– Немножко уже осталось, браток, – прервав свист, сообщил Свин. – Снова взглянуть не терпится, а?

– То есть вновь навестить родной город? – с трудом избежав каких-либо упоминаний о зрении, переспросил он. – Говоря откровенно, страшно мне туда возвращаться. Он ведь наверняка изменился, и, боюсь, вовсе не в лучшую сторону. Откуда бы переменам к лучшему взяться? Выжлец, ты, помнится, говорил, что Шёлк там больше не кальд…

Ехавший на спине второго из вьючных осликов Орев перепорхнул к нему на плечо, полыхнув чёрными с алым перьями в лучах яркого солнца.

– Шёлк… Хор-роший!

– А если так, кто его заменил?

– Кто нынче кальд-то? – оглянувшись, уточнил Выжлец, ехавший впереди. – Известно кто – муж генералиссимы Мяты, а звать его Бизон. Кальд Бизон.

– Вот это прекрасно: с ним я, пусть самую малость, знаком.

– Так ты с ним говорить собираешься?

– Говор-рить Шёлк, – пробормотал Орев.

– Да, при возможности.

На этом он замолчал, задумчиво разглядывая опустевшие дома по обе стороны от дороги и дома (очевидно, в большинстве своём также пустые), видневшиеся впереди. Именно этой дорогой Шёлк выехал из города с Чистиком, а после летел назад в пневмоглиссере, пилотируемом Улитом, но о сём он распространяться не стал. Ходил ли он когда-нибудь этой дорогой сам? Вроде бы нет… однако при виде тесного старого домика (розовая краска поблёкла, выцвела до белизны, крылокамень сплошь в трещинах) воспоминания нахлынули, захлестнули его неудержимой волной. Крапива, пулевое ружьё на плече, майтера Мрамор… и разношёрстная толпа добровольцев, для пущей храбрости распевающих на ходу:

Пели они и другое, множество разного пели, но тех, прочих песен он припомнить не смог. Вот Крапива – Крапива наверняка вспомнила бы все до единой!

Обернувшись, он снова взглянул на оставшийся позади домик, но домик исчез за деревьями. Давно ли он пустует? Двадцать лет, пятнадцать, десять? Прохудившаяся – подлатать-то некому – крыша течёт, вода заполняет трещины в крылокамне, а зимой замерзает, отчего стены каждый год трескаются всё сильнее…

– Говор-рить… говор-рить, – посоветовал Орев. – Р-разговор-р – хор-рошо!

– Ну как пожелаешь, – с улыбкой ответил он. – Вот ты, Свин, спрашивал, рад ли я возвращению в родной город. Я ответил, что опечален мыслями обо всём, наверняка случившемся с ним в моё отсутствие, а сейчас вспомнил домик, который мы проехали.

– Хозяев, стал-быть, знал?

– Нет. Однако когда-то, ещё мальчишкой, шёл мимо маршем, и на ходу мы хором пели песню о домике с яблонькой в саду. И вот гляжу я на этот, а вокруг него вправду сад небольшой, с яблоней за оградой. Помнится, на верхних ветвях вроде бы даже парочка яблок виднелась, хотя в этом я не уверен. В то время такое совпадение казалось просто чудесным. Волшебным совпадением, доброй приметой… а мы, необстрелянные, считавшие себя опытными штурмовиками, готовы были видеть добрые приметы во всём.

– Хо, эт да!

– Каменщики да плотники с пулевыми ружьями, едва выучившиеся стрелять, колени в извёстке, в опилках… Я, тоже разжившись ружьём и иглострелом в придачу, гордился тем и другим – словами не передать как. Вот ты, Свин, служил в штурмовиках. Надеюсь, вас-то выучили получше?

– Не шибко.

– Говор-рить – нет, – встревожился Орев, явно уловив нечто в голосе Свина.

– Интересно… надеюсь, ты не сочтёшь всё это назойливым любопытством, хотя, возможно, так оно и есть… интересно, не устраивали ли для вас какой-либо церемонии? Посвящения? Жертвоприношения Сфинге в каком-нибудь мантейоне, дабы возвести вас с товарищами в воинское звание?

