Должен заметить, во время зимы шатёр – пристанище далеко не из самых удобных. Случалось мне жить и в пещере, и в разных прочих местах, и все они много лучше, однако сейчас мы живём в шатре, причём по моему настоянию. «Мы» – то есть Джали, Орев и я собственной персоной.

Вчера утром мы, до этого целый день проболтавшись в виду поселения из-за встречных ветров, наконец-то вошли в нововиронский порт. Покидая лодку, мы радовались сверх всякой меры… впрочем, нашу радость ты, надо думать, представляешь себе вполне. По-моему, сойти на берег был рад даже Вейзер.

Здесь я должен прервать ещё не начатое повествование, дабы отметить, что он предлагал высадить нас на Ящерице – невзирая ни на скверную погоду, донимавшую нас в те дни, ни на ненадёжность якорной стоянки в бухте Хвоста. Пришлось объяснять, что мне, конечно же, очень хочется поскорее попасть домой, однако долг не пускает. Что прежде я должен отчитаться перед жителями Нового Вирона, доверившими мне важное дело, не говоря уж о множестве прочих насущных забот. Признаюсь, стоять на палубе, глядя сквозь проливной дождь и облака брызг за бортом в сторону крохотного золотистого прямоугольника, оконца нашего дома, оказалось мукой под стать любой из пыток, уготованных заточённым в Башне Матачинов. Очевидно, в тот вечер ты, Крапива, допоздна засиделась за чтением, за письмом, а может, и за шитьём, гадая, что сталось с нами. Как мне хотелось увидеть тебя, хотя бы мельком, хоть издали! С какой силой одолевало меня искушение послать к тебе Орева… однако ты, пережив тот же самый шторм дома, наверняка поймёшь: я просто не смог, постыдился подвергать его невеликую жизнь подобному риску.

Вновь отклоняюсь от темы, но тут уж ничего не попишешь. Орева я отправлю к тебе сразу же, как только он наберётся сил: море обошлось с ним неласково, но через день-другой он, надо думать, отдохнёт и окрепнет. Тем временем я надеюсь послать тебе ободряющую весточку через Соседей. Скорее всего, они и здесь, как в Дорпе, приглядывают за мной, а если так, попробую сговориться с ними насчёт доставки по адресу ещё одного сообщения.

Итак, плавание наше завершилось в Новом Вироне. Орев освоил новую фразу: «Лодка – нет!». Фраза эта выражает мои чувства не хуже, чем его собственные, причём куда лучше, чем удалось бы мне самому. По крайней мере, зимой я в море больше не выйду до самой смерти. Остальные – нетрудно догадаться – думают то же самое, особенно Джали, едва не погибшая от кровавой рвоты, после чего команда Вейзера сочла, что она смертельно больна. (Копыто, по-моему, обо всём знает, хотя я не рассказывал ему ничего. Шкура говорит, что тоже ничего ему не рассказывал, что рассказал обо всём одной только Вадсиг. Вадсиг я на сей счёт не расспрашивал, а значит, подозрениями Копыто с той же вероятностью мог проникнуться, поскольку подметил что-либо или услышал нечто подозрительное от самой же Джали.)

Постоялые дворы здесь небезопасны, и, попросив самых разных людей порекомендовать нам надёжные, приличные заведения, мы, будучи разочарованы оными, остановились на следующем: Копыто, Шкуру и Вадсиг – то есть всех, для кого там нашлись постели – поселили у моего брата Лытки с супругой, а я и Джали проживаем в шатре, купленном и разбитом на принадлежащем поселению песчаном поле возле самого моря. В конце концов, поселение отправило меня в путь, для поселения я трудился без всякой платы почти два года кряду, а значит, Новый Вирон обязан мне куда большим – так я и заявил присланным нас выселять. Надеюсь, вскоре меня вызовут для отчёта.

За время моей отлучки Кречет провозгласил себя кальдом, и, по всему судя, превращает этот высокий пост в дубинку. Как раз недавно я обсуждал сей вопрос с навестившим нас Копытом. Кречет – тиран (по крайней мере, Копыто рассказывал, что так его аттестует Лытка). Многие полагают, что тирания куда лучше анархии, преобладавшей прежде: об этом я тоже узнал от Копыта, а нет – без труда догадался бы сам. Остаётся только надеяться, что всё обойдётся благополучно, что спустя год-другой нововиронцы не убедятся в обратном.

* * *

Сделали всё, чтоб обустроить шатёр поуютнее. Мы со Шкурой окопали его кругом и нарубили кустов, а Джали весьма искусно обложила кустарником стенки, дабы парусина лучше сдерживала ветер. Вдобавок холода заметно идут на убыль, а это стоит всех кустов в окрестных лесах. Ещё у нас имеется небольшая медная печурка, прекрасно согревающая шатёр, и к тому же на ней довольно удобно готовить. В общем и целом, живётся нам на удивление удобно. Доложу об исполнении порученного, отдам кому следует кукурузу, а после куплю лодку – и прочь отсюда… хотя снова в море я после плавания с Вейзером сквозь шторма отнюдь не спешу.

Солнышко, лёгкий ветер… зима подходит к концу. О чём я и молюсь: поскорее бы! Её начало я встретил среди гаонцев, воюя с Набольшим В Хане, и даже не подозревал, что к началу весны окажусь почти дома. Как же добр ко мне Иносущий! Уверен, он читает всё, что я ни напишу, немедля, ещё до того, как начертанные слова благодарности успеют просохнуть.

