Ну вот! Снова есть время взяться за перо, а я готов вышвырнуть всю эту писанину за борт. Отчалили мы позавчера вечером, полдня прождав ветра, и с тех пор, терзаемые маловетрием, плетёмся вдоль берега по-черепашьи. Вчерашний день – вернее, большую его часть – я провёл, перечитывая всё, что успел написать, начав сию повесть в Гаоне. Нет, это ж надо! Исписать кучу бумаги, просидеть над рукописью не одну сотню часов, однако о поисках патеры Шёлка в Круговороте – о главной цели моего путешествия и (да чего уж греха таить) величайшей неудаче всей моей жизни – упомянуть разве что вскользь!

Мало этого, я всё ещё не описал ни суда надо мной, ни низвержения правивших Дорпом судей, хотя вновь и вновь обещал рассказать о сём, когда садился за рукопись в последний раз, и сейчас, спустя пару минут, наконец-то за это возьмусь. А вот повести о возвращении в Старый Вирон, о встрече с оставшимся там отцом и обо всём прочем, возможно, не напишу никогда… и, может статься, так оно будет лучше.

Поначалу Шкура с Копытом опасались угодить под арест, но я заверил их, что, пока они блюдут осторожность, бояться им нечего. Так оно и получилось, хотя Вейзер с Вапеном, оба – жители местные, с обширными связями среди мореплавателей и владельцев лодок, достигли гораздо большего. Под конец (другими словами, после того, как меня увели из дома Анваген в оковах) к ним присоединились также Беруп и Стрик. Времени на труды у них оставалось – всего ничего, однако за это время они в общей сложности привлекли на нашу сторону ещё более сотни бойцов – так много, что закупленных мной пулевых ружей на всех не хватило, и им пришлось докупать недостающие, где по одному, а где по два, из собственного кармана. Конечно, как только восстание началось, к нам примкнула целая куча народу, вооружённого только дубинками да ножами, однако первых, изначальных сторонников мы (чем я немало горд) сумели вооружить пулевыми ружьями всех до единого.

Что касается женщин, им мы, следуя примеру генералиссимы Мяты, поручали в основном ухаживать за ранеными да подносить бойцам боеприпасы. Однако некоторые сражались наравне с мужчинами, причём показали себя в бою превосходно. Ещё мы думали вверить им заботы о продовольствии, но восстание оказалось столь скоротечным, что этого не потребовалось. Всех этих женщин, в большинстве своём молодых беднячек, взяла под начало Вадсиг. Должен отметить, её свершения, не говоря уж о проницательности и мужестве, выше всяких похвал.

Однако я опережаю события. Для начала необходимо объяснить следующее: основные надежды я возлагал на помощь Моры с Фавой и, сидя в камере Дворца Правосудия, ухитрился убедить себя самого, что успех всецело зависит от них одних: стоит им-де появиться, овладеть судьёй Хамером, и я свободен. О каре, грозящей мне, если они не появятся, я старался не думать и без особой надежды ждал от них хоть какого-то знака. Холодная, тёмная, моя камера оказалась вдобавок неописуемо грязной. Зная, что обречён томиться в этаком месте многие годы, я бы, вне всяких сомнений, покончил с жизнью, причём скорее рано, чем поздно. Конечно, азот я оставил Шкуре и знать не знал, что Шкура, опасаясь повторного ареста, доверил его Вадсиг, но, будь он при мне, я вполне мог бы покончить с собой немедля… либо (сие куда вероятнее) прорубил бы ход наружу и пустился в бега.

Наконец за мною пришли легерманы. Первым делом я, напомнив, что слаб здоровьем и ни к чему пока не приговорён, попросил снять с меня кандалы. Легерманы ответили: это, дескать, решать лейтенанту. Тогда я попросил отвести меня к нему, а они объяснили, что к нему меня и ведут, что лейтенант препроводит меня в зал суда лично.

Годами их лейтенант оказался старше, чем я ожидал, – на вид лет этак тридцати.

– Кенбар я есть, мессир. Друг сержант Азейин ты быть? Хорошо о тебе он говорить.

Только тут мне и пришло в голову, что мой друг, сержант Азейин, вполне может погибнуть, буде подготовленное мною восстание в самом деле начнётся. Пришлось утешаться мыслями, что без Моры с Фавой Азейин и его товарищи куда вернее пристрелят всех нас – Шкуру, Копыто, Вадсиг и, ясное дело, меня. И, кроме того, ещё не одну сотню человек.

– Без приказание от судья Хамер ничего я сделать не мочь, мессир, – пояснил лейтенант Кенбар, снимая с меня оковы. – В цепи ты должен быть, он не сказать, и их я мочь снять. Но: ты бежать пробовать, стрелять я должен быть.