Свин не ответил ни слова.

– Знаешь, ты кое в чём очень похож на одного человека по имени Чистик, а Чистик, несмотря на бесцеремонность и буйный нрав, в богов веровал истово.

– Слышь, браток, а твои боги позволили бы тем-то гляделки Свиновы вынуть? Кабы Свин молился им по всей форме и прочее, а?

Он лишь пожал плечами.

– Думаю, боги могли бы вступиться, воспрепятствовать подобному зверству, но, похоже, они нечасто вступаются за людей. Ты, Свин, на богослужении в последний раз когда был?

– Мы с Пижмой на службы, можно сказать, больше не ходим, – признался Выжлец, дабы нарушить последовавшее за его вопросом молчание, – однако, если она на сносях, придётся начать, иначе с омовением новорождённого трудностей всевозможных возникнет куча, так ведь?

– Дык… дай им чо-нить, и все дела.

– Так я ж не богат, – виновато потупился Выжлец. – Не богат, как ни жаль…

«А вот мне жаль, что здесь нет огромной горы, – подумал он. – Огромной горы… а мы ехали бы всё утро извилистой горной тропой, а потом обогнули бы очередной уступ – и вот он, Вирон, распростёршийся перед нами внизу, будто ковёр. Улицы тянутся к северо-востоку и к юго-западу, к северо-западу и к юго-востоку, и все их с востока на запад пересекает широкая полоса нашей Солнечной улицы, делящая надвое древнейшую часть города. Часть ту, подобно старому розовому домику, выстроил сам Пас, позаботившийся и о домах, и о лавках ещё до появления в Круговороте первых людей – первых домохозяев, покупателей, купцов… Нам бы объявить их священными, содержать в полной исправности, но нет, мы отыскали сотни причин для жалоб, бросили старые дома на погибель и разрушение, выстроив новые – новые, дескать, лучше, пусть даже это совсем не так!»

Яблонька, разумеется, тоже исчезла, срубленная на дрова, так как свечи нынче стоят огромных денег, а масла для ламп не сыскать днём с огнём. Может, и её посадил сам Пас? Нет, вряд ли: яблони ведь живут не дольше человека. Вот только теперь, когда её не стало, когда она, срубленная, распиленная на поленья длиною в кубит, сгорела в печах, посадит ли хоть кто-нибудь новую?

– По-моему, тогда-то я и услышал эту песню впервые, – сказал он вслух. – И, разумеется, знать не знал, что эта новая песня так много будет для меня значить со временем…

– Ты в Хузгадо пойдёшь, Бивень? – полюбопытствовал Выжлец. – Ну, ежели с кальдом поговорить собираешься.

– Да, именно. Именно, – рассеянно подтвердил он, захлёстнутый новой волной мыслей.

Выжлец откашлялся.

– А я направлюсь в ту самую гостиницу, о которой рассказывал. А раз уж комнату нанимать буду, там же могу и поесть – кормят у них замечательно. И вас со Свином могу угостить, если со мной пойдёте. Нет, вправду, идём! Хоть будешь знать, где она: мало ли, не найдёшь другого ночлега…

Однако решение он уже принял и отрицательно покачал головой.

– Весьма любезно с твоей стороны, но я знаю, где её искать. А сейчас, для начала, хочу заглянуть в Квартал Солнечной Улицы, где сам жил когда-то, а не в Хузгадо. Если Вирон не изменился ещё сильней, чем мне думается, разговора с кальдом придётся дожидаться большую часть дня, а придя после полудня, я, скорее всего, проторчу там до ночи и к кальду не попаду вовсе. Стало быть, с Хузгадо подожду до утра. А ты, Свин, что собираешься делать?

– С тобой пойду, браток. Ты ж не против, если Свин по пути насчёт гляделок народ поспрошает?

– Разумеется, нет. Значит, в Квартал Солнечной Улицы?

– Да куда б ты ни пошёл.

– Птичка – идти, – объявил Орев. – Идти Шёлк.

