пришли ли на службу Свин с Выжлецем и генералиссима Мята с кальдом Бизоном, не говоря уж об этих «иножителях»… А как мне хотелось бы узнать, где сейчас Шёлк, и отчего ни Бизон, ни Его Высокомудрие не желают отвести меня к нему, хотя отъезд Шёлка из города обоим им крайне выгоден!

В последний раз проведя бритвой от носа до верхней губы, он сполоснул лезвие под краном.

– Шёлк… Хор-роший!

– Так и есть. Это-то кальду Бизону с Его Высокомудрием и не на руку. Для Его Высокомудрия Шёлк – всё равно что второй Пролокутор, способный, пусть даже сам того не желая, положить конец его главенству в Капитуле, ну а для кальда Бизона присутствие рядом Шёлка ещё страшнее.

Энергично пущенная в ход мочалка оставила на чёрных ризах множество тёмных пятнышек. Оглядев их, седоволосый решил, что с ними уже ничего не поделать, да и не нужно: в скором времени высохнут сами.

– Ведь рядом с ним ещё и генералиссима Мята, его супруга. Да, она всячески избегает именовать себя кальдом Мятой, но тем не менее – всё равно что второй кальд.

– Хор-рошая девочка!

– Разумеется. Потому-то столь многие из горожан её и любят, потому-то и доверяют ей. Однако за её спиной стоит ещё один кальд, Шёлк! Нет, лично я бы не поменялся с Бизоном местами ни на каких условиях, не говоря уж о тех, на которых стал кальдом он сам.

В сакристию заглянул один из авгуров.

– Готов к процессии, патера? Я покажу, где мы собираемся.

«Патера»… пожалуй, сейчас отрекаться от сего именования не стоило.

Пронёсшийся над толпой, заполнившей Великий Мантейон до отказа, ропот весьма напоминал шелест листьев в лесу под дуновением налетевшего ветерка. Совсем негромкий, едва уловимый в нарфике, гул множества голосов, набирая силу, полетел, понёсся вперёд вдоль нефа. Отчего? Не оттого ли, что возле Пролокутора – как велено, в шаге справа и в шаге позади – идёт он? Этого он, разумеется, наверняка знать не мог (о чём не раз напомнил себе самому), однако же сразу понял: да, так и есть, и, неизвестно отчего, слегка смутился.

Сиденья для них приготовили в некотором отдалении от Главного Алтаря, так, чтоб им не докучал жар огня, который готовились разжечь на алтаре целых две дюжины авгуров с сибиллами. Пролокутора ждал величественный трон чёрного дерева, украшенный строгим золотым орнаментом, а для него приготовили кресло – чуть в стороне, чуть ниже, но также из чёрного дерева, почти столь же внушительное.

Хор из… Сколько же тут певчих? Поди сосчитай… никак не меньше четырёх сотен! На Синем они вполне могли бы основать собственное поселение под названием «Песнь» либо «Мелодия» и, поженившись между собой, положить начало новому народу – сладкоголосому, с чистыми, ясными лицами, просто-таки обречённому на скорую славу.

Тревожное и в то же время величественное, пение хора зазвучало громче, утихло, вновь набрало силу. Оглянувшись назад, на серебристо-серую рябь в Священном Окне, он невольно задумался, слушает ли их хоть кто-нибудь из богов, и если да, то кто.

Один, разумеется, слушал, хотя и не из-за Священного Окна. Среди собравшихся возвышался Свин. В этот миг Шёлк и всё услышанное от Шёлка в стенах разрушенной виллы, некогда принадлежавшей Крови, вспомнились ему ярко, отчётливо, как никогда.

Изловленный обширным вогнутым зеркалом светлого золота, солнечный луч сделал своё дело исправно. Над громадной, идеально ровной поленницей кедровых дров, возвышавшейся на алтаре, поднялась, потянулась кверху тонкая прядь дыма. (В голову сами собой полезли крамольные мысли: ведь такой уймы дров хватило бы на постройку замечательного уютного домика для бедной семьи.) Белая прядь на глазах становилась гуще, а как только гимн достиг крещендо, у её основания замерцал крохотный язычок пламени.

– Встань, – прошептал Пролокутор. – Встань и прими моё благословение.

Он поднялся, повернулся лицом к трону, склонил голову и замер, глядя, как пухлая ладошка Пролокутора осеняет его символами сложения, слушая, как Пролокутор заунывно читает длиннейшее благословение из Хресмологического Писания, сверх меры картинно подчёркивая ударениями каждое третье, а то и второе слово.