Полагаю, я наверняка поблагодарил его и заверил, что попыток побега не замышляю, но помню лишь, как, растирая запястья, приуныл: лейтенант с иглострелом в зале суда… ах, как некстати! Я-то надеялся, что оружия – кроме принесённого нами, если, конечно, хотя бы половина или хоть четверть из тех, кто клялся прийти, сдержат слово и не подвергнутся обыску при входе – там почти не окажется, а тут…

Вскоре меня торжественно ввели в зал суда – действительно, без кандалов, однако процессию возглавлял лейтенант с саблей наголо, а за мною шли трое легерманов с пулевыми ружьями наготове. Разумеется, от этого я приуныл сильней прежнего и едва сумел сохранить показную невозмутимость, увидев около сотни вооружённых легерманов (а среди них и сержанта Азейина), выстроившихся вдоль всех четырёх стен неожиданно необычайно просторного зала.

(Здесь позволь ненадолго прервать рассказ, дабы объяснить, что меня сбили с толку воспоминания о залах суда в нашем Хузгадо. Если бы не они, возможно, я и сообразил бы заранее, что дорпские судьи, извращающие законы ради собственной выгоды, наверняка придают подобным помещениям как можно более пышный, внушительный вид.)

Был ли зал уже полон, когда меня привели, или же зрителей впустили внутрь уже после того, как меня усадили рядом с Вентом, я, если честно, сказать не могу, хотя от других слышал, что публика собралась много раньше. Начала пришлось подождать, и всё это время Вент спокойно перебирал, снова и снова перекладывал с места на место одни и те же бумаги, а я просто сидел, подпирая ладонями подбородок, и, наконец, спросил, нельзя ли усадить рядом хотя бы мою дочь.

– Такое положено нет, мессир Бивень. Друзья, родные – сидеть в задний ряд. Хотя так много публик в суд мы ещё не иметь. Этот суд весь Дорп есть ждать с нетерпение. Возможно, в этот зал даже твоя дочь не попасть.

Тут Джали тронула меня за плечо. Обернувшись, я обнаружил сзади Шкуру с Копытом, Вадсиг, Анваген и ещё дюжину человек, знакомых мне если не по именам, то хоть с виду, и несколько воспрянул духом.

Хамер вошёл в зал весьма торжественно, с эскортом из множества писарей, объявил судебное заседание открытым и спросил обвинителя, высокого, тощего человека, которого мне прежде видеть не доводилось, готов ли он начинать. Тот, встав, объявил, что готов.

Тогда судья Хамер задал тот же вопрос Венту.

– Нет, мессир рехтор, – поднявшись, ответил мой адвокат.

Судья подождал продолжения, однако Вент не добавил к ответу ни слова.

– Отчего ты не есть готов, мессир адвокат Вент? – Этот простой вопрос оказался приправлен целым круговоротом сарказма. – Это ты есть должен для суд объяснить.

– Если ты, мессир рехтор, иметь в виду меня, ко мне лично обратить вопрос, готов я, лично я, есть. Если ты иметь в виду защита, готов мы нет…

Примерно в этот момент ход судебного разбирательства нарушило появление невысокого, прямого, точно ружейный шомпол, человека с всклокоченной седой шевелюрой и одним из тех круглых, мягких на вид лиц, от коих просто-таки веет самой эссенцией, самой сутью глупости. С ног до головы в чёрном, размахивая небольшим посохом из позвонков какого-то зверя, а может, птицы, он твёрдым шагом двинулся вдоль центрального прохода и тоненько, пискляво провозгласил:

– Вот и я есть, мессир рехтор! Таль здесь. Ты без него не начинать. Давка в коридор жуткая есть, мессир рехтор, на улица – того хуже! Задержать меня быть… задержать меня быть!

Втиснувшись между мною и Вентом, он с изрядной сердечностью пожал мне руку и шёпотом, вне всяких сомнений, разнёсшимся по всему залу, заговорил:

– Мессир Бивень! Высокая честь для меня есть… честь и удовольствие! Человек благородных, выдающихся качеств ты есть! Завоеватель и покоритель, однако смиренно богам ты служить есть!

– Тишина! Тишина! – забарабанив по столу, оборвал его судья Хамер. – Готов ты есть, мессир адвокат Таль?

Таль, опершись на посох, поднялся и, кажется, не сразу сумел собраться с мыслями.

– Готовы мы есть, мессир рехтор. Ходатайство… моё ходатайство ты быть принять, мессир рехтор? Чтоб отменить всё это аб иницио, ходатайствовать я.

В зале взволнованно загудели, однако судья живо заставил всех замолчать и, отклонив ходатайство Таля, предложил обвинению изложить свои доводы. Нат с прочими дали свидетельские показания, и… дабы не обременять сию повесть всеми подробностями, скажу лишь, что был поражён быстротой развития событий.

Затем Вент, поднявшись с места, обратился к судье с кратким вступительным словом.

– Мессир рехтор, наше ходатайство о прекращение дела ты слышать. Выдвинуть мы его не из легкомыслие быть. Преступление здесь нет. Закон мы не отрицать. Лишать человек свобода против закон есть. Тяжкое преступление, так есть. Но! Наш клиент это делать – нет. Сие мы быть доказать.

Вновь общий ропот… и скептическая мина на лице судьи Хамера.

– Также он подпадать под наш закон – нет. Сие мы тоже быть доказать.

Изумлённое молчание.

Таль тоже поднялся на ноги и, напрягая тонкий, писклявый голос, громко потребовал:

– Вызвать сюда мессир Зик!