Зданий вокруг становилось всё больше, причём некоторые даже не пустовали, и вскоре дома плотно обступили улицу с обеих сторон. Выжлец то и дело указывал на те, что принадлежали его друзьям и знакомцам, вспоминал забавные случаи, происходившие с кем-то из них, описывал чьи-то чудачества.

– А вон мантейон этого квартала. Куда мы ходили, пока жили здесь.

– Ты ж вроде по мантейонам не ходишь, – негромко возразил Свин.

– Ну, иногда-то бывает. Порой мы и сейчас ходим на службы с матушкой Пижмы, только она, известное дело, втихомолку жалеет, что редко. А в те времена, когда её мать с отцом приезжали в гости, ходили всякий раз. По-моему, я рассказывал, что обратно в Тупик мы уехали, после того как отец её умер и оставил нам лавку. А вообще… – Тут Выжлец слегка замялся. – Сдаётся мне, сейчас он заброшен. Народу здесь осталось – всего ничего. Если так, дверь, наверное, заперта… но если нет, вы не против на минутку заглянуть внутрь?

– А чо б нет? – с удовольствием откликнулся Свин. – Заглянуть-то Свин может? Не может. Однако со всем удовольствием поглядел бы. Ты, браток, что скажешь?

– Если мы не задержимся там надолго…

– О, он не из больших. Совсем не из больших. Мантейон как мантейон, самый обыкновенный, но мне почему-то подумалось: может, вам любопытно будет.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев.

Свин склонил голову набок.

– О чём эт Горев наш, а?

– Что он говорит? Он говорит: «Резать – нет», повторяет обычную присказку настоящего Орева, принадлежавшего патере Шёлку. Возможно, он и впрямь настоящий, тот самый?

– Р-резать – нет! – куда громче, отчётливее повторил Орев.

– А не знаешь ли ты, отчего он так говорит? – заинтересовался Выжлец.

– Он знает, что там, в мантейонах, приносят в жертву богам всевозможную живность, и опасается, как бы не угодить под жертвенный нож самому. Понимай мы, что говорят другие звери и птицы, вне всяких сомнений, услышали бы то же самое и от них.

В этот миг над их головами с карканьем закружила стая ворон.

– А они что говорят, браток? – полюбопытствовал, услышав их крики, Свин. – Горева – вон, всякий раз понимаешь, а как насчёт этих?

Подняв взгляд к небесной тверди, он словно бы на минуту забыл и о спутниках, и о самом себе.

– «Завтр-ра, завтр-ра, завтр-ра»… по-моему, они имеют в виду, что завтра я разыщу Шёлка, хотя уже разыскал его, но также это вполне может значить, что завтра ты найдёшь себе новые глаза. Надеюсь, так оно и случится.

Охваченный любопытством, Выжлец оглянулся назад.

– Стало быть, ты уже разыскал Шёлка? Странно… а нам отчего не сказал?

– Минувшей ночью я отыскал того самого бога, услышав о нём от тебя, Выжлец… однако мне даже об этом не следовало болтать. Будь добр, считай, что я не говорил ничего.

Выжлец умолк. В молчании путники миновали немало пустовавших домов, и, наконец, Выжлец заговорил снова:

– Выходит, ты можешь угадывать будущее по полёту птиц? Слышал я о такой премудрости, только забыл, как её называют.

– Если тебе требуется мудрёное словцо, чтоб удивлять друзей, это ауспиции. Если же ты ищешь знания для себя самого, это попросту авгурство, авгурство в изначальной, ныне, как сие ни прискорбно, почти позабытой форме.

– Шёлк – знать! – заверил Свина с Выжлецем Орев.

– Шёлк-то, может, и знает, а вот я – нет, – возразил он.

Вскоре они подъехали к мантейону и обнаружили, что парадные двери его накрепко заперты, однако боковую дверь Свин, нащупав и выдернув из доски пробой навесного замка, отворил без труда.

– До нас подломил ктой-то, – объяснил он. – Шурупы обратно впихнул, а деревяшка-то не держит.