Когда благословение завершилось, он обогнул алтарь и поднялся на амбион. Сказать следовало многое, а времени на долгие речи не было, однако, если каким-либо образом увязать всё необходимое с Писанием, выйдет гораздо, гораздо проще.

– Помоги мне, о Таинственный Иносущий, – едва слышно выдохнул он и открыл Писание наугад. – «Проще всего не считать миф ни безответственными фантазиями, ни объектом тяжеловесной психологии, ни чем-либо иным в том же роде. Миф есть нечто совершенно иное, требующее пристального, свободного от предрассудков взгляда».

Неслышно бормоча слова благодарности, он закрыл великолепный, инкрустированный самоцветами том и отложил книгу в сторону.

– В скором времени, – заговорил он, обводя взглядом собравшихся прихожан, – мы поднесём дары бессмертным богам. И обратимся к ним, моля поговорить с нами посредством Священного Окна…

В зале поднялся довольно громкий ропот. Умолкнув, он нахмурил брови и хранил молчание, пока ропот не стих.

– А кроме того, попросим их известить нас о грядущем посредством внутренностей принесённой им в жертву живности. Но как же просто – сверх меры просто – мы забываем, что боги уже поведали нам обо всём задолго до рождения самого старшего из тех, кто меня сейчас слушает! Уверен, сейчас боги говорят нам о том, что знание существует в различных формах, из коих миф – лишь одна, и нам отнюдь не следует смешивать их. Да, нас на каждом шагу подстерегает соблазн отказаться от знания: ведь без знания жить куда проще. Возможно, соблазнительнее всего отринуть то самое знание, которое боги сегодня призывают нас сохранить. То есть забыть о том, что всякая вещь есть лишь она сама, а вовсе не нечто иное. Вот, скажем, мужчины говорят, что все женщины одинаковы, а женщины зачастую объявляют одинаковыми всех мужчин. А особы, почитающие себя мудрецами, утверждают, будто познать можно лишь то, что видишь, или будто познать что-либо невозможно вообще, и таким образом, пусть даже ценой заблуждения, избавляют себя от множества тяжких умственных трудов.

С этим он бросил взгляд на алтарный огонь, прикидывая, много ли у него ещё времени.

– Рассмотрим внимательно следующий миф: Пасу угодно, чтоб все до единого, покинув сей круговорот, отправились на один из внешних круговоротов. Уверен, об этом вы в той или иной форме слышали все – возможно, даже из уст патеры Шёлка. И, уж конечно, о сём не раз и не два, в подробностях либо попросту, говорили авгуры с этого самого амбиона.

В зале вновь зароптали. Умолкнув, он в ожидании тишины забарабанил пальцами по боковинам резной ониксовой волны, венчавшей амбион.

– Что это? Попросту ложь? Нет, это миф. Быть может, это лишь занимательные сказки? И снова нет. Это миф. Возможно, это подлинный, достоверный факт, сродни тому, что Его Высокомудрие, позволивший мне обратиться к вам с назиданием вместо него, человек исключительного ума и добропорядочности? Нет, это миф.

Сделав паузу, он утёр покрывшийся испариной лоб.

– Спускаясь к первой из шлюпок, в подземелья нашего города, патера Шёлк прочёл на последней из лестниц следующие слова: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Слова эти некогда вырезали в камне ступеней по приказанию самого Всевеликого Паса. Суть их предельно ясна: те, кто спускается вниз сим путём, в глазах Паса стоят выше всех прочих, и, полагаю, стоят выше всех прочих также в глазах его отца. Корни мифа здесь разглядеть легче лёгкого. Однако вы, те, к кому я обращаюсь, жители сего священного града, не спускающиеся вниз, служите ему тоже.

Пламя на алтаре разгорелось вовсю, едва не заглушая рёвом его голос; ноздри защекотал ароматный дымок горящего кедра.

– В прочитанном нами стихе Писания об этом не сказано, но, прочитав другой – тот, к которому столь часто обращаюсь я сам, – мы узнали бы, что в одни времена боги требуют от нас одних деяний, а в другие – совершенно иных.

Переводя дух, он оглядел проходы в надежде увидеть кресло генералиссимы Мяты, но отыскать его не сумел, однако ещё секунду спустя обнаружил её у самого края четвёртого ряда, очевидно, усаженную на скамью смотрителем, откатившим её кресло с дороги. Сидевший с ней рядом Бизон вприщур наблюдал за ним, а за Бизоном неустанно следил Орев, устроившийся на лепном надоконном карнизе.

– Именно так получилось и с нами. Ещё недавно долг звал нас в путь, грузиться на шлюпки и лететь через бездну на Синий либо Зелёный. Многие из нас, к вящему удовольствию богов, так и сделали. Ныне же богам угодно, чтоб те, кто по сию пору не улетел, повременили с отлётом, задержались здесь на неопределённый срок… предположительно, до конца ваших дней.

