Ветер с запада, но дует не так уж сильно, тем более что мы с подветренной стороны от Скалы Мукор. Пожалуй, на якорь вполне можно было встать и в той самой бухточке. Да, так нам и следовало поступить.

Нас укрывает тень, однако лазурные волны, пляшущие повсюду вокруг, поблёскивают, искрятся в последних лучах заходящего солнца.

Из Нового Вирона мы – Шкура, Вадсиг, Джали и я – вышли с рассветом. Меня со Шкурой для нашего иола вполне довольно: я искренне верю, что в случае надобности управлюсь с ним и один, однако Вадсиг справляется со снастями не хуже (мало этого, куда лучше) многих парней, и даже Джали кое в чём помогает. Идём мы на юго-юго-запад, и западный ветер – как раз то, что нам нужно; мы подняли оба кливера, а между гафелем и марсом грота натянули треугольный грот-марсель и со всем этим вдобавок к гроту и бизани иол полетел вперёд птицей. Кажется, я где-то выше писал, что иол уступал в быстроходности моему старому шлюпу, но, может статься, изрядно недооценил его способность нести паруса.

Здесь самое время отметить, что Шкура отыскал на борту лисель для одного из кливеров, и теперь ему не терпится опробовать находку в деле. Полагаю, по пути домой мы опробуем её непременно, только б погода не подвела.

– Гус… тут! – объявил Орев.

Оглядев иол, я обнаружил за бортом Малыша, плывущего с острова к нам. Он сошёл на берег, и Мукор попросила на время оставить его у неё, а теперь, видимо, отпустила обратно. Знать бы, зачем он ей мог понадобиться…

После обеда мы, скрежеща бортами о камень, прошли на шестах сквозь расселину и оказались в крохотной бухточке. Несомненно, после того как я выводил из неё старый шлюп, здесь побывала не одна лодка, но никаких следов эти визиты не оставили, и бухточка казалась в точности такой же, какой была – даже чешуйки рыбин, выпрыгнувших из воды по зову Мукор, поблёскивали серебром на плоском прибрежном камне по сию пору. Шкура хотел оставить Вадсиг на борту, присматривать за иолом, а Вадсиг хотелось на берег, и оба пришли с просьбой рассудить их ко мне.

– Хижина хозяек – вон там, на вершине, – объяснил я. – Я туда уже поднимался, причём не раз, и повторять сии опыты не имею никакого желания. Ступайте все, а за лодкой присмотрю я сам.

В ответ на меня обрушился град возражений.

– Как это «Мукор вас не знает»? Да что вы говорите! – ответил я. – Поверьте, она знает всех вас немногим хуже, чем меня. А вот майтере Мрамор вам придётся представиться и объяснить, кто вы такие, но с этим никаких трудностей наверняка не возникнет. Передайте ей, что я здесь, на борту, очень хочу поговорить с ней и прошу её, если можно, спуститься сюда.

Шкура спросил, не стоит ли взять с собой пулевое ружьё. Я ответил: пускай, дескать, берёт, если при оружии чувствует себя увереннее, однако, по-моему, оно ему вряд ли понадобится. В итоге ружьё Шкура с собой прихватил, а Вадсиг сунула в карман юбки иглострел. Малыш, верой и правдой стерёгший наш иол у причала в Новом Вироне, похоже, решил, что его я на берег не отпущу. Представляешь, как он обрадовался, услышав, что при желании может отправиться наверх вместе со всей молодёжью!

Кажется, сразу же после отплытия я увидел её среди озарённых лучами заходящего солнца волн. Увидел всего на миг… и остальным ни о чём не сказал. Весьма вероятно, мне это просто почудилось.

* * *

Вскоре к воде спустилась майтера Мрамор. Орев, заметивший её прежде меня, поспешил к ней, дабы указывать путь, устроился у неё на плече и поехал обратно, сопровождая каждую пару шагов восклицаниями:

– Шёлк… тут! На бор-рту!

Разочаровывать её не хотелось ужасно, но что ж тут поделаешь? Оставалось одно: не развеивать её заблуждений, не называться настоящим именем до последней секунды.

– Патера?