Один из легерманов отправился в смежный зал, за нашим свидетелем.

– Купец ты есть?

Так оно и было. В ответ на наводящие вопросы Таля с Вентом Зик рассказал, как сколотил караван купцов, как к ним в компанию навязался Нат и как все они встретились с нами.

– Больше, чем вас, их быть?

(Этот вопрос задал Вент.)

– Нет, мессир.

– Превосходить вас в сила они быть?

– Нет, мессир.

– Много слуг они иметь? Слуги вооружены быть? Пулевые ружья иметь? Иглострелы?

– Да, мессир адвокат. Нет, мессир адвокат.

– Иглострелы – нет? Нам сообщить должен ты.

– Трое только их быть. Пулевое ружьё юноша иметь, мессир.

Таль поднял брови – также белые от седины, необычайно густые.

– Одно пулевое ружьё, мессир? Оно вас всех в ужас быть привести?

– Нет, мессир Таль.

– Нет, как я и быть надеяться. Свидетельство Ната ты слушать быть?

– Нет, мессир Таль. Слушать Ната мне они быть не позволить.

– Как и положено есть. Тестис окулятус унус плюс валет куам аурици децем. Слуги с собой Нат иметь?

– Да, мессир Таль. Четверо.

– Оружие они иметь?

– Да, мессир.

– В этот суд утверждаться есть, что мессир Бивень, старый он есть и безоружный быть, мессир Нат быть принудить с ним остаться.

К этому времени я их практически не слышал. Вниманием моим завладела картина, висевшая на стене зала суда, – громадное, выполненное в коричневых и оранжевых тонах полотно, изображавшее нескольких человек в мантиях, сидящих вокруг стола. Свисавшая на витом, украшенном кисточками шнуре с фигурного крюка в форме прыгающей рыбки-ожерелки, эта картина вдруг начала покачиваться из стороны в сторону.

– Послан в старый круговорот за мессиром Шёлком ты быть? – заговорил, подойдя ко мне, Вейзер. – Так Шкура быть… сказал. Хороший он парень есть?

– Да. Как и Копыто.

Вейзер кивнул и, не отпуская ванты, присел на планширь. Выше, крупнее многих, с красным, широким лицом, на вид он основателен, крепок.

– Из Нового Вирона ты есть? Мозга там знаешь?

– Да, мессир адвокат, – ответил я, невольно вспомнив всё то, о чём только что писал.

Вейзер, сощурившись, устремил взгляд к солнцу. И без того красные, щёки его покраснели сильнее прежнего.

– А меня ты не знаешь, так есть?

– Ну разумеется, зна… постой. То есть по Новому Вирону? Ну, и дурень же я! Вот так-так… ты же – тот самый купец, рассказавший мне о Пахароку!

– Человек… Хор-роший? – осведомился Орев, устроившийся на вантах, значительно выше широкой веснушчатой ладони Вейзера.

Малыш, дремавший у моих ног, поднял лобастую голову и подмигнул (сие у него означает сдержанное подтверждение).

Вейзер перевёл взгляд с одного на другого.

– Меня ты помнить есть, мессир Бивень?

– Конечно! Конечно же помню, и узнать должен был куда раньше! Мозг сказал, что разыскал купца, который может помочь мне, а после мы ужинали у Мозга втроём… великолепный, кстати, был ужин. Кухарка у него – настоящая мастерица.

Какое-то время Вейзер взирал на меня изучающе, не моргая.

– Мёртв Мозг есть.

– Весьма прискорбно. Надеюсь, он умер собственной, не насильственной смертью?

Вейзер кивнул.

– Двадцать лет назад он вместе со мной прибыл сюда человеком среднего возраста. Впрочем, по-видимому, уже не двадцать, а двадцать два года назад…

Подозвав Копыто, болтавшего со Шкурой и Вадсиг в средней части нашей лодки, я спросил, долго ли пробыл в отлучке.

– С лета позапрошлого года, отец.

– Верно, почти два года, – вздохнул я, вновь повернувшись к Вейзеру, – хотя, стоит взглянуть на сыновей, кажется, будто куда как дольше. Уплывал – ещё детишками, можно сказать, были, а теперь – вон в каких юношей выросли.

– Храбрые юноши они есть. Почтительные юноши.

С этим я, разумеется, согласился вполне.

– У судьи Кеннера я быть… в деле их видел. Убиты вот-вот оба быть, я думал, ан нет, бегут, стреляют, стреляют, бегут, а за ними матросы мои, так быть. Юные львы они есть.

– Должно быть, ты видел их и на суде, – поблагодарив его, продолжил я. – Тебя я разглядел среди зрителей, а они сидели прямо у меня за спиной.

– Их мы в зал провести быть, – кивнув, сообщил Вейзер. – Беруп и я. Сказали: его родные, и перед ними в стороны все расступились, так быть.

– Не согласишься ли ты поделиться впечатлениями о суде надо мной, капитан? Если да, ты весьма, весьма меня обяжешь.

Вейзер оглянулся в сторону рулевого, бросил взгляд за борт, оглядел невысокие серо-зелёные волны.

– Моими, мессир Бивень? Ты всё видел тоже, так быть.