Бизон закивал, улыбнулся, блеснув белизной зубов в чёрной бороде.

– Две ночи тому назад я беседовал с божком, сообщившим мне сию весть и велевшим передать её вам, что я сейчас и делаю. Не воспользовавшись для этого такой возможностью, я пренебрёг бы долгом, однако теперь он исполнен, и я молю богов – особенно Иносущего с Шёлком – о благословении на будущее.

Говоря, он не сводил глаз со Свина, но, если Свин хоть немного, хоть самую малость изменился в лице, разделявшее их расстояние не позволило разглядеть никаких перемен. Ещё миг, и к амбиону приблизился престарелый авгур с блестящим жертвенным ножом на подушечке чёрного бархата. От алтаря ощутимо веяло жаром пламени.

– Мы готовы, патера, – шепнул авгур.

– Нет.

Стоило его пальцам сомкнуться на изукрашенной самоцветами рукояти, ещё двое авгуров вывели в центральный проход рослого, статного скакуна серой масти.

– Здесь у нас так называемая сакристия. Здесь мы – даже порой его Высокомудрие – облачаемся перед службами, – донёсся из-за открытой двери голос восторженного юного авгура, отправившегося за Свином и Выжлецем. – По-моему, сейчас Его Высокомудрия тут нет, однако патера Бивень здесь.

Вздохнув, он вновь принялся смывать с риз кляксы крови. Что ж, ладно… не «Шёлк», и то уже хорошо.

Бронзовый наконечник ножен в руке Свина звонко клацнул о каменный пол, забарабанил по косякам, ощупывая проём двери.

– Человек… идти, – объявил Орев, хотя в его предостережениях никто не нуждался.

– Входи, Свин, входи. С умыванием почти все покончили, и я тоже вот-вот буду готов.

Вынужденный пригнуться разве что самую малость (и явно очень этим довольный), Свин переступил порог. Восторженный юный авгур последовал за ним.

– Прошу прощения, патера, второго из твоих друзей я привести не смог. Ему пришлось спешно уйти. Какой-то человек что-то сказал ему, и он объяснил, что у него возникло срочное дело.

– Свечи, браток, – пророкотал Свин. – Пара сотен за карточку. Выжлец как услыхал – прям-таки стрелой полетел.

– Действительно, на купца он похож, – добавил восторженный юный авгур. – Пробовал я разузнать его имя, но он, занятый разговором, оставил вопрос без ответа. Если тебя тревожит его судьба, я могу навести справки…

– Не стоит. Вряд ли это так важно.

Глядя, как розоватая от крови вода исчезает в сливном отверстии, он вытер руки белым, без единого пятнышка, полотенцем, а после утёр им увлажнившееся от пота лицо.

– Уверен, он вернётся к нам нынче же вечером. Не желаешь присесть, Свин? Хочешь, кресло тебе принесу?

– Я всё сделаю, патера, – заверил его восторженный юный авгур и устремился к ближайшему креслу.

– Спасибо те, – пророкотал Свин.

– Не угодно ли и тебе присесть, патера Бивень?

Он отрицательно покачал головой и поморщился, стараясь показать, что восторженному юному авгуру лучше оставить их.

– Для меня величайшая, величайшая честь, патера… То есть и ты, и… и ты, и, естественно, Его Высокомудрие…

– Уверен, ты её более чем заслужил, – отрезал он, указывая в сторону двери.

– Стомился мальца, браток? – заговорил Свин, как только восторженный юный авгур оставил их. – Понятно дело: вон сколько наворотил-то…

– То есть устал ли я? Говоря откровенно, нет. Конечно, Его Высокомудрие работы мне задал – на целую бойню хватило бы, да и такое множество великолепной, немалой цены живности губить было ужас как жаль, однако усталости я не чувствую. Скорей уж наоборот…

С этим он лихо взмахнул дожидавшимся его в углу посохом, завертел им над головой, хотя и понимал, что Свину его художеств не разглядеть.

– Моя бы воля, сию минуту отправился бы на улицы, Шёлка искать!

– Шёлк… Хор-роший!

– Одно нынче дороже двух завтра, браток.

– То есть упущенного времени назад не вернёшь?

– Точно так.

– В таком случае ты совершенно прав, однако отсюда нам пока не уйти. Снаружи нас… меня то есть, целая толпа ждёт. С полдюжины авгуров об этом предупреждали, тогда-то я и решил послать этого за тобой с Выжлецем. Подумал: раз уж придётся ждать, отчего б не ждать вместе? – Сделав паузу, он улыбнулся. – Ничего. Надо полагать, этак через полчаса они о нас позабудут. Или решат, что мы ушли другим выходом, и разойдутся по делам. Тебе службу оценить удалось?