Протянув вперёд руки, майтера Мрамор ощупью отыскала швартов, однако я, опередив её, подтолкнул иол ближе к берегу.

– Не стоит тебе сюда карабкаться, майтера. Я сойду на берег сам. Вот, уже и схожу.

– Ты… ты… О-о! О-о, патера! Я… Как же я рада, как рада увидеть тебя, патера!

Я, разве что слегка промочив ноги, выбрался на берег, крепко обнял её, развернул к солнцу, пригляделся к тысячам крохотных механизмов лица. Пожалуй, вставить на место новый глаз – дело нелёгкое. Как бы к нему подготовиться и, кстати сказать, подготовить её?

Впрочем, майтера Мрамор уже догадалась, что у меня на уме.

– Бивень?.. Я ведь просила Бивня… Какой добрый мальчик! Неужто он… Неужто Бивень рассказал тебе, патера… неужто ему случилось упомянуть… нет, то есть всё это пустяки, но… О! О-о! О, Сцилла!

Вот это последнее держится в памяти до сих пор. Да, я отчётливо помню всё, но радость в её голосе запомнилась мне гораздо отчётливее остального. Не стану описывать, как задрожали её руки (да что там руки – всё сухощавое тело), как она обняла меня, как буйно, перепугав Орева, заплясала на прибрежных камнях, как, завершив танец, обняла меня снова и даже подняла кверху, точно ребёнка… Кабы мог, описал бы собственную радость, но, увы, не могу.

Однако это «О, Сцилла!»…

Слова эти отзываются в сердце, как ничто другое. Нет, не отчётливее прочего, но в цвете, тогда как остальное красками отнюдь не блещет. Да, все мои воспоминания великолепны, теплы, и я буду дорожить ими до конца дней, однако, если мне доведётся когда-нибудь оправдывать собственное существование, если с меня потребуют отчёта за место, занимаемое в круговороте, за поглощённую пищу, за воздух, которым дышу, начну я с рассказа о глазе майтеры, и продолжения, скорее всего, не потребуется.

Приготовленный Вадсиг ужин воистину великолепен, учитывая, из чего ей пришлось готовить. Шкура рыбачит и обещает свежую рыбу к завтраку, хотя пока ничего не поймал.

– Отправляться завтра мы быть, мессир? – спросила Вадсиг.

– Завтра мне нужно поговорить с майтерой Мрамор наедине, – ответил я. – По-моему, с этим вряд ли возникнут какие-то трудности, и разговор, скорее всего, не затянется, а после мы, буде позволит погода, продолжим путь.

Тут к нам подошла Джали.

– Сегодня ты уже разговаривал с нею наедине. По-твоему, я не поняла, зачем ты остался здесь, вроде как стеречь лодку? По-твоему, меня так легко одурачить?

Я возразил: дескать, даже не думал дурачить кого бы то ни было.

– Однако ж заставил меня тащиться наверх, хотя прекрасно знал, как я слаба на ноги.

– Ведьма глядеть ты не хотеть разве быть? – удивилась Вадсиг.

Джали отчаянно, непреклонно замотала головой.

– Она на полпути быть остаться, мессир. Сказать: больше идти не могу. А мы сказать: ладно, и дальше пойти. Подняться наверх – она там есть.

– Я же сказала, что поднялась по скалам, пока вы тропой шли. Так гораздо быстрее, но и гораздо опаснее.

С этим Джали умоляюще взглянула на меня, и мне, хочешь не хочешь, пришлось прийти ей на помощь.

– Я остался при лодке по двум причинам, – заговорил я, – и ни одна из них не касается стремления кого-либо одурачить. Во-первых, из опасений, как бы Шкура, беспокоившийся насчёт лодки, не остался стеречь её сам, если б никто другой не пожелал взять это на себя. Мне очень хотелось, чтоб он встретился с Мукор лицом к лицу, побеседовал и, по возможности, подружился с ней.

– Меня-то она уже знала, и я её тоже, – заметила Джали.

– И мне о сём было известно. Как и о том, что Шкура не перестанет тревожиться насчёт лодки, если ты останешься с нею одна. Вдобавок мне действительно требовалось побеседовать с майтерой без лишних ушей.

– Чтоб зрение ей вернуть, мессир? – предположила Вадсиг.