– Да, но мне интересны и впечатления со стороны, а ты – человек наблюдательный, и при том мыслишь тонко.

– Нет, моя жена думать есть, – расхохотавшись, возразил он.

– Мужчины и женщины нередко считают важнейшими совершенно разные стороны жизни.

– Эту девчонку, Вадсиг, ты спросить должен есть, мессир. Или свою дочь, – взглянув на меня с хитрецой, посоветовал Вейзер.

– Возможно, я так и сделаю, но мне очень интересны и твои впечатления. Понимаешь, об этом, оказывается, довольно-таки трудно писать. Подробности то и дело мешают, – с улыбкой пояснил я.

Вейзер заулыбался тоже.

– Оно ведь как? Берёшься писать, но в голове-то держишь намного больше, чем видишь вокруг: многое будто бы убрано до поры вместе с одеждой, купленной в Дорпе…

– Новую одежду ты купить быть, мессир, но в старой сейчас. На борту – умно, так есть.

– А я, понимаешь, давненько заметил за собой нечто вроде мании записывать разговоры. И если ты сейчас расскажешь, что тебе лучше всего запомнилось на суде, уж точно всё это запишу, отчего повествование, безусловно, изрядно изменится к лучшему.

Вейзер, кивнув, вновь обвёл взглядом волны и тучи в небе, прикрикнул на юношу у руля.

– Что я лучше всего запомнил, ты, мессир Бивень, знать хочешь?

Я закивал (надеюсь, красноречиво), однако Вейзер молчал.

– Надо думать, лучше всего тебе запомнился Круговорот Красного Солнца, – рискнул предположить я. – Башня, ямы под нею…

– Так ты то иструхлявевшее поселение звать? – Вейзер покачал головой. – Нет, я помню… помню. Забыть стараюсь, так есть.

С этими словами он поднёс к губам горлышко воображаемой бутылки и сделал вид, будто пьёт.

– Человек – говор-рить! – велел Орев.

– Что мне запомниться быть? Те долговязые типы.

– Прежние? Да, следует полагать. Разумеется, многие из вас решили, будто они – всего-навсего рослые люди в масках.

– Так может быть, мессир, но по четыре руки каждый они иметь.

– Уверяю тебя, капитан, они – вовсе не такие же люди, как мы. Были это Соседи. Те, кого мы, живущие по сию сторону моря, обычно зовём Прежним народом.

– Что они могут быть люди, я сам не думал, так есть. Другие так думать могли, – пожав плечами, пояснил Вейзер. – Я знал: они есть Прежние. Прежний народ. Моя команда – они служат мне. Эти… ты, мессир Бивень, служишь им, так есть?

– Нет. Они мне друзья, а вовсе не наниматели.

– Попутный ветер они нам дать?

– Возможно, им это и по силам… не знаю, капитан. И, уж конечно, просить их о попутном ветре не стал бы. Пойдём лучше сами, уж как идётся.

На сей раз я, а не он, взглянул вдаль, в море, не в силах избавиться от мысли, будто где-то там, за буйными волнами, прячется Взморник.

– Сыр-рость… огр-ромная! – высказался Орев. – Др-рянь место! Сквер-рное!

– Да уж, для птиц – определённо скверное… кроме, конечно, морских птиц, однако облетать его берега в поисках дохлой рыбы ты наверняка выучишься в два счёта.

Вейзер усмехнулся.

– Значит, именно этот момент разбирательства запомнился тебе ярче всего? Когда в зал вошли Прежние? Будь добр, расскажи обо всём. Что ты видел, что слышал, что чувствовал?

– За Талем я следил, так быть. Три карточки золотом для него я дал. Это ты знать есть?

– И да и нет. Беруп объяснил, что свой вклад внесли и вы с ним, и Стрик с Зиком. По его словам, Таль, взявшись меня защищать, запросил уйму денег, поскольку опасался утратить расположение судей, однако они – то есть вы с друзьями – боялись, что восстание так и не начнётся, и посему решили не скупиться.

Вейзер кивнул.

– Без других и не началось бы, так есть. Без Прежних, мессир.

– Пожалуй, ты прав.

– И он, – добавил Вейзер, едва не коснувшись носком высокого непромокаемого сапога широкой спины Малыша. – В жизни я так не хохотал.

Пришлось признаться, что в то время я не нашёл в происходящем ничего забавного, хотя теперь, задним числом, всё это и выглядит ужасно смешным.

– Хохотал я быть, за бока держался, но иглострел в руке держал тоже, так есть. Почему так? Почему так, мессир Бивень?

На губах Вейзера играла улыбка, однако взгляд ясных голубых глаз сделался предельно серьёзным.

– Полагаю, потому что ты опасался, как бы кто-нибудь из легерманов не пристрелил беднягу Малыша, бесцеремонно гонявшего судью Хамера по всему залу… сам я уж точно боялся именно этого.

– Нет, мессир, – ответил Вейзер, неторопливо покачав головой. – Твоя дочь. В ней дело быть. Красивая девочка она есть. Не такая красивая, как моя Сейфер, однако красивая тоже. Её имя я позабыть.

– Джали.