– Хо, ещё как! Выжлец-то мне всё в красках расписывал. Слышь, браток…

– Да, Свин? – опустив посох, откликнулся он. – В чём дело?

– Не моя вроде как докука, браток. Но ты ж их всех насчёт друга своего, Шёлка, расспросить собирался, так? Собирался, а не спросил.

– Да. Да, ты абсолютно прав. Не спросил.

Притащив кресло для себя, он тоже сел.

– А не стал я расспрашивать их… вернее, вас, прихожан, о Шёлке по одной простой причине.

– Свин… Хор-роший! – пробормотал Орев.

– Разумеется, ты тоже прав, – подтвердил хозяин Орева. – Свин – человек замечательный, и причина эта известна ему ничуть не хуже, чем мне. И Выжлецу, кстати заметить, тоже.

– Причина-то? Да не-е, вряд ли.

– А по-моему, да. Понимаешь ли, Свин, прихожан я не стал ни о чём расспрашивать, поскольку прекрасно видел: все до единого, не исключая тебя, думают, будто я и есть Шёлк.

Свин не ответил ни слова – лишь устремил невидящий взгляд в потолок да склонил голову влево. Секунда молчания, другая, третья… и на грязной серой тряпке, прикрывавшей его пустые глазницы, появились два тёмных от влаги пятнышка.

– Выходит, слёз тебя не лишили? Рад видеть. Но если ты плачешь обо мне…

– Люди… идти, – отчеканил Орев.

– Не стоит, не плачь. Уж я-то знаю, кто я таков и что должен сделать.

В сакристию твёрдым шагом вошёл весьма рослый, смуглолицый, поразительной красоты человек в безукоризненно-белой чалме, сопровождаемый ещё несколькими, очень похожими, но не столь роскошно одетыми.

– Патера Шёлк!

Он отрицательно покачал головой.

Рослый незнакомец, придержав длинную, круто изогнутую саблю в золочёных ножнах, преклонил перед ним колени.

– Патера Шёлк, мы пришли, дабы провозгласить тебя раджаном Гаона! Слава раджану!

– Слава! – во весь голос воскликнули шестеро его спутников.

Выхватив сабли едва ли не до первого славословия, незнакомцы замахали оружием над головами, а один выпалил в потолок из иглострела.

– Славься, раджан Шёлк!

Перепуганный Орев поспешил выпорхнуть в распахнутое окно.

– Нет, – поднимаясь на ноги, возразил он. – Нет, я вовсе не Шёлк. Поверьте, я высоко ценю ваше стремление оказать ему честь, однако вы обращаетесь к совсем, совсем другому человеку.

– Постерегись, браток. Зри в оба.

– Нет, Свин, не думаю, что они желают нам зла. Полагаю, они хотят пригласить меня к себе в поселение.

Поднявшись с колен, рослый незнакомец оказался выше его на целых полголовы.

– Дабы судить нас и править нашим поселением, раджан. Вот с чем мы пришли.

Седоволосый кивнул собственным мыслям.

– Что ж, нечто в этом роде я и предполагал. Вы устроили сумятицу в гостинице «У Горностая». Избили портье.

Улыбка рослого незнакомца засияла ярче сапфира над его смуглым челом.

– Истинно так, раджан. Мы знали: ты там. Кое-кто видел, как ты туда входил. Портье же не пожелал показать, где ты, и нам пришлось задать ему порку поясными ремнями. Да, поясными ремнями и саблями… плашмя. Ничего, битый осёл назавтра уже и здоров.

– Вот как, – помолчав, вздохнул он. – И вам хотелось бы, чтобы патера Шёлк стал над вами судьёй.

– Чтоб ты стал над нами судьёй, – поправил его рослый, сложив руки перед грудью и склонившись в глубоком поклоне. – Ведь ты, раджан, и есть он.

– В действительности меня зовут Бивнем. А это мой друг, Свин.

Рослый незнакомец поклонился вновь.

– Твоего покорного слугу зовут Хари Мау, раджан.

Его спутники тоже склонились передо мной, засверкали улыбками, осыпали меня градом имён.

– Ты должен отправиться с нами, – не прекращая улыбаться, сообщил Хари Мау.

– Нет, с вами я не пойду.

– Постерегись, – вновь пророкотал Свин и поднялся на ноги.

– Ты должен! Послушай меня, раджан. Этого требует сама Эхидна.

Он в удивлении поднял брови.