Я покачал головой.

– Это-то я проделал бы и на глазах тысячи человек. Чтоб рассказать ей, как мне удалось помочь ей.

– Сквер-рно – нет! – каркнул Орев, спорхнув с вант ко мне на плечо и дёрнув меня за волосы. – Дать птичка!

– О, мне вовсе не так уж скверно, – ответил я.

– Птичка – бр-рать! Гнездо вить!

– По-твоему, я ещё недостаточно лыс?

– Вовсе не лыс ты есть, мессир, – в недоумении взглянув на меня, пробормотала бедняжка Вадсиг.

Слова её не на шутку озадачили и меня самого. Пришлось, запустив пальцы в волосы (чересчур длинноваты, кстати), признать её правоту.

– Итак, ты хотел остаться наедине с той металлической женщиной… как бишь они называются?

– Хемы, – подсказал я Джали.

– Железная девочка! – добавил Орев.

– Да, с той хемой, однако даже не отдал ей специально для неё купленное чёрное платье… а где глаз ей добыл, рассказал?

– Нет. Возможно, сначала следовало рассказать обо всём и платье отдать, но я не был уверен, что этот глаз вернёт ей зрение, и если бы не вернул… а после она так обрадовалась, в такой восторг пришла… словом, платье в сравнении с этим – сущие пустяки. Посему и…

Пожав плечами, я вспомнил о Свине с Шёлком.

– Значит, завтра ей платье отдашь?

– Да, и расскажу, где раздобыл для неё глаз. Ей ведь наверняка интересно, и знать обо всём она вправе. Понимаете, в Вироне не осталось ни одной хемы. Я спрашивал Его Высокомудрие, он подтвердил. Ни одной, кроме той, пожертвовавшей мне глаз. Он приглашал её во Дворец Пролокутора, но она не пошла.

Вадсиг, блеснув ясными голубыми глазами, взглянула на откровенно заскучавшую Джали и вновь повернулась ко мне.

– О ком ты говорить есть, мессир?

– О хемах, – ответил я, – и об устройстве юных хем. По-моему, они наделены своего рода инстинктом, стремлением прятаться в укромном месте, пока родители не завершат их сборку. Конечно, Оливин о нём, скорее всего, не знает, но многие ли из нас осознают собственные инстинкты?

Тут Шкура позвал Вадсиг к себе, и мы с Джали ненадолго остались наедине.

– Получив новый глаз, – заговорил я, – майтера воскликнула нечто, весьма меня озадачившее… а именно: «О, Сцилла!». Знакомо ли тебе это имя?

– Вроде бы нет.

– А мне, видишь ли, очень даже знакомо. Порой она мне даже снится. Сциллой зовут покровительницу Вирона, старшую из дочерей Паса. Майтера – женщина верующая, и притом прожила в Вироне не одну сотню лет…

– Говор-рить – нет! – каркнул Орев (что именно он имел в виду, точно сказать затрудняюсь).

– Разумеется, отчего бы ей и не помянуть Сциллу, хотя Сцилла, подозреваю, исторгнута из Майнфрейма некоторое время тому назад, как одна из чад Паса, взбунтовавшихся против отца…

– В таком случае пустяки это всё, – заметила Джали.

– Согласен, но вот что странно. Такое чувство, будто в сём кроется нечто важное, хотя, казалось бы, откуда ему взяться? Пусть даже Сцилла не прекратила существование – уж здесь-то её наверняка нет, и власти у неё нет почти никакой. Однако сдаётся мне, всё это… то есть сие восклицание, что-то да значит, даже если сама Сцилла более не в чести, но отчего – для меня загадка.

* * *

Майтера с нами, на борту – страсть как напугана, но всё-таки на борту. Сидит у каюты, держится обеими руками за что придётся и большей частью безмолвствует. Мы, био, способны хотя бы льстить себя надеждами спастись, упав в море, и даже пережить крушение лодки. Майтера же неизбежно погибнет и прекрасно об этом знает. Надеясь отвлечь её хоть чем-нибудь, я спросил, каким образом она добралась до Скалы Мукор.

– В лодчонке, построенной собственными руками.

– Какое мужество!