– Джали. Так есть. Тоже расхохоталась. Такой смех я, мессир, не слышал ещё никогда.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! – воскликнул Орев.

Я велел ему помолчать.

– С твоими сыновьями я говорить. Хорошие они парни есть. Сестра нам, говорят. Сестра нам. Но, когда говорят, в глаза мне не смотрят, так быть. Внизу спит она есть?

– Да, когда я её в последний раз видел, спала.

– Моя лодка это есть, – продолжил Вейзер, увесисто стукнув о палубу каблуком сапога. – Если никому на моей лодке она не вредить, ничего я не делать.

– Но если кого-нибудь тронет, ты вынужден будешь принять меры. Вполне понимаю тебя, капитан. Вполне понимаю.

На этом Вейзер поднялся, развернулся, собираясь уйти.

– Будь добр, ответь ещё на один вопрос. Каким образом Таль догадался призвать в свидетели Прежних? Я ведь ни словом с ним не перемолвился. А если ему подсказал это кто-то из вас четверых, как о сём догадались вы?

– Это не мы быть, мессир, – вновь смерив меня изучающим взглядом, отвечал Вейзер. – Ты думать, я знаю? Ошибаться ты есть. Не знал я, так быть.

– Человек… Хор-роший! – заверил меня Орев.

– Я и не думал, что ты, капитан, это знал… скорее уж, скажем так, понадеялся: дескать, а вдруг? Понадеялся, поскольку сам очень хотел бы понять, как это получилось.

– Что я думаю, я тебе расскажу. С тобой они говорят?

– Случается, – кивнув, подтвердил я.

– С тобой одним они говорят? Так они сказать быть?

С этим он, не дожидаясь ответа, отошёл от меня, а я, выждав пару минут, велел Малышу спуститься вниз и постеречь Джали, не позволяя никому чинить ей вред и даже прикасаться к ней.

– Хор-рошо… хор-рошо, – с одобрением пробормотал Орев.

Малыш послушно поднялся и направился вниз. Толстые чёрные когти его (совсем тупые, когда он с мольбой кладёт лапу мне на колено, но оставляющие столь жуткие раны на трупах моих врагов) зацокали о настил палубы в точности так же, как в прежние времена. На миг мне почудилось, будто мы снова вдвоём, будто мой крохотный шлюп несёт нас на запад, а по носу, и по корме, и справа по борту, и слева по борту, куда ни взгляни, нет ничего, кроме безмятежной лазури неба да синевы морских волн.

Мне б самому спуститься сейчас вниз и прилечь, но нет, обожду, обожду хотя бы пару минут, поскольку знаю: там ничуть не теплее, чем здесь, и вдобавок темно, а бодрящий ветер заменит сотня злокозненных сквозняков. Подобно Круговороту и его мужественным многострадальным жителям, я держусь, цепляюсь за своё солнце, пока хватает сил.

Выходит, сильнее всего Вейзера поразили Соседи… а о Круговороте Красного Солнца Вейзер уже старается позабыть и спустя какой-нибудь месяц наверняка сумеет убедить себя, что всё это просто привиделось ему в дурном сне.

Сколькие же из запомнившихся мне дурных снов в действительности вовсе не сновидения? Впрочем, какая разница… Жизнь наша есть наши мысли, иной жизни нам не дано. Допустим, муж считает жену верной и счастлив. Велика ли разница, верна ему жена или нет, пока он верит в первое? Читайте, читайте внимательно, сыновья мои!

Несомненно, в действительности (известной лишь ей самой да богам) она порой верна мужу, а порой – нет, подобно всем прочим женщинам.

Из этого становится ясно, для чего нужны боги. Боги – если и не взаправду, то в наших о них представлениях – видят, где истина. Возможно, не все, но уж Иносущий-то точно, коль Пас с остальными действительно поклоняются ему. Как воспринимают наше пробуждение люди, с которыми нам доводится встречаться, вести разговоры во сне? Допустим, на их взгляд, мы умираем, но остаются ли там наши трупы до тех пор, пока пригрезившиеся нам спутники и собеседники не оплачут, не предадут их земле?

Минувшей ночью мне снилось, как я нашёл в Вироне этот пенал – что, вне всяких сомнений, и побудило меня сегодня вновь взяться за перо. В действительности (с моей, разумеется, точки зрения) отыскал я его после того, как покинул свой бывший мантейон, и перед тем, как дочь майтеры окликнула меня из окна пятого этажа. Был ли он, найденный мною в то время, реальнее найденного в нынешнем сне? Отчего, если второй не отличался от первого ровным счётом ничем? Вправду ли я подобрал его на том самом месте, где некогда стояла отцовская лавка, или это – всего-навсего часть сновидения, до сих пор не отвергнутая пробудившимся разумом? Для правды как-то сверх меры, чересчур театрально, однако сейчас память уверяет, будто так всё и вышло.

Сколь высокими оказались Соседи! С каким держались достоинством!

Голос Таля загремел, зазвенел не хуже медной трубы:

– Прежний народ, былые владыки сего круговорота – их призывать в свидетели я! Доброе имя мой клиент, мессир Бивень, пусть они защитить!