– У вас на Синем есть Священное Окно?

– Нет, раджан. Однако мы по-прежнему служим богам, а они говорят с нами в сновидениях. Я дал клятву…

За его спиной поднялся протестующий ропот. Улыбка Хари Мау померкла, взгляд сделался серьёзным.

– Мы. Мы, братья, дали клятву не возвращаться домой, к жёнам, без тебя. Не думай, зла мы тебе не причиним. Ты будешь жить в строящемся для тебя дворце, будешь судить нас по справедливости. Судом праведным.

Седоволосый вздохнул.

– Не читал ли ты обо мне в книге, Хари Мау, перед тем как увидел тот сон?

– Да, раджан. И после – тоже. И тот же самый сон видели многие, многие другие, даже жрецы из храма богини.

Правая рука седоволосого стиснула узловатый посох, левая нащупала под рубашкой рукоять азота.

– Силой вам меня с собою не увести.

– Мы и не собираемся уводить тебя силой, раджан. Куда как лучше, если ты согласишься пойти с нами по собственной воле.

– Хотелось бы сейчас же, в последний раз объяснить…

– Человек… Хор-роший? – осведомился Орев с подоконника.

– Что я – не тот, кого вы ищете… не тот, кого ищу сам. Что я вовсе не Шёлк, а Бивень.

– Шёлк… Хор-роший!

– Итак, зная об этом, вы по-прежнему хотите, чтоб я пошёл с вами?

– Да, раджан, – отвечал Хари Мау.

Стоявшие вокруг него согласно зароптали.

– От кальда Бизона я слышал, что у вас есть посадочная шлюпка. Где она? Внизу, в городских подземельях, под охраной твоих сподвижников?

– Так и есть. Как только ты, раджан, взойдёшь на борт, мы полетим обратно, в Гаон.

Седоволосый отрицательно покачал головой.

– Нет, мне хотелось бы поступить иначе. Хорошо, я отправлюсь с вами по собственной воле и выполню ваши просьбы, если вначале вы отвезёте моего друга, Свина…

Свин удивлённо крякнул.

– На Западный полюс. Согласен ли ты, Хари Мау?

Как только операция завершилась, последняя повязка легла на место, а крохотные металлические руки, подражавшие любому движению хирурга, втянулись в гнёзда и замерли, седоволосый, наблюдавший за процедурами от начала до конца, с облегчением перевёл дух.

– Могу я теперь повидать его?

– Ты его уже видишь, – ответил хирург, указав на стекло. – Вон он.

Не уступавший в высоте роста Хари Мау, хирург намного превосходил его смуглостью кожи.

– Нет, я не об этом.

Обмотанный бинтами человек в стекле встрепенулся, и говоривший невольно задумался, не слышно ли его там.

– Я хотел бы минутку-другую посидеть с ним рядом и помолиться у его ложа. Это разрешено?

– Идти туда далековато, – предупредил хирург. Говорил он неспешно, глубоким, певучим басом. – Путь к туннелям я тебе укажу, но сам пойти с тобой не смогу. Времени нет.

– Птичка – найти! Найти Свин! – объявил Орев.

– Вскоре мне предстоит лететь к Синему, а это намного дальше. И обратно я, надо думать, уже не вернусь.

Хирург, не сводя глаз с Орева, покачал головой.

– Мы покинем эту систему, как только ремонт Круговорота подойдёт к концу, однако на это уйдут многие годы. Возможно, даже целая жизнь.

– Да, и воспользоваться подземельями я не могу. Моим… моим друзьям не терпится отправиться домой. Уверен, увидев меня, они уведут меня в шлюпку и тут же улетят. Нельзя ли пройти туда поверху?

– Придётся самому, – пробормотал хирург (судя по тону, вопрос он пропустил мимо ушей). – Тебя зовут Бивнем, верно?

– Шёлк… Хор-роший!

– Да, – подтвердил седоволосый.

– Я передам, чтоб тебя ожидали, Бивень. И провожу… пройду с тобою хотя бы чейн. Надеюсь, ты понимаешь, что идти будет нелегко?

– Однако всё же схожу к нему, – ответил седоволосый.

– Что ж, ладно.

Едва хирург коснулся пояса, люк в потолке медленно, довольно плавно поднялся кверху. Снаружи повеяло жарким ветром, в лицо хлестнуло песчинками.

– Если б ты только смог одолжить мне двигательный блок…

Хирург отрицательно покачал головой.

– Ты ведь бывал на востоке?

– Да, – кивнув, подтвердил седоволосый. – У них двигательные блоки имелись, и нам даже одолжили несколько штук до тех пор, пока мы не полетели обратно.