Опять приходил Копыто. Оба мы согласились, что, пусть я и должен на время задержаться здесь, ему оставаться в Новом Вироне совсем ни к чему. Вскоре он начнёт подыскивать лодку, чтоб переправиться на Ящерицу, а я, снабдив его деньгами для найма лодки, отдал ему эту повесть, вплоть до того места, где сказано о разбойниках. Услышав о ней, Копыто безо всяких намёков с моей стороны попросил позволения её почитать. Я ответил: конечно, пожалуйста, только попросил не показывать рукопись тебе, пока мне не выпадет случай поговорить с тобой лично. Копыто обещал спрятать её до тех пор подальше, а я попросил его непременно сберечь рукопись, объяснив, насколько она мне дорога. В ответ Копыто заверил меня, что будет беречь её как зеницу ока. Замечательный он мальчуган – ну, разве что сверх меры серьёзен. Хотел сказать ещё что-то, однако, расплакавшись, не сумел. На том мы обнялись и распрощались.

Ещё он рассказал кое-что о собственных приключениях, предшествовавших нашей встрече в Дорпе. Увижусь с ним снова – непременно попрошу рассказать побольше и всё запишу, и похождения Шкуры в Гаоне опишу тоже. Опишу обязательно.

Когда тот ученик навестил меня в камере, я заговорил с ним о писательстве и сочинении книг. Тогда он принёс перо, чернила и бумагу, какая в ходу у жителей Круговорота Красного Солнца, и начертал для меня пару фраз: «Ты – единственный клиент, который мог бы уйти из наших темниц, однако решил остаться. Должно быть, тебе довелось побывать во множестве страшных мест, если это тебя не пугает». (По-моему, я цитирую его без ошибок, если не брать в расчёт правописания: он ведь писал, как пишут в их городе, а тамошней грамоты я сколь-либо точно не помню – могу лишь сказать, что она во многих отношениях не похожа на нашу.)

– Мне доводилось бывать в местах гораздо опаснее этого, но места страшнее я до сих пор не видал, – возразил я.

– Но в Нессе ты наверняка был: рассказывал же, как долго шёл берегом Гьёлля.

– Да, только в прошлый визит. На сей раз мы перенеслись из нашего круговорота прямо к вам, на Разбитый Двор.

Ученик невольно вытаращил глаза.

– Вы… вы так можете?

– Прибыть прямиком на Разбитый Двор? Ясное дело, можем: ведь прибыли же.

Ученик недоверчиво покачал головой. Лицо его не из тех, что считаются привлекательными, а улыбка, мелькнувшая раз-другой в его зорких, пронизывающих насквозь глазах, по-моему, на моей памяти не добиралась до губ ни разу.

– А книгу ты при желании мог бы написать сам. Пока мы с Крапивой работали над той, которую ныне называют «Книгой Длинного Солнца», у нас имелось великое множество дел, но каждый вечер, как только близнецы уснут, кто-либо из нас садился писать нашу книгу, а порой мы оба работали сообща.

Ученик поднял перо и задумался, будто собираясь что-то сказать.

– На самом деле тут требуется только одно – настроиться и рассказывать, как рассказал бы обо всём другу. Уверен, друзья у тебя есть.

– Дротт, Рох и Эата, – кивнув, подтвердил ученик. – Дротт чуточку старше меня, Рох тоже, а Эата немного младше.

– Однако вы дружите меж собой, все четверо?

Ученик снова кивнул.

– Тогда представь себе, будто разговариваешь с Дроттом и Рохом: перед Эатой ты, пожалуй, мог бы прихвастнуть. Рассказывай как можно лучше, занятнее, но без бахвальства.

– Ясно, – ответил он, однако тревога его не унялась.

– Обыкновенно, если речь не шла о событиях, известных Крапиве лучше, чем мне, я начинал писать первым.

– Как будто вы разговариваете?

– Именно. А Крапива, когда у неё находилось время, читала написанное мною, исправляла ошибки – благо в грамматике и правописании она разбирается много лучше, и кое-где добавляла пару-другую строк от себя. После этого за перо вновь брался я, включая добавленное ею в наш общий текст, и, может статься, дополняя его несколькими собственными мыслями. Затем Крапива переписывала всё начисто, и тогда глава считалась законченной.

– А вот погляди! – Его перо ткнуло в заглавную «Т». – Написал бы её мастер Палемон, красота вышла бы – залюбуешься!

– Оставь красоту словам. Если твои буквы разборчивы, красоты в них вполне довольно.

– Но ведь твоя жена переписывала всё, что написал ты.

– Действительно, переписывала, но это занятие было последним в череде прочих. Время от времени нам приходилось воображать события, действия, разговоры, о которых мы только слышали, и ей сие удавалось куда лучше, чем мне. А в сотне случаев она превосходно освежала мои собственные воспоминания о важных моментах. Да, почерк у неё гораздо разборчивее, аккуратнее моего, но это значило гораздо меньше.

– А я ничего не забываю. Ни одной мелочи. И не могу понять, как это возможно вообще.

– В таком случае ты просто счастливчик, – заметил я. – Вот возьмёшься собственную книгу писать, сам увидишь, какое это достоинство.

Ученик покачал головой.

– Не возьмусь, пока не обзаведусь писцом, чтоб писанина моя выглядела пристойно.

– А обзаведёшься ли?

Глядя лишь на его отрепья, в это как-то не верилось, однако стоило, подняв взгляд, приглядеться к его серьёзному, осунувшемуся лицу, я без труда поверил: этот обзаведётся.