Должно быть, собравшиеся в зале суда сочли его призыв обычным риторическим трюком, и твёрже всех в сём был уверен я сам. Да, побеседовав со мною, услышав о моих злоключениях, они обещали помочь по мере возможности, однако помощь их представлялась мне лишь в виде знамений да чудес вроде тех, каких я ожидал (и не вполне напрасно) от Моры с Фавой, а никак не тем сверхъестественным, жутковатым зрелищем, ожившими легендами, поднимающимися на помост по правую руку от судьи и, одна за другой усаживаясь в крохотное свидетельское креслице, торжественно дающими показания!

– Мессир Ветр-Облак, вся жизнь моя я наш закон посвятить есть, но видеть один из вас в наш суд нет никогда. Отчего ты есть прийти?

– Как же я мог не прийти?

– Вопросы ты задавать не мочь, мессир! – прикрикнул на него Хамер, по-моему, проявив недюжинную храбрость.

– Почему же?

– Против наш закон это есть, мессир, – объяснил Таль.

– Тогда я не спрошу более ни о чём, пока закон Дорпа не сменится на противоположный, хотя Дорп от этого и проиграет. Мы пришли, поскольку к сему призывает нас честь.

– Поскольку обвиняемый – твой друг есть?

– Поскольку обвиняемые – все жители вашего поселения.

– Кто обвинять нас?

Хамер забарабанил по столу.

– Дело перед нами ты ограничиться должен есть, мессир Таль!

Огромная картина с грохотом рухнула на пол, и около половины зрителей в испуге повскакали с мест.

– Это ты сделать быть, мессир Ветр-Облак? – негромко осведомился Таль.

– Нет.

Судья Хамер, подавшись вперёд, указал в сторону Прежнего судейским молотком.

– Говорить ты должен есть, мессир! Это кто сделать?

– Ты.

Некие нотки в сём кратком, незатейливом ответе внушили страх даже судье, а сам я оцепенел от ужаса.

– Мессир рехтор, – заговорил Таль, обращаясь к суду, – что мы здесь делать, опасно есть. Допросить мессир Ветр-Облак я должен есть, но тебе надобность нет. При всё уважение к суд, так я предлагать.

Тут я почувствовал, как задрожало всё здание. Хамер, побледнев лицом, согласно кивнул.

– Мой клиент, мессир Бивень. Как давно его знать ты?

– С тех пор, как подарил ему кубок.

С этими словами Ветр-Облак повернулся ко мне лицом. Глаз его я разглядеть не смог (как и глаз любого из Прежних, с кем ни сводила меня судьба), однако взгляд на себе почувствовал, да ещё как!

– В дни и годы ты сказать не способен, мессир?

– Нет.

– Честный ли человек он есть?

– Даже слишком.

– Тебе он служить?

– Да, так и есть.

Признаться, это меня не на шутку удивило: до сих пор теряюсь в догадках, но…

– Изменник нашему роду он есть?

– Нет.

По-моему, вопрос об измене роду изрядно позабавил Прежнего.

– В рамки одно это дело я должен держаться есть. Это ты быть понять. Что сей круговорот от вас нам отдан, сюда относиться – нет. Об этом я спрашивать не мочь. Как хорошо ты людские характеры знать, я с позволение мессир рехтор спросить. Человек, как мы «человек» говорить, ты не есть?

– Нет. Я – человек своей собственной расы.

– Много ли люди ты, однако же, знать, мессир? Люди, как я, как мессир рехтор есть?

– Да. Я был одним из тех, кто взошёл на борт вашего круговорота, когда он приблизился к нашему солнцу. И там, в Круговороте, познакомился со многими людьми вашей расы, а после знавал ещё многих в обоих круговоротах, некогда принадлежавших нам.

– Из которых мой клиент, мессир Бивень, один есть?

– Да. Близко мы познакомились, когда он жил в моём доме, в некотором отдалении от здешних мест. Я нахожу его человеком честным, достойным, всецело преданным вашему роду.

– Если нашему роду предан он есть, вашему он враг должен быть, мессир. Это ты быть отрицать?

– Да. Если уж речь зашла о вашем роде, врагов ему – а также врагов и нам – вы взращиваете сами. Враги нам всем – те, кто готов губить ближних своих ради выгоды, грабить ближних своих ради укрепления собственной власти.

Тут Ветр-Облак сделал паузу (лично мне, да и кому-либо из присутствовавших, думаю, тоже, не забыть её до скончания дней) и крайне неторопливо, величественно повернул укрытое тенью лицо в сторону Хамера.

– Твой гость мессир Бивень быть. Так ты сказать. Пригласить его ты быть?

– Нет. Поселил его там другой «человек», живший в моём доме. Он не боялся меня, как другие.

– И так ты поступить, хотя жить в твой дом без позволения он быть?

– Вскоре наступит весна. Воротившиеся из тёплых краёв белые рыболовы затрубят, затмят ваше небо, некогда принадлежавшее нам, кружа в брачном танце. Пара совьёт гнездо у твоей дымоходной трубы, хотя ты и не подумаешь приглашать их к сему.