– Так ведь внучка сидела сзади. Я тогда ещё не ослепла, однако она подсказывала, как и куда править.

– И ты совершенно не боялась?

Майтера Мрамор кивнула.

– Так ведь сейчас ничуть не страшнее.

– Гораздо страшнее, патера. Я… мы…

Тут нос подняло волной куда выше прочих, и майтера Мрамор в ужасе ахнула.

– Не волнуйся, майтера. Не о чем волноваться. Лодки гибнут в штормах, а это – всего-навсего добрый свежий ветер.

Писать, что её глаза исполнились страха, когда я так долго таскал один из них в кармане, а второй, незрячий, оставался тусклым… пожалуй, ничего глупей не придумаешь, однако так оно и случилось.

– А лететь на посадочной шлюпке ты не боялась, майтера? Путешествия от круговорота к круговороту крайне опасны. Столько народу погибло в пути…

Майтера Мрамор кивнула снова.

– Когда-то ты говорила нам, что смерти бояться не стоит, ибо нас ждут к себе сами боги, – напомнил я, чтоб хоть немного её ободрить.

– То есть когда ты приходил к нам на урок богословия, патера? Да, наверное, говорила. Наверняка говорила. Причём множество, множество раз.

– Разве сейчас это не столь же верно?

– Когда мы отправились на наш остров…

– Да?

Задумавшись о чём-то помимо страхов, майтера слегка успокоилась.

– Нам долгое, долгое время пришлось плыть по морю. Поначалу я даже не видела острова со своего места в лодке. Однако прежде мы дождались тихой, очень-очень тихой погоды… а сколько же плыли? Забыла.

Сделав паузу, она принялась отыскивать в памяти подробности плавания.

– Пятнадцать. Пятнадцать дней, а было это в разгаре лета. И вот как-то утром на воде появились крохотные, совсем крохотные холмики…

– Да, понимаю.

– Тогда я подобрала подол, заткнула юбки за пояс… сам, думаю, знаешь.

Отпустив планширь, она пощупала новое платье.

– Как же приятно снова надеть облачение! Вадсиг говорит, ты заказал его специально для меня…

– Вот только насчёт размера пришлось голову поломать.

– Чуточку великовато, однако так даже лучше. В крайнем случае, надену под него ещё что-нибудь или сберегу до зимы. Конечно, носить облачение мне теперь не положено, но всё равно приятно.

– На самом деле это не облачение, а просто платье того же покроя, – пояснил я. – Чёрное, с широкими рукавами и так далее.

– Да, верно.

Пальцы майтеры вновь стиснули планширь.

– Может, оставить тебя в покое?

Майтера Мрамор истово замотала головой.

– Шёлк… остаться! – добавил Орев, очевидно, опасаясь, что я могу её не понять.

– Во всяком случае, это не бумазея, патера. Бумазея – так сказать, смесь шерсти с шёлком. Здесь же у нас просто саржа из гребенной шерсти.

– Чего-либо более похожего у них не нашлось.

Её узкая, твёрдая ладонь нащупала мою руку.

– Ты не против?

С виду её руки ничем не отличались от обычных, старушечьих, однако я предостерёг её:

– Только не жми.

– Вот отыщу мужа, точно так же возьму его за руку. И сожму. И, думаю, не отпущу самое меньшее день и ночь. А после мы сделаем дочь настоящей женщиной. Завершённой во всём. И начнём сооружать ещё одну. Как ты думаешь, я вправду туда доберусь? Сумею добраться?

– Нисколько не сомневаюсь.

– Так вот, патера, пока я гребла к острову…

– Да?

– Я ничуть не боялась. Внучка подсказывала, куда править. А когда мы спускали лодку на воду, я даже грести – и то не умела. Сколько она со мной мучилась… сколько терпения проявила…

– Да, – кивнул я, – она на свой лад добра.

– От этого-то… от этого-то мне и плавание далось легко, патера. Я всё твердила себе: за ней присмотр нужен, она ещё совсем дитя…

– Хотя она давно вышла из детского возраста. Да, понимаю.

– Бедная девочка, – пробормотал Орев. – Бедная девочка.

– Потому я жизнью и не дорожила нисколько. И гибели не боялась. Однако теперь у меня есть дочь, и я должна жить. Жить ради неё.