После залитой солнечным светом улицы зал мантейона казался тёмным, сумрачным, точно пещера. Постукивая ножнами о скамьи, Свин углубился внутрь, отыскал алтарь и, отложив меч в сторонку, ощупал его края и углы.

– Р-резать – нет! – твёрдо, как никогда, объявил Орев.

– Тревожиться тебе не о чем, – успокоил его хозяин, – здесь нет Священного Окна. Боюсь, за ним-то грабители и приходили. Ты ведь его там, позади, искал, Свин?

– Точно так, браток.

– Действующих мантейонов здесь, неподалёку, ещё с полдюжины есть, – сообщил Выжлец. – Бивень тебя отведёт, раз уж ты с ним идти собираешься. Или я могу отвести, если у него образуются другие дела.

– Спасибо те. Большущее те спасибо.

– Ну так что, отвести тебя? По дороге в гостиницу куда-нибудь и зайдём.

Свин, повернувшись к ним, вновь постучал по алтарю бронзовым кончиком обтянутых кожей ножен.

– Ты, браток, говорил, будто в Квартал Солнечной Улицы собираешься, так?

– Да. Мне нужно заглянуть в тамошний мантейон, хотя кто ж его знает, цел ли он до сих пор и открыт ли. Должен предупредить, большая часть квартала сгорела двадцать лет тому назад.

– С тобой пойду, – решил Свин.

Казалось, его чёрные ногти впились в резные бока амбиона.

– А не желаешь ли ты объяснить, что тебя так волнует? Нет, если не хочешь, не нужно: я помогу тебе по мере возможности, доверишься ты мне или нет, но, если доверишься, помощь может оказаться куда более… осмысленной.

– Не-е, ну его.

– Бедный Свин! – каркнул Орев, вспорхнув к нему на плечо.

Казалось, в воцарившейся тишине мантейон переполнился призраками былых жертв. Казалось, ноздри вот-вот защекочет аромат благовоний пополам с запахами палёной шерсти и горящего кедра. Казалось, под крылокаменными сводами вот-вот раздастся пение авгура и блеянье агнца, почуявшего смертный час.

– Так ты не сумеешь помочь ему, Бивень? – кашлянув, спросил Выжлец.

– Незадолго до утраты зрения ты завернул в мантейон, – мягко, негромко, только-только чтоб его расслышали, заговорил он. – Преклонил колени в молитве, и, может статься, сейчас стыдишься тех молитв, хотя совершенно напрасно. И не сводил глаз со Священного Окна. Правда, во время жертвоприношения никто из богов к Окну не явился – по крайней мере, в зримом образе. Ни теофании, ни красок Священной Радуги – ничего подобного. Однако тебя охватил покой… необъяснимый покой и глубочайший восторг. И сейчас тебе хочется испытать то же самое, если представится случай.

– Грабили мы, – признался Свин. – Мы с братвой то есть.

– Понимаю.

– А вот и нет. Ты сам грабил когда?

– Нет, Свин. Не грабил.

– А самого тя грабили?

– Нет, никогда.

– Кому баб подавай, кому выпивку, кому карточки аль чего на продажу за те же карточки. А Свину и то и другое. Понимаешь, браток, стал-быть? Может, и тут уж всё понял? Или те ещё чего рассказать? Чо за выпивка, чо за бабы?..

Его правая рука начертала в воздухе символ сложения.

– Не стоит. Не нужно.

– Спасибо те. Тащут их, Окна-то, нынче. Тут ты прав. Тащут – о-о, а старый Свин про то тогда не знал ещё. Думал, чаши там золотые, и всё. А в двери-то не лезу, браток. Великоват, понимаешь. Ты, браток, сам видел. Вон к Выжлецу в дом на карачках пришлось заползать. Да и в другие, какие ни возьми. Приятного, скажем так, мало, а куда денешься-то? Не, так-то оно ладно, только всякий раз высматриваешь двери, где б прямо пройти можно, да куда там… такие поди ещё отыщи.

– Наши повыше сделать можно, – предложил Выжлец. – Сам справлюсь: работа нехитрая.

– Добрый ты человек… А ты ж, браток, сам из них, из людей святой жизни, верно?