– Да. Когда стану мастером. За мастера Гюрло чаще всего пишет мастер Палемон, а вот мастер Мальрубий обычно вызывает к себе писца, помогать с бумагами, дважды в неделю. Уж если мы велим, писцам, хочешь не хочешь, приходится слушаться. Боятся они нас.

– И это вполне понятно.

С этим я в последний раз оглядел тесную камеру и, понимая, что вскоре покину её, слегка затосковал о ней: ведь лучшего приюта для отдыха и молитвы ещё поди поищи!

– Но ты ж не боишься.

– Откуда тебе это знать? Быть может, мысленно я цепенею от ужаса.

Ученик упрямо, скептически, совсем как Жила, покачал головой.

– Уж я-то клиентов повидал всяких. Ты не боишься вообще.

– Верно, поскольку в действительности меня здесь нет.

– А тот, судья, перепуган до смерти.

– Видишь ли, он об этом не знает, – объяснил я, старательно сдерживая улыбку. – А если уже знает, возможно, боится, как бы мы с дочерью не оставили его здесь. Мы ведь можем.

– А она – ведьма, да?

Сколько мне помнится, на это я не ответил ни слова.

– Послушай-ка: что, если мы заглянем к нему в гости? Ты только покажи, где вы его содержите.

Ученик, подперев подбородок ладонью, на минуту-другую задумался.

– Выпускать тебя мне нельзя…

– А я и не прошу выпускать меня. Сам выйду.

– Если тебя заметит один из подмастерьев, плохо наше дело, – по-прежнему в раздумьях, предупредил он. – Хотя в этом чёрном балахоне за одного из наших может принять… только бы лица не разглядел.

– Наверное, мне не помешал бы капюшон, так?

Сотворив себе капюшон как у подмастерьев, которых мне довелось увидеть, я прибавил к нему знаки отличия, которыми щеголял мастер Гюрло, под стать моим сединам и бороде.

– Сойдёт, как по-твоему?

– Чернее, – посоветовал ученик (определённо, юноша недюжинной храбрости). – Наши ещё чернее. Как сажа.

Сосредоточившись на цвете, я постарался, как мог.

– Может, я и меч для тебя раздобыть сумею… хочешь, попробую?

Вместо ответа я сотворил себе такой же меч, какие видел в руках местных подмастерьев, с длинной, под две ладони, рукоятью и длинным прямым клинком.

– Ого! Настоящий? А подержать можно?

– Нет, не настоящий, а подержать – подержи, – ответил я и вручил ему меч.

Ученик взял меч в руки с явным удовольствием.

– Тяжёлый какой…

– Меч моего старого друга, Свина, насколько я его помню. Не мог бы ты понести его за мной? Я, боюсь, уже не так молод…

– У нас так не принято.

Камеру я покинул первым, прямо сквозь дверь, а ученик последовал за мной через дверной проём.

* * *

С утра, полный решимости отчитаться о выполнении порученного, отправился в поселение, часов до трёх проторчал в приёмной у Кречета и вернулся сюда ни с чем. Завтра вначале загляну к Мозгу – точнее, в принадлежавший ему некогда дом. В смерти его я нисколько не сомневаюсь: Копыто в таких делах обманывать не станет. Однако, пока я сидел, ждал да раздумывал, не зная, чем бы ещё заняться, мне пришло в голову, что Мозг вполне мог оставить для меня весточку. Так ли оно или нет, проверить догадку, разумеется, стоит. В конце концов, напраснее сегодняшней подобная трата времени не окажется, это уж точно. Хотя…

Когда Пролокутор упросил меня свершить жертвоприношение в Великом Мантейоне, я тоже счёл это всего-навсего пустяковой тратой времени, но теперь ясно вижу: она-то и склонила чашу весов на сторону неудачи. Отказав в его просьбах, я мог бы отыскать Шёлка: он ведь, как выяснилось, остановился в нашей гостинице, только узнал я о сём чересчур поздно. Увы, потраченного времени назад не вернуть… а время, потраченное без цели, без дела, без радости, определённо, потрачено зря.

Играл с Оревом и чесал Малыша за ушами. Вот это – ни то ни другое – напрасной тратой времени уж точно не назовёшь: радость ведь налицо, причём общая. Кроме того, в унынии просидевший полдня, таращась в стену, я, думается, заслуживаю какого-никакого развлечения. Как выяснилось, молиться в присутствии посторонних, если те не молятся тоже, я не могу…

Хотя нет, ничего подобного не выяснилось: я же просто не пробовал. Вернусь туда назавтра и, если Кречету, отправившему меня в путь вместе с Мозгом и прочими, опять вздумается долгое время мурыжить меня в приёмной, буду молиться. Возможно, моему примеру последуют и остальные… обнадёживающая, кстати, мысль! Скорей бы опробовать её в деле.

В конце концов, Шёлк ведь молился на борту той, принадлежавшей Аюнтамьенто, лодки на глазах доктора Журавля! Если он смог, значит, смогу и я.

Вернулась Джали – бодрая, горящая желанием поговорить. Наша холодная, сырая, пасмурная погода устраивает её вполне.

– Куда лучше снега, раджан! Куда как лучше! Да, нужно двигаться, чтоб не сморило, но я уже столько времени проспала, что, кажется, до конца дней больше не засну. А проголодалась как! Чудесно, просто чудесно!

Я взял с неё обещание не трогать детишек.

– А бедняки? О бедняках ты на сей раз позабыл?

– Как пожелаешь. И бедняков. И вообще кого-либо из тех, кому не хватает пищи. На это ты согласишься, не так ли?

Джали улыбнулась, на миг обнажив клыки.