* * *

Странный сон ночью снился. Будто я вновь оказался в той самой камере, в Круговороте Красного Солнца, а на кровати моей сидит тот самый ученик палачей. Поговорили мы с ним о чём-то, а после я поднялся, подошёл к двери, а там, за решёткой крохотного оконца, виднеется спокойное, гладкое море. На зеркальной поверхности морских вод стоит сотня женщин, и все как одна в длинных чёрных одеждах, а мальчишка за спиной говорит: «И Абайя, и все они живут в море»…

Проснувшись не столько испуганным, сколько в недоумении, я поднялся на палубу. Вчерашний ветер, с такой быстротой унёсший нас в такую даль, ослаб едва не до полного штиля. Море сделалось столь же гладким, как в моём сне, только, конечно, без женщин в чёрном. Быть может, эти одинаковые женщины являли собою потомство майтеры, а их одеяния – подобие её чёрного платья? Маловероятно, но лучших догадок в голову не приходит.

Перед тем как вернуться в койку, побеседовал малость с Оревом.

– Птичка – идти. Идти девочка. Сказать: прийти…

И так далее и так далее, всё в том же духе.

Я ответил: пускай, дескать, летит, если хочет, и Орев взмыл в небо.

– Куда это он, патера? – полюбопытствовала майтера Мрамор с той стороны каюты.

Я направился к ней.

– Кажется, ты обещала поспать.

– Я обещала постараться уснуть. А уснуть нам не так-то легко, – пояснила она, не дождавшись ответа. – Порой на это уходит не один день.

– До сих пор страшно?

– Уже не очень. Патера…

– Да? В чём дело?

– Как по-твоему, могла бы я, уснув, а после проснувшись, снова стать прислугой при сибиллах? Там, на Солнечной?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот и мне так же думается. Однако я всё стараюсь вспомнить последний раз… когда в последний раз засыпала? Известно ли тебе, что мы, уснув, не просыпаемся, пока нас что-либо не разбудит? Посему я спала, пока майтера Початок не заглянула ко мне. Вскочила я, принялась завтрак готовить, глядь – а время-то уже к полудню… С тех самых пор я больше и не засыпала.

* * *

Дома! Наконец-то дома! Копыто едва не раздавил мне руку, а по спине хлопнул так, словно мы вовсе не встречались с ним в Дорпе. Крапива расцеловала Вадсиг, отчего моё сердце затрепетало, исполнившись радости, а после с поцелуями обняла меня, и это, конечно же, порадовало меня сильней всего прочего. Наш домик за время моей отлучки нисколько не изменился, и мельница снова на ходу: с выделкой бумаги Копыто справляется превосходно.

Орев парит над морем с криками «Шёлк тут! Шёлк тут!», словно извещая об этом небесных собратьев, хотя все они – белые морские птицы Синего, зубастые, с вильчатыми перьями, о четырёх крыльях и о двух парах лап. Если уж начистоту, по-моему, мы не испытывали бы большей радости, даже если бы здесь, с нами, действительно оказался сам Шёлк.

А вот и ты, дорогая моя Крапива, вышла из дому, посидеть со мной. Правду сказать, я с самого начала писал эту повесть для тебя, и потому должен описать сей факт наряду с остальными, включая всё, что запомнил из нашего разговора. Короткое Солнце клонилось к закату, окрашивая небосвод всеми оттенками алого с золотом, а ты вынесла из дому два одеяла. Одно мы расстелили на песке, хотя там, где я устроился писать, было довольно сухо, ты села рядом, а вторым одеялом мы укутали плечи. Ты спросила, счастлив ли я.

– Совершенно, – подтвердил я. – В странствиях – даже на Западном полюсе, со Свином – думал, что, вернувшись домой без Шёлка, места от горя себе не найду… Как же я ошибался!

Тут я подумал, что сейчас ты спросишь, кто такой Свин, и приготовился рассказать о нём всё, но ты завела речь совсем о другом.

– Скажи-ка, что сделал бы Шёлк, вернувшись сюда с тобой?

– Вне всяких сомнений, улыбнулся бы и благословил нас с детьми, – ответил я, а после наговорил ещё множество всякой всячины (по большей части, сущей чепухи) в том же духе.