– Нет, – мягко ответил он, – вовсе нет, Свин. Я ведь уже говорил.

– Ну а тот – он из них как раз был.

– И ты убил его, Свин?

– Хо! Точно так. Он же ж Окно своё защищал.

С этими словами Свин обнажил меч, и Орев, испуганно каркнув, поспешил вернуться к хозяину.

– Чашку жёлтую мне дал. Об пол её – разбилась. Фарфоровая была.

– Бедный Свин!

– Кончил его. Мечом – раз, и срубил.

Громадный клинок поднятого Свином меча тускло блеснул среди хоровода пылинок в солнечном луче.

– И что же дальше?

– А ты, браток, так-таки ничо об этом не скажешь? Думал, много чего услышу, а ты…

Он покачал головой, хотя, разумеется, помнил, что ни жестов, ни мимики Свин не видит.

– Если и скажу, то после.

– Да не, говори, не стесняйся. Плохо, мол, грех и так далее.

– Видишь ли, Свин, я хотел бы послушать, что в этом имелось хорошего.

– Хорошего? Неча тут говорить-то…

– После того, как ты убил авгура, твоё внимание привлекло Священное Окно за его спиной. Я не ошибся?

– Не-а. Да, а про двери-то тамошние Свин помянул? Здоровенные, даже на колени вставать не пришлось. Так Свин на колени-то встал, а? Встал же!

– Понимаю.

– Не там, где он улёгся, но встал. На карачки. На все четыре. Без малого не упал.

– А сказал ли ты при этом что-нибудь, Свин? Помолился или хотя бы попробовал помолиться?

– Не. Пробовать – пробовал. Не сумел. Сумел он, Свин-то? Ничо подобного! Рассопливился, разревелся, будто девка какая! И сейчас вон распустил нюни-то… чистый смех!

– То есть плачешь… да, так и есть, однако мы с Выжлецем над тобой вовсе не смеёмся.

– Добрые… – Глубоко вздохнув, Свин утёр нос рукавом, и без того феноменально грязным. – Вот и всё, браток. Вся сказочка.

– Нет, не вся. Не вся, и навсегда останется незаконченной, незавершённой, если ты не расскажешь об остальном. Причём немедля, сейчас же. Откладывать далее нельзя.

Выжлец крепко стиснул его плечо.

– Бивень…

– К твоим заботам перейдём пару минут спустя, – ответил он. – Поверь, с ними можно и подождать. Продолжай, Свин.

– Помстилось мне, вишь, кой-чего… – Казалось, Свин позабыл, что его кто-то слушает. – Гляделки-то ещё при мне были…

– Да, разумеется.

– Будто кто-то плечо, голову тронул… как бы сзаду, стал-быть. Со спины. Оглядываюсь… не, никого.

– А дальше?..

– Прочувствовал, браток. Всё, как ты сказал, и прочувствовал. С тех пор повторить хочется, ажно невмоготу, ан нет. Не повторяется больше.

– И после этого ты кое в чём изменился. Обнаружил, что совершаешь поступки, неожиданные для себя самого.

– Точно так.

– Шёлк… Хор-роший, – пробормотал Орев с его плеча.

– Всё это – исповедь, Свин. Я о сём не предупреждал, но так оно и есть. Исповедь. Конечно, я, о чём уже говорил, мирянин, однако же отпускать грехи мирянам в случае надобности вовсе не возбраняется. Прошу, преклони колени. Знаю, тебе стоять на коленях не нравится, однако не стоит отказывать Иносущему – а я уверен, это он, он коснулся тебя со спины! – в почестях, отданных множеству дверей. Согласен ли ты преклонить колени?

– Думаешь, он может вернуть мне гляделки?

– Понятия не имею. Согласен ли ты преклонить колени?

Свин опустился на колени.

– Прекрасно. Я всерьёз опасался, как бы это препятствие, худшее из препятствий, не оказалось непреодолимым.

Взмах руки – и Выжлец послушно поспешил к парадным дверям мантейона.

– Теперь повторяй за мной. «Отпусти мне грехи, друг мой».