– Саму себя я не укушу, не волнуйся! А ничего, если я вернусь обратно и укушу Набольшего В Хане?

– По-моему, его давно нет в живых.

– Значит, там нового завести успели. Ну а если без шуток, мне бы девушку – молодую, красивую собой, вроде меня. Губить её я не стану.

– И вновь возвращаться к ней также.

– Всего разок, даю слово!

Поднявшись, она, в белых мехах сама – живое воплощение юной красавицы, направилась к выходу.

– Как думаешь, не стать ли мне лучше брюнеткой?

– Возможно, но… – Запнувшись, я оглядел её с головы до ног. – Нет, лучше и быть не может. Что ни измысли, перемен к лучшему не добьёшься.

– Может, груди побольше сделать? – спросила она, качнув (Вадсиг сказала бы «завиляв») бёдрами. – Или талию тоньше? Я же твоим искренним, честным мнением интересуюсь!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! – высказался Орев.

– Что ж, я лично ни того ни другого пробовать не советую: чего доброго, пополам переломишься.

Джали звонко расхохоталась. Смех её мелодичен, очень приятен на слух, но в тот миг мне почудилось, будто, стоило ей рассмеяться, в шатре сделалось самую малость темнее.

– Хотелось бы мне заняться любовной игрой с одним из вас… вернее, с одной из ваших девушек, а после и насытиться. Забавно бы вышло, не так ли?

Сказано это было с тем, чтоб подразнить меня, однако на её удочку я не попался.

– Джали, мне давненько хотелось поговорить с тобой кое о чём серьёзном. Возможно, сейчас самое время.

– Хочешь, чтоб я ушла? Понимаю. Понимаю и не в обиде.

Приподняв юбку, она закружилась в танце и двинулась к выходу из шатра.

– Нет, – ответил я. – Вовсе нет.

– Вот и прекрасно: долго резвиться таким образом мне не под силу.

С этим она подняла юбку выше прежнего, выставив напоказ ноги.

– Красивы, не так ли?

– Даже очень.

– Однако ж не крепки. Не крепки, и крепче мне их не сделать. Надо бы подыскать ещё какую-нибудь скотинку под седло.

– Могла бы ехать сюда из Дорпа на том самом белом муле. Правда, ехала бы, ясное дело, гораздо дольше.

Джали пожала плечами.

– И, может, вовсе бы живой к вам не добралась, либо добралась бы, но… сам понимаешь.

– По воздуху.

– Не надо об этом вслух. Неблагоразумно. Как бы там ни было, в живых я, возможно, осталась бы, но ценой мула, да ещё разлучилась бы с тобой. А я разлучаться с тобой не хочу.

– Любой другой человек, либо…

– Вряд ли. Ладно, я собираюсь в поселение. Поищу себе нового мула или другую скотину куплю, только бы лодка попутная подвернулась.

Я пожелал ей удачи.

– У Меррин с живностью тоже не ладилось, – заметила Джали, выходя из шатра.

Некоторое время безуспешно гадал, о ком это она вспомнила. Первым делом, естественно, подумал, что Меррин – ещё одна ингума, знакомая нам по Гаону, но тогда какой смысл в замечании насчёт её трудностей с живностью? С живностью все ингуми, мягко говоря, не в ладах.

Войдя в камеру Джали, мы с учеником палачей застали у неё девицу крайне нездорового вида, столь бледную, измождённую, что поначалу я испугался, не питается ли ею Джали, но тут же вспомнил: здесь, в Круговороте Красного Солнца, Джали может питаться (и не может питаться), в точности как я сам, поскольку различия наших систем пищеварения, за полным отсутствием оных, так сказать, стёрлись.

– Это мой отец, – объяснила девице Джали, – а вот парень мне незнаком.

Девица заулыбалась, и при виде её улыбки я твёрдо решил не доверять ей ни в одной мелочи.

– А он – мой брат, – сообщила она. – Все мы здесь братья и сёстры – мы, ведьмы, и палачи.

Голос её оказался визглив, неприятно пронзителен.

– Это я её сюда привёл. Она же – ведьма, – пояснил ученик, кивком указав на Джали, – вот я и подумал: не сможет ли одна из наших ведьм помочь ей?

Здесь хочется написать, что юная ведьма вновь улыбнулась, однако улыбка её была той же самой, оставшейся на губах, точно позабытая.

– У неё нет сил.

– Ты же её не знаешь, – усомнился ученик.

– Я в ней никаких сил не чувствую, да и сама она говорит, что у неё их нет, – ответила ведьма, поднимаясь на ноги, словно старуха, с годами утратившая гибкость.

– Вот именно, нет, – подтвердила Джали. – Я – совершенно обычная девушка человеческой крови.

Радость в её голосе согревала сердце.

– Пойду я. Пора, – объявила ведьма.

Ученик отпер дверь, следом за ведьмой переступил порог и запер нас снаружи. Сквозь зарешечённое оконце под самой притолокой я сумел расслышать, как он говорит, что хотел бы показать нам своего пса. Возможно, ведьма что-то ответила, но её слов я уже не услышал.

– С удовольствием поглядела бы. Люблю собак, – призналась Джали, шагнув в коридор сквозь дверь.

Последовав за ней, я успел разглядеть и разинутый в изумлении рот, и растерянность в огромных карих глазах ведьмы.

(Не забыть бы спросить Джали насчёт той самой тайны. Я раскрыть её Крапиве не могу, как бы мне ни хотелось, чтоб Крапива обо всём узнала и всё поняла, а вот Джали могла бы. Жаль, мне не пришло в голову задержать её и завести о сём разговор, пока она в добром расположении духа.)