– Им без них не обойтись…

Оттолкнувшись ногами от пола, хирург поплыл кверху и ухватился за край проёма.

– Там они требуются для летунов, потому и запас есть. У нас, здесь, двигательных блоков нет. За ненадобностью. Мы научились управляться без них. Ты как, идёшь?

Седоволосый тоже оттолкнулся от пола и взлетел к люку, только гораздо медленнее, поскольку опасался взлететь чересчур быстро.

– Шёлк – идти, – объявил Орев и тут же, подхваченный ветром, унёсся прочь.

– Ничего не пойму… каким образом вы вот так жить можете?

– В темноте?

Хирург поймал его за руку. С внутренней стороны ладонь хирурга (вдвое длинней его собственной) оказалась не смуглой – скорее розовой.

– Обычно здесь вовсе не так темно.

Алые вспышки снаружи нисколько не освещали творящегося вокруг пандемониума.

– Нет, я о ветре с песком. Здесь всегда так?

– Да, – подтвердил хирург. – Включи светоч.

– Стараюсь…

Безуспешно ощупывавший обруч на голове в поисках крохотного рычажка, седоволосый случайно зацепил его ладонью, и в тот же миг луч света из его лба озарил тёмное, суровое лицо хирурга.

– Я даже не думал, хотя должен был сообразить, что здесь тоже случаются тёмные дни. И что у вас так плохо со светочами.

– Обычно они нам не нужны. Вот это – медицинское аварийно-спасательное снаряжение, – пояснил хирург, зажигая светоч на собственном обруче.

Ещё миг, и седоволосого перевернуло едва ли не вверх ногами. Не ухватись он вовремя за светлый, однако едва различимый во мраке рукав рубашки хирурга – унесло бы, как пить дать унесло!

– Радиационный дозиметр при тебе?

Седоволосый едва не ответил «нет», но тут же вспомнил, что эта штука приколота к одежде над самым сердцем.

– Да… да, вот он.

– Не оставляй его без внимания. У нас тут можно вылечить многое, но с этим справиться труднее всего.

Плечо крепко стиснули когти Орева.

– Птичка… тут!

– Наверное, потому, что вы помещены здесь, так близко к… к…

– К реактору. Идём.

Двинувшись в темноту, хирург увлёк его за собой.

– А этот… как бишь он называется… помещение, где ты оперировал Свина…

– Медотсек.

– Да, медотсек – он несколько дальше, там, где опасность не столь велика. И ваш реактор зажигает само солнце? Нам говорили об этом, однако мне, например, даже не вообразить, что может нагреть солнце до такой степени.

Ладони хирурга, много длиннее, сильней его собственных, потянули руку седоволосого вперёд.

– Вот, хватайся за этот выступ. И, главное, не забывайся. Не думай, будто вправду ничего не весишь.

Седоволосый с мрачной решимостью вцепился в отшлифованный песком камень.

– Но, кажется, так оно и есть.

Белый луч светоча в обруче на голове хирурга заскользил вперёд.

– Это всё из-за ветра. Ветру вроде как хочется подхватить тебя и унести. Поверишь, будто сделался невесомым, унесёт обязательно.

– Летать – нет, – объяснил Орев.

Вот тут седоволосому вправду сделалось страшно – так страшно, что зубы начали выбивать частую дробь.

– А ветер создаётся вот этим жаром?

– Именно.

Казалось, хирург, расслышавший стук зубов, остановился и ждёт его.

– Именно, и в тёмные дни дела совсем плохи, поскольку ему не противодействует жар солнца. Конечно, со временем реактор остынет и ветер уймётся, но солнце перезапустят задолго до этого. Чтоб остудить реактор полностью, потребуется не один месяц.

– П-понятно, – выдавил он, не сводя глаз со светоча на лбу хирурга.

– Ну а песок носит ветром туда-сюда. Порой наметёт столько, что человеку не докопаться до камня, а назавтра, глядишь – скала голая! Камень ветром подтачивает, песка становится всё больше, да и трескается он, камень, от жара…

– Сейчас он, по-моему, очень горяч, – не слишком уверенно заметил седоволосый.

– Ничего подобного. Будь солнце включено, всё это раскалилось бы – не дотронешься. Пригнись ниже, чтоб ветер не так мешал.

– Попробую, – согласился седоволосый, – но как же здесь ветрено!

– Это потому, что мы в гору идём. Ногами толкайся.

Белое сияние налобного фонаря хирурга исчезло в некотором отдалении, но голос – единственный спокойный, безмятежный элемент буйной ночи – по-прежнему слышался довольно отчётливо.

– Летать – нет! – настойчиво повторил Орев.