Однако самую важную (на мой взгляд) мысль высказал Орев, вновь и вновь каркавший «Шёлк тут! Тут Шёлк!», пока я не велел ему помолчать. Разумеется, он ошибался, хотя уж лучше бы оказался прав. Да, Шёлк остался в прошлом, в Круговороте, но тем не менее я сердцем чувствую: он здесь, рядом.

Все, включая меня, улеглись спать. Вернее сказать, все, кроме Орева: Орева мне пришлось отослать прочь.

Пробудился я, проспав рядом с тобой два-три часа. Сон сморил даже Джали. Знаю, спустя день-другой ей придётся отправиться на охоту. Сильнее всего я опасался разбудить тебя – прежде всего тебя, но здесь, на мельнице, уж точно никого не потревожу. Зажёг нашу старенькую лампу и пишу, пишу себе за столиком, где раньше держал счётные книги.

Около часа в одиночестве бродил вдоль берега, вслушиваясь в её пение.

Несколько выше я написал, что Шёлк для нас в прошлом. Да, Крапива, так оно и есть. Однако, когда я сам бродил по круговороту, оставленному нами в прошлом, рядом со мной некоторое время шёл мастер Меченос.

Разумеется, ныне его нет в живых. Он ведь отправился сражаться с тривигантцами и, скорее всего, погиб, а если нет, двадцать два года, миновавшие с тех пор, погубили его наверняка: в те времена, когда я по просьбе Шёлка вёл его во Дворец Кальда и расспрашивал о фехтовальном искусстве, он уже был изрядно стар… однако же приходил ко мне там и сейчас здесь, в нашей с тобою памяти. Что сделал бы Шёлк? А что он мог бы сделать? Не просто для нас (говоря откровенно, о нас с тобой речь уже не идёт), но для всего Нового Вирона? Помнишь, как я говорил Перец, что у скверных людей не может быть хороших правителей?

Впрочем, ответ на твой вопрос очевиден: Шёлк прибег бы к молитве.

* * *

Джали мертва. Умерла на руках у Крапивы.

Умерла, а убил её я.

Пока я молился, ко мне пришла Крапива. Услышав негромкий лязг задвижки и скрип отворяемой двери, я прекратил молитвы, поднялся с колен, и вижу: она… Долгое время мы говорили, вначале здесь, на мельнице, а после – сидя у озарённого светом Зелёного берега моря, стараясь отыскать среди звёзд в небе Круговорот. Множество всякой всячины, рассказанной нами друг другу, или хотя бы часть её, я, вероятно, опишу несколько позже.

Затем ты уснула. Я уложил тебя на песок и отправился в дом, за одеялами: укрою, дескать, Крапиву и посижу рядом, пока не проснётся. Майтера бодрствовала, и я, опустившись возле неё на колени, пошептался с ней, наверное, минуты две.

Выйдя за порог с одеялами, я вначале подумал, что ты куда-то исчезла. Так и подумал, честное слово. И не зная, что ещё предпринять, направился туда, где мы с тобою сидели. Тут укрывавшая тебя тень встрепенулась, и я сумел разглядеть её лицо.

– Крапива! – во всю глотку закричал я.

Разбуженная, ты пронзительно завизжала, а я… Нет, заткнутым за брючной пояс азотом я не воспользовался. Принялся молотить Джали кулаками, а сбив её с ног, подобно Чистику, пустил в ход тяжёлые сапоги. Возможно, когда-нибудь мне и удастся простить себе это всё.

Описывать подробности выше моих сил. Все спавшие в избушке высыпали наружу – первым Малыш, за ним Шкура с пулевым ружьём наготове… одним словом, суматоха поднялась страшная, а я, ещё не знавший, что Джали умирает, сказал лишь, что у неё судороги, унёс её в дом, а остальных выставил за порог.

Всех выставил, кроме майтеры, рассудив, что из неё выйдет превосходная сиделка, но ты вскоре вернулась с ящичком бинтов и мазей, хранящимся у нас на мельнице. Джали, уложенная мною на нашу кровать, корчилась, извивалась так, что с первого взгляда становилось ясно: в её теле нет ни единой косточки. За всё это время она ни разу не вскрикнула, не застонала, и заговорила лишь после того, как ты взяла её на руки. Заговорила и объяснила, что намеревалась покончить с тобой, а я обошёлся с ней вполне справедливо.