* * *

У нас есть лодка! Сам Иносущий, видя, что нам она требуется, позаботился, чтобы мы получили её задаром и без особых хлопот… однако я снова опережаю события. Сегодня утром я отыскал дом, принадлежавший Мозгу. Дом, разумеется, продали, но новый владелец весьма любезно направил меня к доброй женщине по имени Перец, распоряжающейся имуществом Мозга.

– Вот его письмо, – сказала Перец, предъявив мне исписанный лист бумаги.

Воспроизвести его здесь я не смогу, поскольку в точности написанного не запомнил. Довольно будет упомянуть, что Мозг называл её «моей дорогой», адресовал ей множество прочих слов нежности, просил раздать названным лицам перечисленные подарки, а остальное передавал в её собственность.

– Мы с ним дружили многие годы, а после смерти его жены рядом не оказалось никого, кроме меня. Если б не я, он ни за что бы так не поступил, – вздохнула она. – До сих пор был бы с нами…

На фоне крупного, округлого лица её глаза казались синими, будто фарфоровые блюдца, и в этот миг, утратив сколь-либо осмысленное выражение, словно бы вправду превратились в пару фарфоровых кругляшей.

Я попросил объяснить, что произошло, однако пускаться в объяснения Перец не пожелала.

– Тут ничего уже не исправишь. А ты ему другом был?

– Он возглавлял группу из пяти человек, отправившую меня за патерой Шёлком, и после этого действительно стал мне другом.

– За Шёлком? Который был кальдом, когда мы отбыли?

– Да, именно.

– И ты привёз его?

Я отрицательно покачал головой.

– Старался, но ничего не вышло. Пойми, будь добра: я пришёл не за наградой. Поскольку награды не заслужил. Однако у меня с собой весьма необходимые всем нам семена кукурузы, и мне хотелось бы передать их в чьи-либо надёжные, умелые руки. Я полагал, что, вернувшись, отправлюсь с отчётом к Мозгу, а узнав о его кончине, пробовал пробиться к Кречету. Увидеться с Кречетом мне пока не удалось, вот я и подумал: быть может, Мозг оставил для меня какие-нибудь указания, какую-то весточку?

– Деньги тебе нужны? Кое-что дать могу.

Грузно опершись на толстую, увесистую чёрную трость, она поднялась и направилась к шкафчику.

– Нет. Денег на собственные да и семейные нужды у меня более чем достаточно.

Поскольку хозяйка встала, пришлось подняться и мне, однако Перец махнула рукой: сиди, дескать, сиди.

– Как тебя, говоришь, звать?

– Бивнем.

– А-а, вон оно что.

– Живём мы на Ящерице… ради первого разговора Мозг с остальными прибыли к нам туда.

На это Перец не откликнулась ни словом. Ростом она высока, сложена довольно крепко, рот её невелик, лицо обрамляют длинные, пышные светлые волосы.

– Не стоило мне никуда отправляться. Теперь-то я это понял… а в то время счёл, будто таков мой долг.

– Что ты собирался с этого получить?

– Деньги? – Я покачал головой. – На деньги я не рассчитывал, хотя, наверное, взял бы, если бы предложили. Однако ты права: кое-чего мне вправду хотелось. Хотелось снова увидеть Шёлка… ещё раз поговорить с ним…

– Платок носовой дать?

Извлечённый ею из кармана платок – небольшой, отделанный кружевом – заставил меня с необычайной яркостью вспомнить огромные, мужские с виду носовые платки, которые обычно носила в рукавах облачения майтера Мрамор. Вновь покачав головой, я утёр глаза.

– Полагаю, это всё из-за ветра, а может быть, оттого, что чересчур много пишу. Писать мне в последнее время приходилось немало и чаще всего при свете ламп.

– Я пишу письма вот здесь, – сообщила Перец, указав на небольшой столик дамастного дерева. – Видишь, как свет из окна сюда падает?

Пришлось признать, что место для столика вправду выбрано великолепно.

– Только пишу-то их нечасто. Хочешь, приходи как-нибудь, пользуйся. Пиши.

Я поблагодарил её и снова спросил, не находила ли она в бумагах Мозга каких-либо упоминаний обо мне.

Взгляд Перец вновь затуманился.

– Бумаг от него осталась целая куча. Все просмотреть я ещё не успела, но погляжу. Погляжу. Может, ты завтра сможешь зайти?

– Да, с радостью.

– Перекусить со мной не желаешь?

– Нет, но за предложение спасибо.

– А я, пожалуй, перекушу, – решила хозяйка и встряхнула колокольчиком. – Если там для тебя что-то есть, мне ещё нужно удостовериться, что ты в самом деле Бивень.

Я, кивнув, заверил Перец, что вполне понимаю и одобряю её осторожность.

– Должно быть, на борт шлюпки ты совсем мелюзгой попал.

Я согласился: да, дескать, так оно и было, однако добавил, что сам в то время считал себя человеком вполне взрослым.

– Тебе, похоже, кажется, будто с тех пор прошла уйма времени. Мне – нет. Я, должно быть… э-э… парой лет старше. Да, и денег тебе с удовольствием дам. Но для начала должна досконально всё выяснить.

– Деньги мне, как я уже говорил, не нужны, а что до удостоверения личности, здесь живёт мой брат, Лытка. Уверен, он за меня поручится.