Светоч хирурга вновь вспыхнул во тьме, причём на удивление близко.

– Ноги гораздо сильнее рук.

Разинув рот, чтобы глотнуть воздуха, седоволосый сплюнул налипший на язык песок.

– Я даже не заподозрил, что мы идём наверх.

Белое пятнышко света остановилось.

– Весишь ты не так уж много, однако не думай, будто не расшибёшься, если ветром о камни шмякнет. Со мной такое случалось, и больно было, доложу тебе – Пресвятой Иеракс! И это ещё ничего: некоторые насмерть разбиваются.

Седоволосый хотел сказать, что постарается соблюдать осторожность, однако сил ему едва хватало, чтоб кое-как, наполовину ползком, продвигаться вперёд. Наконец он подобрался к хирургу так близко, что сумел разглядеть его глубоко посаженные глаза и широкий, приплюснутый нос.

– Вообще-то нам Груз лечить не положено, – сообщил хирург, – но для тебя сделаю исключение. Расшибёшься, спроси меня.

– Ты уже… сделал… исключение, – откликнулся седоволосый, с трудом переводя дух. – Для Свина… сделал. Благодарю тебя.

Хирург, ухватив седоволосого за плечо, помог ему преодолеть последнюю пару кубитов.

– И ещё вот что должен тебе сказать…

– Сделай одолжение.

– Цепляйся за этот выступ, и сможешь подняться на ноги.

Рука хирурга снова направила его руку к выступу в камне. Авгурские ризы трещали, хлопали под натиском свищущего ветра, словно кто-то поблизости часто, безостановочно щёлкал бичом.

– Гляди туда. Руку мою видишь?

– Р-рука – видеть? – повторил Орев.

Светлый рукав рубашки седоволосый разглядел без труда, однако манжета его казалась пустой.

– Вижу.

– А вон там – огонёк зелёный. Заметил?

– По-моему, да. Моргает, верно?

– Вот туда тебе и нужно. Медотсек там. Идти где-то около лиги… ну, может быть, полторы. Привет ему от меня передавай.

– Всенепременно.

Ветер снова усилился, да так, что хирургу пришлось перейти едва ли не на крик:

– Не раздумал идти?!

– Я… н-нет.

– А то, если хочешь, возвращайся со мной обратно!

Седоволосый кивнул, хотя оба едва не соприкасались носами.

– Благодарю тебя. Ты крайне добр…

Хирург крепко стиснул его плечо.

– Тогда пошли.

– Идти… скор-рей! – подал голос в пользу хирурга и Орев.

– Нет, ты меня не так понял, – пояснил седоволосый. – Я вовсе не собираюсь возвращаться с тобою назад. Просто хотел сказать, что ты необычайно любезен. Я перед тобой в неоплатном долгу.

– А мне подумалось, ты решил повернуть назад, как только увидел всё это.

– Вовсе нет, – ответил седоволосый.

– И только затем, чтоб навестить хворого друга…

– Это же Свин.

Других объяснений у седоволосого в тот момент не нашлось.

– Ладно. Оглянись назад. Красный огонь видишь?

Он вновь кивнул.

– Оттуда мы и пришли?

– Верно. У основания пилона ящик. Откроешь его, дёрнешь рычаг, закроешь и сможешь войти. Не в Рубку Дистанционного Управления, но там недалеко. Спросишь меня.

– А обязательно ли возвращаться туда, чтоб добраться до нашей шлюпки?

Мысль о повторении пути по меньшей мере в лигу длиной казалась невыносимой. Однако хирург отрицательно покачал головой, и седоволосый снова обрёл способность думать о продолжении жизни, о Свине, покоящемся на белоснежной постели, и о безмолвной молитве.

– Это на случай, если ты повернёшь обратно, – пояснил хирург.

– Не поверну.

– Если вдруг расшибёшься, возможно, придётся, – проворчал хирург, крепко стиснув его плечо. – Ну, а не вернёшься… что ж, прощай.

– Прощай. Ещё раз спасибо.

С этим седоволосый развернулся бы и направился дальше, однако хирург не разжимал руки.

– Медотсек от полюса несколько дальше. Чем ближе к нему, тем больше ты будешь весить. Пусть ненамного, но всё же.

– Отрадно слышать.

– Жаль, я с тобой пойти не могу.

– Мне тоже, – охваченный новым приливом благодарности, признался седоволосый.

Хирург отпустил его плечо.

– Я сообщу туда, предупрежу, чтоб тебя ждали. И чтобы переодели, а то ведь придёшь весь в песке.

– И снова спасибо… спасибо тебе.

Двинувшись вниз по склону, он снова замедлил шаг, остановленный окликом хирурга.