– Он больше не будет, – пообещала ей ты.

Я принёс к кровати свечу. Казалось, лицо прекрасной девушки вылеплено из воска и тает, размягчается от жара пламени, однако пламенем тем была приближавшаяся смерть.

– Я так долго хотела его… ты рассказал ей о Крайте, раджан?

Я отрицательно покачал головой.

– Он рассказывал о мальчишке, которого усыновил вскоре после того, как они с Жилой уплыли, – вмешалась в разговор ты, – но этот мальчишка погиб на Зелёном.

– Крайт был одним из нас.

Ты удивлённо подняла брови.

– Она – ингума, – пояснил я.

Дышала Джали с немалым трудом, и спустя минуту-другую майтера шепнула нам:

– По-моему, она больше не заговорит.

Тут ты, по-прежнему обнимая Джали, в изумлении уставилась на меня.

– То есть ты привёз к нам ингуму? Да как ты мог!..

Взглянуть тебе в глаза оказалось задачей нелёгкой, однако я не отвёл взгляда в сторону.

– Я думал, она не причинит никому вреда. Мы с Крайтом…

В одной из прочих книг я уже пробовал объяснить холодными, чёрными словами, насколько мы с Крайтом ненавидели друг друга, но на сей раз не смог.

– Крайт был моим сыном. И сыном Жилы. И ты… ты ведь обо всём догадался, не так ли, раджан?

Казалось, с нами заговорил покоящийся в гробу труп.

– Ты, дочь моя, знала обо всём этом чересчур много, – кивнув, подтвердил я. – И изо всех сил старалась выяснить ещё больше.

– По-твоему, нам нет никакого дела…

– До собственных детей?

Я хотел было возразить, но сразу же осознал, что всегда именно так и думал.

– Однако мы вовсе не равнодушны к ним… поскольку вы неравнодушны к своим.

На этом Джали умолкла, и я нисколько не сомневался, что больше она уже не заговорит. Лицо её под розовым кремом, румянами и пудрой побледнело, как мел.

– О чём это она? – спросила ты.

– Чтоб затеряться среди нас, им приходится подражать нам во всём, даже в проявлениях чувств. Большую часть их потомства вскоре после рождения пожирают рыбы…

– Рани? – прохрипела Джали. – Рани?

– По-моему, она имеет в виду тебя, – пояснила тебе майтера.

– Она едва не погубила меня. Не желаю я с ней разговаривать, – ответила ты, но Джали из объятий не выпустила.

На губах Джали мелькнуло нечто вроде улыбки.

– В Гаоне у него было столько рани… где ж тут одной всех прикончить… наклонись ниже.

Ты, словно бы поневоле, склонилась к ней.

– Без крови у наших детей нет разума…

– Молчи! – вскричал я.

– Ближе, рани… это страшная тайна…

– Ты же весь собственный род предаёшь, – напомнил я.

– Ненавижу я собственный род… пожалуйста, слушай, рани…

– Да-да, – прошептала ты, – я тебя слышу.

Майтера коснулась моей руки. Смысл её жеста я понял сразу [и я тоже], однако отсылать её прочь не стал.

– Их разум… берётся из вашей крови. Их разум – ваш разум. Вот я давным-давно… выпила крови вашего малыша-сына. А Крайт был моим сыном… единственным выжившим с разумом, взятым у вашего…

Тут она поперхнулась, захрипела, и продолжение я расслышал с немалым трудом, хотя склонился к ней столь же близко, как ты:

– Без вас мы попросту звери… неразумные звери, умеющие летать да пьющие кровь по ночам…

С этим она и умерла, и тебя, Крапива, тоже ждёт гибель, если ингуми прознают, что ты услышала от неё. Мало этого, ты можешь погибнуть, даже если им станет известно о моём возвращении: они ведь наверняка решат, что я рассказал тебе всё.

Не стоило мне возвращаться. Не стоило.

[На этом повесть, собственноручно написанная им для нашей матери, завершается.]