Перец велела с поклоном явившейся на звон колокольчика девчушке-рабыне подать чаю и прислать к нам «мальчишку», а как только рабыня ушла, отперла шкафчик и извлекла на свет пару карточек.

– Настоящие, как дома, на родине. Капитул тебе за каждую по четыре золотых даст.

Казалось, она ожидает, что я оспорю сие утверждение, и потому я ответил:

– То есть патера Ремора? Уверен, не даст: ведь карточки не мои.

Тут к нам вошёл мальчишка лет десяти, и Перец представила его мне как внука.

– Ступай-ка ты, Ласка, в лавку к человеку по имени Лытка. Вот этот господин объяснит тебе, как её отыскать. Попроси Лытку вот о какой любезности: пусть заглянет сейчас ко мне и опознает этого господина. Господин говорит, Лытка ему брат.

С тамошними улицами я знаком довольно поверхностно, однако изо всех сил постарался описать Ласке дорогу, и, наконец, мальчишка кивнул, как будто всё понял.

– А птица у тебя волшебная?

Я, рассмеявшись, принялся объяснять, что птица у меня ручная, но не волшебная. Признаться честно, сказать мальчугану, что волшебных птиц не бывает вовсе, мне не хватило духу.

– А где она?

– Орева я отправил к жене, дать знать, что наш сын, Копыто, уже возвращается к ней, а остальные – наш сын Шкура с наречённой, наша дочь и я сам – в скором времени будем дома.

Услышав о предстоящей свадьбе, Перец заулыбалась.

– Мозг после смерти супруги хотел жениться на мне, да я отказалась.

Я ответил, что весьма этим огорчён.

– А ты беги, Ласка, беги. Ступай, попроси господина Лытку прийти сюда, как тебе было сказано, а это всё не твоего ума дело. Понимаешь, патера, мы б ссорились что ни день, точно старый пёс со старой кошкой. Я об отказе не пожалела ни на миг.

– Ошибаешься, я не авгур. Да, понимаю, на мне ризы авгура, но я не авгур.

– И женат, говоришь.

– Да, и женат, хотя авгуры тоже, пусть изредка, женятся.

– К примеру, патера Шёлк. Слышала я о его женитьбе перед самым отбытием.

Тут к нам, пошатываясь под тяжестью подноса, нагруженного чаем, вином, чашками, блюдцами, бокалами и грудой крохотных сандвичей с пирожными (поистине, угощения хватило бы на целую палестру), вернулась девчушка-рабыня. Я, дабы доставить хозяйке удовольствие, присовокупил к чаю бокал вина и закусил его сандвичем, оказавшимся вправду великолепным.

За чаем разговор зашёл о Вироне. Услышав о запустении в Квартале Солнечной Улицы, хозяйка изрядно удивилась: она-то думала, что его давным-давно отстроили заново.

– Знаешь, патера, если б не это, я и не полетела бы никуда. Жильё у меня имелось прекрасное, целый верхний этаж в замечательном домике, аренда оплачена на полгода вперёд… только дом-то сгорел, вот мне и подумалось: он улетает, я потеряла всё, что имела, и, если не полечу с ним, его потеряю тоже. Потому сюда и отправилась.

Повертев в руках извлечённые из шкафчика карточки, она положила их на стол. Очевидно, карточки напомнили ей о Вироне и об утраченных комнатах.

– И отчего только люди так скверны?

– Оттого, что отбились от Иносущего.

Прежде я о сих материях в подобных выражениях не думал и ответил ей без рассуждений, но, едва закрыв рот, осознал, что сказал чистую правду.

– От кого? – не поняла Перец.

– От бога, – пояснил я, внезапно испугавшись, не слишком ли многое говорю, не перегибаю ли палку прежде времени.

Перец сунула в рот ещё сандвич.

– От бога? Всего-то навсего?

– От божества, Перец. По-твоему, это пустяк?

– А что? Богов-то вон куча какая, и порой мне кажется, что они нисколько не лучше нас.

– Верно, поскольку они также отбились от Иносущего. Да и богов-то в действительности вовсе не много – даже не два. В той мере, в какой они вообще боги – а мера эта чаще всего невелика, – каждый из них есть он.

– Ничего не понимаю, – воистину озадаченная, призналась Перец.

– Вот у тебя палка. Трость для ходьбы. Представь, что она умеет ходить сама и решила уйти от тебя.

Перец расхохоталась, и тут я понял, что привлекло к ней Мозга многие годы назад: смеялась она не делано, не напоказ, как обычно водится среди женщин, но словно девчонка или мужчина.

– Понимаешь, – продолжил я, подняв повыше посох, изготовленный для меня Куджино, – если Иносущему придёт на ум вырезать себе трость, трость у него выйдет столь чудесная, что и ходить сможет сама по себе. Однако решив уйти от хозяина и не вернувшись на его зов, она перестанет быть тростью. Станет всего-то навсего ходячей палкой. И кто-либо, поддерживающий огонь в костре, заметив бредущую мимо палку, вполне может переломить её надвое да бросить в угли.

Перец, жуя сандвич, смерила меня изучающим взглядом.

– Я сам множество раз отбивался, уходил от него, – добавил я, – но он всякий раз приходил ко мне снова… и, смею надеяться, не оставит меня в будущем.

– То есть ты хочешь сказать, моя палка – трость, только пока я хожу с нею? – переспросила Перец, в свою очередь приподняв над плечом массивную чёрную трость.

– Именно.

Стряхнув крошки с ладоней, Перец сгребла со стола карточки и бросила мне на колени.

– Это тебе.

– Я ведь уже говорил: они мне вовсе незачем.