Всё это время Ветр-Облак, пусть и обращался к Талю, не сводил укрытых тенью глаз с Хамера, но теперь перевёл взгляд на Ната.

– Согласно твоим словам, он причинил тебе немалый урон, однако я вижу: ты цел, жив-здоров, изрядно жирен и свободен, в то время как возле него стоит другой человек с обнажённым мечом.

Тут Нат (что делает ему немалую, непреходящую честь) поднялся и повёл разговор об отказе от обвинения, но Хамер оборвал его, спросив, следует ли считать данные им показания ложными, и предупредив, что, признав их таковыми, Нат будет сурово наказан за ложь под присягой.

Лишь после этого я действительно понял, что в Дорпе неладно. Истинная беда местных жителей заключалась не в лихоимстве судей, не в злоупотреблении властью ради обогащения, хотя всем этим судьи, конечно же, вовсе не брезговали. Дело в том, что жители Дорпа создали систему, медленно, но верно губящую всякого, вступившего с ней в соприкосновение. Оставленная на произвол судьбы, она погубила бы меня, как того и хотелось Нату, но затем увлекла бы к погибели и самого Ната, и весь Дорп.

Ко мне приходила поговорить Вадсиг.

– Вот ты сидеть тут, мессир Бивень, писать, писать. С нами говорить – нет.

– Бедняжка! – подтвердил Орев.

Я возразил: уж с тобой-то, дескать, разговаривал совсем недавно, пусть даже всего лишь велел помолчать, поскольку беседовал с капитаном Вейзером.

– Нам тебя не хватать. Шкуре с Копытом, так есть. И мне тоже, мессир. Сердитый на нас ты есть?

– Вовсе нет, Вадсиг. Вовсе нет. Однако вам, молодёжи, я, разумеется, предпочитаю внушать тоску по моему обществу, а не желание держаться от меня подальше.

– Чтоб я уйти, ты хотеть?

Вскочив, Вадсиг встряхнула широкой юбкой и сделала вид, будто глубоко разобижена.

– Тогда так мне сказать должен ты! Так сказать: ты, грязнуха Вадсиг, назад на кухню идти!

Я возразил: кто ж, дескать, из мужчин откажется от общества такой девушки!

Вадсиг вновь села рядом.

– Когда в твоё поселение мы прийти, я с мессир Шкура пожениться быть. Своей матери благословение он хотеть. Для неё он хороший сын есть.

– Знаю, Вадсиг, и мне он также очень, очень хороший сын. Нет слов, как я рад за вас обоих.

– Благословение она дать, мессир? Так ты думать?

– Девочка… хор-рошая? – осведомился Орев.

Понимая, что речь идёт о тебе, дорогая моя Крапива, я согласно кивнул.

– Я думать, она не дать, – пробормотала Вадсиг и искоса взглянула на меня: как-то я на это отвечу?

– Ошибаешься, – отвечал я, всеми мыслями устремившись к тебе.

– Карточки я не иметь, мессир.

В ответ я высыпал ей на колени штук пять или шесть, не настоящих, ходивших у нас, в Вироне, но сверкающих золотом и серебром подобий карточек, всё чаще и чаще встречающихся здесь, на Синем.

Однако Вадсиг к ним даже не прикоснулась.

– Шкура ты уже так много дать, мессир.

– Но тебе-то, Вадсиг, не подарил ничего, хотя многим, очень многим тебе обязан.

– Мора и Фава обязан ты есть.

– Действительно, тут ты права, и постараюсь отплатить им сторицей, только бы выпал случай. Ну а сейчас у меня есть возможность хотя бы немного вознаградить тебя, и упускать её я не намерен. Не стану перечислять всего, что ты для нас сделала, – сама куда лучше знаешь. Однако я тоже об этом знаю неплохо, и эти карточки – дар… чисто символический.

– Ты тоже свой сын дашь?

В ярких лучах солнца мелкая дрожь её верхней губы казалась особенно, необычайно жалобной.

– О чём ты? Благословлю ли я ваш союз? Конечно же благословлю. Благословляю. И, если хочешь, сам совершу обряд… хотя сие лучше доверить Его Высокомудрию патере Реморе, а я, с его позволения, помогу ему.

– Бедная жена из меня выйти, – посетовала Вадсиг, одёрнув платье так, что оно прекрасно подчеркнуло исключительную, на грани истощения, стройность её фигуры.

– Знаешь, Вадсиг, незадолго до возвращения сюда я познакомился с девушкой по имени Оливин. Будь она здесь, с нами – а в некотором смысле Оливин действительно с нами, поскольку часть её сию минуту при мне, – непременно напомнила бы тебе, что ты способна дарить мужу любовь и рожать детей. Ей не под силу ни то ни другое, и, поверь, она с радостью променяла бы все сотни лет, отпущенные ей богами, на следующий год твоей жизни.

Взгляд Вадсиг затуманился.

– Помочь ей ты не быть, мессир? Не мочь?

– Нет. Напротив, это она очень помогла мне.

– Р-резать – нет! – каркнул Орев, подхватив первое моё слово и присовокупив к нему излюбленное сказуемое.

– Я постарался не причинить ей вреда, – кивнув, отвечал я. – Поскольку, ты уж поверь, Орев, на большее был не способен.