– В чём дело?

– Ты поблагодарил меня за починку друга, Свина…

– Да! – с трудом перекрикивая ветер, подтвердил он.

– Так нам же велено было. Летун один передал. Погоди-ка…

Судя по пляске налобного фонаря, хирург одолел спуск куда быстрее, сноровистее, чем он сам.

– Летун один передал: сделайте, дескать. Наверное, сразу надо было об этом сказать. Сам небось знаешь: капитанствует-то над нами Майнфрейм.

Инстинкты встрепенулись, ожили, призывая блюсти осторожность.

– Сколь мне известно, Майнфрейм находится на востоке, но подчиняетесь ли ему и вы, я точно не знал.

– Подчиняемся, – подтвердил хирург, увлекая его к валуну, к какому-никакому укрытию от хлещущего в лицо песка. – Раньше он связывался с нами напрямую. Теперь прямой связи нет: кабель-то перерублен, вот к нам и шлют летунов. Ну или боженят, но в основном летунов.

– Летать – нет! – посоветовал Орев.

– Обрыв мы нашли, чиним, но это ж куда сложней, чем подцепить твой зрительный нерв к зрительному нерву твоего друга. Там миллионы и миллионы волокон, и каждое нужно соединить без ошибки.

– По-моему, я понимаю.

– Однако ж перед отлётом его требуется починить. И устранить целую уйму других неисправностей.

Тут хирург сделал паузу, явно вступив в борьбу с желанием сказать ещё что-то – то, что ему действительно хотелось сказать.

– Как бы там ни было, я очень рад, что ты согласился прооперировать Свина.

– Штука-то вот в чём, мы не всегда уверены, что летун в точности передаёт сказанное Майнфреймом. Бывает, думаем, не добавляет ли чего от себя, или, наоборот, не умалчивает ли о чём-то… Тебе про зверей известно?

– Про каких зверей?

– Ну, будто бы Всевеликий Пас на супругу и половину их мелюзги разгневан здорово. Я в это, честно говоря, не верю. – (Казалось, среди валунов разнеслось эхом хмыканье доктора Журавля.) – Но люди говорят, что они, спасаясь от него, в разных зверей превратились.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев на ухо хозяину.

– Действительно, я что-то об этом слышал, – подтвердил седоволосый.

– Потому-то, когда нам велят подлатать кого-то, а зовут его, как выясняется, Свином… тут, знаешь ли, поневоле задумаешься. Понимаешь, о чём я?

– По-моему, о том, что ты страшишься богов, которых не почитаешь.

– Что ж, справедливо.

Хирург развернулся, собираясь отправиться назад.

– Ты был очень добр к нам… к нам со Свином. Стал нам другом в минуту отчаяннейшей нужды. И посему позволь заверить: тебе нечего опасаться. Свин не служит убежищем ни Эхидне, ни кому-либо из её чад. Не стану объяснять, откуда я это знаю, но знаю, ты уж поверь. Поверь и не бойся, что я ошибаюсь.

– Спасибо, – вновь повернувшись к нему, отозвался хирург. – Похоже, тебе можно верить.

– Уж в этом-то – точно.

Хирург протянул седоволосому руку.

– Как тебя звать? Помню, ты назывался, да я позабыл.

– Бивень, – ответил седоволосый.

Где-то – неведомо где, близко ли, далеко ли – вновь хмыкнул доктор Журавль.

Хирург, откашлявшись, сплюнул под ноги.

– А я – Мъто. Означает «река». Эти крохи на мостике думают, что нравы у нас, в чёрной банде, грубы. Может, так оно и есть, зато мы не плутуем и куда лучше разбираемся в медицине, потому что пострадавших у нас бывает куда больше.

– Нет, вряд ли они о вас настолько низкого мнения. Летун, передавший тебе распоряжение насчёт Свина… не Фланнаном ли его звали?

Хирург отрицательно покачал головой.

– Не знаю, как его звали: разговаривал-то с ним не я. Ладно. Назад возвращаться пора.

Оба снова пожали друг другу руки.

Стоило седоволосому ползком одолеть два-три десятка кубитов каменистого, продуваемого всеми ветрами склона, жаркий полярный вихрь вновь донёс сзади голос хирурга:

– Дозиметром не пренебрегай!

– Хорошо! – крикнул в ответ седоволосый, надеясь, что хирург сумеет его услышать.

– И гляди, не мочись против ветра!

– Неужели тебе вправду так хочется освободиться от опеки Хари Мау хотя бы на час-другой? – пробормотал призрак доктора Журавля у самого локтя. – Стоит ли оно того, Шёлк?