– Отпусти мне грехи, друг мой, – почтительно повторил Свин.

– По-моему, ты всячески избегаешь говорить «я», верно? То есть всеми силами воздерживаешься от употребления местоимения «я». Отчего? Из некоего суеверия?

– Не, просто в светлых краях якать как-то… не ко двору, что ли, считается, – пробормотал Свин.

– То есть неучтиво? Тогда дальше вместо «ибо грешен я» можешь сказать: «ибо немало совершено их мною перед лицом Иносущего и прочих богов». А после этого перечисли мне все серьёзные злодеяния, совершённые тобой, кроме грабежей и убийства – о них ты уже упомянул. Орев, а ты побудь с Выжлецем, пока я не позову вас обоих.

Устроившийся возле входа, Выжлец не сводил глаз с коленопреклонённого Свина (огромный, он даже на коленях оказался немногим ниже стоявшего напротив человека в поношенной коричневой рубашке) в глубине мантейона, пока смущение не заставило его отвести взгляд.

– Человек – говор-рить, – объяснил Орев, приземлившийся на спинку скамьи перед Выжлецем. – Говор-рить Шёлк.

Тут он присвистнул, подчёркивая важность сего разговора, а после добавил:

– Птичка – идти. Идти Выжлец.

Выжлец рассеянно кивнул головой. В нишах вдоль стен высились изваяния Девятерых.

«Интересно, вон тот, с совой, это кто?» – внезапно задумался он.

Некоторые статуи наверняка изображали всего-навсего меньших богов. Раз уж статуй больше девяти, иначе быть просто не могло. Меньшим богам, богам незначительным, Выжлец обычно внимания не уделял никакого, и тут ему впервые пришло в голову, что сам он – также человек незначительный, маленький, а главных богов, вроде Эхидны (вон той, с гадюками в руках), должно быть, заботят только самые видные, самые важные люди и события.

– Эхидна, а та, с дроздом – Мольпа… а вот с голубями кто?

– Человек – говор-рить, – повторил Орев, на сей раз в другом смысле.

– Сам с собой, – подтвердил Выжлец. – Так просто. Богов по именам вспоминаю.

Один из негромких голосов в глубине мантейона зазвучал громче, разборчивее.

– Что ж, Свин, во имя всех богов властью, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Иносущего. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса и Среброблещущего Шёлка. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя всех прочих, меньших, богов.

Рука говорившего быстро начертала над склонённой головой Свина символ сложения, и Выжлец направился к спутникам. Великан Свин поднялся с колен, расправил плечи и, уловив шарканье подошв о растрескавшийся камень пола, устремил невидящий взгляд в сторону Выжлеца.

– Я ничего не слышал, Свин, – заверил его Выжлец. – Ничего, так и знай. Старался не слушать и не услышал. Вон там сидел, в заднем ряду, а говорили вы оба тихонько…

– Да ладно, хоть бы и слышал, – откликнулся Свин. – Правда, браток?

– Э-э… нет, знаешь ли. Нет, – ответил он, отрицательно покачав головой. – Впрочем, вы оба неправы. Ты, Выжлец, слышал, как Свин рассказывал о разграблении поселения в Горах, Взирающих На Горы. А также слышал, как я, пусть с запозданием, объявил слова Свина частью исповеди.

Выжлец согласно кивнул.

– Возможно, тебя беспокоит вопрос о долге гражданина, чтущего Хартию. Однако же тут необходимо понять, в чём именно состоит твой долг. Наиглавнейший долг, долг чести всякого – авгура, сибиллы или мирянина, случайно услышавшего часть сказанного на исповеди – не разглашать из услышанного ни слова. Ни прямо, ни косвенно, ни даже намёками, понимаешь?

– Понимаю, – вновь кивнул Выжлец. – Ещё как понимаю.