– Как знать… может, ещё пригодятся.

С этими словами она поскребла пальцами правой руки левую ладонь, но смысл этого жеста остаётся для меня загадкой по сию пору.

– Не лучше ли хотя бы подождать, убедиться, что я – вправду тот, за кого себя выдаю?

– То есть Бивень, посланный Мозгом отыскать и привезти сюда Шёлка?

– Совершенно верно.

Перец покачала головой.

– Речь не о том, что оставлено Мозгом. Эти карточки – мои, и я дарю их тебе. Не говорил он, зачем ему Шёлк понадобился?

– Разумеется, говорил. У нас здесь – сплошь беспорядок, сплошь беззаконие. Мозг и ещё несколькие пробовали организовать правительство, но не смогли сговориться, кому быть кальдом, причём многим казалось, что, назначь они кого-либо, поселенцы их кальда не примут. Однако Шёлка приняли бы все до единого, и те пятеро, приезжавшие ко мне, тоже согласились ему подчиниться.

– Кальд нам уже ни к чему, – с горечью заметила Перец. – Кальдом у нас теперь Кречет.

– Ну, раз уж я не сумел привезти сюда Шёлка, это, наверное, к лучшему.

Перец, не ответив ни слова, смерила меня взглядом поверх бокала с вином.

– А ты считаешь, что Кречет погубил Мозга, не так ли?

– Я этого не говорила. И не скажу.

– Однако считаешь-то именно так… – Тут мне пришлось умолкнуть, лихорадочно подыскивая выражения если и не приемлемые, то хотя бы более-менее сносные. – А я этого наверняка не знаю. Поскольку вернулся сюда всего пару дней назад.

Перец кивнула.

– Тем не менее давай предположим, будто мне всё известно. Точно, вне всяких сомнений известно, что Мозг, сражавшийся о бок со мной в подземельях Вирона, а после сделавший всё, чтоб помочь мне с исполнением возложенного на меня поручения, злодейски убит, и убил его новый кальд.

С этими словами я переложил полученные от хозяйки карточки на поднос.

– Пусть даже точно зная всё это, мне пришлось бы дважды подумать, что станется с поселением, если лишить его власти и отдать под суд. Думаю, ты согласишься: перевернуть вверх ногами гору весьма и весьма нелегко… но вернуть её, перевёрнутую гору, в изначальное положение гораздо труднее.

Перец не проронила ни слова.

– А карточки я тебе возвращаю, – добавил я, не дождавшись ответа. – Оставлять их себе… понимаешь, неправильно это. Нечестно.

Тут к нам вернулся мальчуган по имени Ласка и доложил, что Лытка прийти не пожелал, но передал с ним записку. Перец, сломав печать, развернула записку и дважды прочла её. Я спросил, нельзя ли и мне прочесть, что он пишет: ведь речь как-никак обо мне.

Перец, отрицательно покачав головой, спрятала записку в шкафчик и заперла ящик на ключ.

– Там сказано, что ты – Бивень, тот, кем я тебя и считала. Однако есть там и кое-что личное, и мне не хотелось бы, чтоб это читал ещё кто-то, если только Лытка сам не позволит. Стало быть, ты надеялся, что Мозг оставил тебе письмо или ещё что-то этакое?

– Да. Написал он мне что-нибудь?

– Нет. А если и да, письма я пока не нашла. Однако оставить он тебе кое-что оставил. Лодку.

Должно быть, изумление отразилось на моём лице явственней некуда.

– Наверное, ему хотелось сделать тебе подарок. И, может быть, он подумал, что лодка мне ни к чему, а значит, я её просто продам. Я бы и продала, если б в списке не значилось, что её нужно сберечь для тебя: сама-то в них не разбираюсь нисколько.

После этого мы в сопровождении её внука и ещё одного мальчишки тех же лет неторопливо двинулись в гавань, взглянуть на лодку. День выдался солнечным, однако довольно холодным. Пересекающее корму лодки от борта до борта название, «Морская лилия», мучительно напоминает о Лилии, дочери Языка, злодейски убитой во время моей отлучки, а посему переименую я лодку в «Медузу». Представляет она собою иол (с такой оснасткой мне прежде управляться не случалось), с высокой мачтой впереди и ещё одной, много меньшей, ближе к корме.

– Как думаешь, один справишься? – спросила Перец. – От меня помощь невелика.

Изрядно удивлённый тем, что ей вообще захотелось выйти в море, я так и сказал.

– Я пару раз приходила взглянуть на неё. Мне же положено, – словно оправдываясь, пояснила Перец. – Мозг ведь просил за всем приглядеть.

– Да, разумеется.

Отвернувшись, Перец окинула взглядом иол, стукнула увесистой чёрной тростью о рассохшиеся доски причала.

– Вот когда я помоложе была…

Я указал в сторону Ласки с другом, успевших забраться на борт.

– Хотите её со мной в море вывести?

Новая лодка, по-моему, несколько шире моего старого шлюпа и, может, самую малость короче, но управляется ничуть не хуже, на гребни волн взлетает, как утка, а остальное неважно. Перец я посадил у руля, предупредив, что перекладывать румпель с борта на борт чересчур резко нельзя, а сам с помощью мальчишек занялся парусами, поставив большущий гафельный грот, крохотную треугольную бизань, собранную на бизань-гик (вероятнее всего, других парусов на бизань-мачте нет), и кливер. В наличии также четырёхугольный бом-кливер, который можно поднять на грот-стеньгу, и ещё две пока что неизученных кисы в парусной кладовой. Очевидно, парусов лодка способна нести немало, однако, пока я с ней не знаком, разумней всего соблюсти осторожность. Впрочем, под кливером, гротом и бизанью мы, к немалому восторгу мальчишек, и Перец, по-моему, тоже, помчались вперёд так, что вода за кормой закипела.