– А её волосы? – Вадсиг запустила тонкие пальцы в короткие огненно-рыжие пряди. – Неказистые, как мои, быть?

– Волос у неё не имелось вовсе. Ну а что до твоих, они чисты, прямы, крепки – любой на зависть.

– Плохой цвет это есть, мессир.

– Цвет волос замечательной девушки плохим быть не может никак, – возразил я.

Далее мы поговорили кое о чём ещё, Вадсиг высказала все опасения, все страхи насчёт тебя и твоего отказа, а я заверил её, что все они совершенно беспочвенны, и действительно твёрдо в этом уверен. Пусть бедная девочка опасается деторождения да зверского надругательства в беззаконном Новом Вироне: причин для волнения у неё хватает и без фантазий.

А после…

– Когда-нибудь я обратно, как ты, быть вернуться, мессир?

– Куда, Вадсиг? Обратно в Вирон?

– В Вирон, да, мессир. И ещё в Гротестад. Отправиться в Круговорот Длинного Солнца я хотеть очень. Постоянно о нём ты говорить, и стряпуха, и мой старый хозяин с хозяйка. В Гротестад они быть родиться, мессир, а я не видеть Гротестад никогда.

Я ответил, что это вполне возможно.

– Туда Прежний народ летать?

Я кивнул.

– Приветствовать нас чтоб?

– Можно сказать, да, хотя им и хватило здравого смысла многое разузнать о нас – и вдобавок занести к нам ингуми…

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные!

– …Прежде чем обратиться с приветствиями к кому-либо из людей.

– Да, скверно это быть, – согласилась с Оревом Вадсиг.

– Оставить среди нас ингуми? – Я отрицательно покачал головой. – За целых два круговорота цена вовсе не высока, и к тому же таким образом Соседи сумели гораздо точнее оценить различия между нашими расами.

– Потому что наша кровь они пить, мессир?

Я на минутку задумался, размышляя, как бы объяснить ей всё, не нарушая обещания.

– Вот ты, Вадсиг, не видишь самой себя, верно?

– В зеркало я видеть, так есть.

Я покачал головой.

– Говорил ли тебе кто-нибудь, что у тебя чудесные глаза?

Вадсиг, зарумянившись, пожала плечами.

– Шкура так говорить.

– Однако ты ему не веришь, поскольку знаешь, что он тебя любит. Ты ещё совсем молода. Вот станешь постарше – возможно, поймёшь: изо всех человеческих чувств, считая и равнодушие, ведь равнодушие – тоже своего рода чувство, только любовь видит истину без прикрас и покровов, как она есть.

– Видеть – хор-рошо!

– Да, видит любовь замечательно, а видеть действительно хорошо. Однако, Вадсиг, сколь бы чудесны ни были твои глаза, взглянуть на себя самих им не по силам. Видишь ты себя, если видишь вообще, разве что в посеребрённом стекле. Знавал я, кстати, одного весьма разумного человека, каждое утро изучавшего собственное отражение в боку серебряного чайника…

Вадсиг, на что я и рассчитывал, заулыбалась.

– Ложка в карман ещё носить он мочь быть, мессир.

– Разумеется, он понимал, что изображение искажено. Ты сравниваешь собственное с другими девушками, которых действительно видишь, но, будучи мудрее, сравнивала бы их отражения со своим. Именно так и поступили Соседи. Зная собственных ингуми, привезли ингуми и к нам, дабы после сравнить одних с другими. Знать бы ещё, к какому они пришли заключению… а впрочем, довольно с меня и того, как они поступили в итоге.

– Круговороты эти они оставить?

Вздохнув, Вадсиг обвела взглядом широкие тёмно-коричневые борта нашей лодки, простор синего моря, лазурное небо в белых пятнышках морских птиц, круживших среди облаков, и отдалённый берег, и я до сих пор – до сих пор! – смею надеяться, что на сей раз она увидела всё это чуточку по-другому.

– Да, Вадсиг, именно. Ингуми, по существу, погубили всю их расу. Не в том смысле, что истребили всех до единого: просто созданная ими культура подвела их, подкачала в самый ответственный, трудный момент. Многие к тому времени уже оставили эти круговороты, спасаясь от ингуми, но увезли ингуми с собой.

Вадсиг содрогнулась, причём без малейшего притворства.

– Их кровь чтоб пить? Нет это я понимать, мессир.

– Вспомни, Вадсиг: я начал с того, что нам не по силам увидеть самих себя непосредственно. Для этого требуются зеркала. Так вот, убежать от самих себя в равной степени невозможно.

Тут до моих ушей донеслось сквозь скрип такелажа цоканье когтей Малыша. Оглянувшись назад, я увидел голову выглянувшей из небольшого люка Джали и махнул ей рукой, приглашая присоединиться к нам.

– Какая же красивая она есть! – прошептала Вадсиг.

Втроём мы беседовали ещё около часа, если не больше. Однако вскоре стемнеет настолько, что работу придётся прервать, а с камбуза тянет ароматами готовящегося ужина… одним словом, наш разговор я, пожалуй, опишу как-нибудь в другой раз.