– Прибыв сюда, я клялся никогда больше не пускаться в плавание зимой по собственной воле, – признался я, – однако рискну объявить, что клятву не нарушаю: ведь на дворе сейчас, скорее, весна.

Перец кивнула. Щеки её разрумянились, из носу текло, мясистое, круглое лицо сияло.

– Уж это точно. Вон как морецветом по ветру веет…

Крохотная ручонка дёрнула меня за рукав плаща.

– А он вернётся?

– Кто вернётся?

– Ласка говорит, ты ему велел ещё кому-то что-то сказать.

– А-а, ты об Ореве. Да, верно. Я отправил его с новостями к жене.

Следивший за натяжением грота, я взглянул на серьёзное крохотное личико мальчугана лишь мельком.

– Так он вернётся?

– Надеюсь, да. До сих пор возвращался, хотя как-то раз улетел без малого на год.

Перец, многозначительно взглянув на меня, похлопала по планширю рядом с собою, а мальчишек шуганула прочь.

– Тебе опасность грозит нешуточная, знаешь?

Я присел на планширь.

– Ну, не от этих же ребятишек… а в море некоторая опасность угрожает мореходу всегда, но в данный момент море не так уж сурово. Видимо, ты о Кречете?

Перец кивнула.

– Если так, ни о чём подобном мне не известно. Знаю, во время разговора о том, что Кречет стал кальдом, ты подумала о чём-то в этом роде – и тон, и выражение твоего лица говорили ясней всяких слов. Однако Кречет был одним из тех пятерых, пославших меня за Шёлком. Вряд ли он вправе укорять меня за старания исполнить собственный же наказ, а если соберётся покарать за неудачу – ну что ж…

Умолкнув, я лишь пожал плечами.

– Помнишь, ты говорил: они, дескать, думают, что одного из них народ кальдом не признает?

Говорил я не совсем так, однако согласно кивнул.

– Однако тебя, дескать, примут с радостью. И тут ты, по-моему, прав, – задумчиво добавила Перец.

– Ничего подобного я не говорил. Сказал я, что лучшим, приемлемым для поселенцев кандидатом в кальды все посчитали Шёлка.

Тут Перец надолго умолкла и, кажется, не проронила ни слова, пока я не развернул иол и не взял курс обратно, к Новому Вирону. После этого она завела разговор о возможном свержении Кречета.

– Погубит он тебя, патера. Наверняка погубит, если дать ему время.

– Недуг Нового Вирона заключён вовсе не в Кречете, – возразил я. – Без кальда Новый Вирон погряз в жестокости и беззаконии, а при Кречете, сдаётся мне, дела, скорее, пошли к лучшему. Норовистой лошади, как говорится, нужен кнут подлиннее… Да, дорпских судей мы свергли. Возможно, об этом ты слышала.

Перец не ответила ни слова. Мальчишки втихомолку придвинулись ближе, послушать, о чём у нас речь.

– Вышло это проще простого – так просто, что моей юной подруге и мне пришлось отдать судье, разбиравшему моё дело, приказ вынести обвинительный приговор, поскольку в противном случае задуманное нами восстание вполне могло не начаться. Он, видишь ли, испугавшись, хотел отклонить выдвинутые против меня обвинения… Будь добра, держись курса. Так нас по ветру сносит.

Взявшись за румпель сам, я вновь вывел лодку на верный курс и продолжил:

– С жителями Дорпа я познакомился довольно близко. Люди они достойные – храбрые, трудолюбивые, и куда чище, чем мы. Торговцы, конечно, прожжённые, однако добры сердцем и в основном честны. Судьи же пользовались их достоинствами к собственной выгоде, отчего им, судьям, и пришлось уйти: не отстрани их от власти я, дорпцы избавились бы от них сами ещё пару лет спустя. Кречет же, судя по всему, что я видел, не играет на достоинствах нововиронцев, а обращает к собственной выгоде их недостатки. И если нововиронцы чересчур вздорны, чтобы объединиться против него, и столь буйны, что охотно заплатят установленные им подати, только бы их защитили друг от друга, жаловаться им не на что.

Отметив, что всё это не убедило Перец в моей правоте, я после некоторых раздумий добавил:

– Понимаешь, Дорп весьма походил на Вирон. Нуждался в лучшем правительстве. А Новый Вирон нуждается в лучших жителях.

Спустя ещё минут пять впереди показалась гавань, и я велел Ласке с товарищем спустить грот, а после скомандовал:

– На фалах стоять!

Тут взгляд мой привлекло чёрное пятнышко над горизонтом, и я, помахав ему рукой, вновь присел на планширь.

– При нынешнем положении дел, – твёрдо сказал я Перец, – с Новым Вироном человеку доброму – к примеру, генералиссиме Мяте – не совладать.

– И Шёлку тоже.

– Совершенно верно, и Шёлку тоже. Любому из них пришлось бы стать куда хуже либо передать румпель кому-то другому.

* * *

Вскоре после того, как мы спустили грот, нашу лодку (о чём следовало упомянуть вчера вечером, описывая плавание) догнал Орев, по обыкновению объявивший:

– Птичка… тут! Шёлк… Хор-роший! – и, разумеется, тут же принявшийся дёргать меня за волосы…

Думаю, весь этот вздор ты себе представляешь прекрасно.