– Тогда позволь сказать вот что. Свину об этом уже сказал, но хочу разъяснить и тебе. О чём говорилось ранее, ты знаешь не хуже нас со Свином, а все мы отнюдь не дети. Для авгура смерть перед Священным Окном, особенно смерть от стального клинка, сродни жертвоприношению – величайшая честь. О такой смерти любой из авгуров может только мечтать. Нет, я вовсе не намекаю, что убийство авгура при таких обстоятельствах не есть тяжкий грех, но если авгур гибнет подобным образом, прочие авгуры и множество благочестивых мирян должны, обязаны задуматься: быть может, такая смерть ниспослана ему в награду самим Иераксом?

– Иеракс мёртв, – пророкотал Свин.

Выжлец в изумлении вытаращил глаза.

– Вот как? Этого я не знал, хотя и подозревал нечто подобное. Ну что ж, сие, несомненно, к лучшему.

– Бивень…

– Да? – кивнув, откликнулся он. – В чём дело?

Выжлец смущённо потупился.

– Перед уходом… Не возражаешь, если мы выйдём в город малость попозже? Ты ведь говорил, что в Хузгадо собираешься только назавтра…

– До вечера мне хотелось бы вновь навестить квартал, где я некогда жил, но… нет, вовсе не возражаю. Если, конечно, то, что ты собираешься предложить, не затянется на несколько часов.

– Надеюсь, четверти… ну самое большее получаса хватит. Пока я…

Бугрящаяся мускулами, вооружённая толстыми чёрными ногтями, ладонь Свина накрыла плечо Выжлеца целиком.

– Да не мнись, не стесняйся. Тут все свои.

Выжлец с благодарностью закивал головой и указал на ниши вдоль стен.

– Так вот, сидел я там, в задних рядах, и начал богов по именам вспоминать. Вон те… вон те образы. Ты о них уйму всякого знаешь, я ж уже видел. И Пижма видела. Словом, мне самому только парочку вспомнить и удалось. Вот кабы ты прогулялся со мной по залу да рассказал понемногу о каждом, а? Будет потом, о чём Пижме с её матушкой рассказать. Да мне и самому интересно, если, конечно, Свин не против.

Орев, блеснув чёрной бусиной глаза, устремил взгляд на Свина.

– Шёлк – говор-рить?

– Хо! Ясно дело! Валяй, браток. Самому любопытно послушать.

– Что ж, хорошо, – отвечал он, оглядев изваяния в стенных нишах. – Откуда начнём?

– А вот с этой, – решил Выжлец, указав на ближайшую статую. – Это же Фэа, правильно?

– Да, совершенно верно. Фэа, одна из Семерых, четвёртая дочь Паса. И, если вдуматься, более удачного места для начала не выбрать при всём желании, раз уж мы надеемся отыскать новые глаза для человека по имени Свин, а я – привезти на Синий семена кукурузы. Поскольку Фэа Пиршествующая – богиня исцеления и всего съестного вообще. И покровительствует в равной мере роскошным трапезам и инфирмериям с лазаретами. Узнать её образ, как правило, можно по вепрю возле ноги.

– Точно, – с жаром подтвердил Выжлец, – я её так и узнал!

– В таком случае должен добавить, что, если вепрь отсутствует, Фэа обыкновенно изображается держащей на руках поросёнка, а если отсутствует и поросёнок, её можно узнать по изрядной толщине живота, и что она особо покровительствует поварам и лекарям. Этого довольно?

– Ага, – кивнув, ответил Выжлец. – А вот эта, следующая, мне совсем незнакома. Кто она такова?

– Дай-кось, пощупаю… – Толстые пальцы Свина огладили изваяние сверху донизу, ощупали ступни, подножье. – В шлеме, кажись… верно, браток?

– Да, так и есть. В шлеме, увенчанном невысоким гребнем.

Склонившись к статуе, он оглядел изваяние во всех подробностях.

– Я собирался отметить, что традиционное изображение льва здесь отсутствует, отчего тебе, Выжлец, и не удалось её опознать, однако это не так. На шее у неё медальон с львиной головой, хотя столь маленький, что с двух шагов не разглядеть. Вот Свин, служивший в штурмовиках, конечно же, узнал её по шлему, но, кажется, из опасений – совершенно напрасных опасений, как бы я не обиделся, если он назовёт её имя прежде меня – промолчал. Это Сфинга, младшая из Девятерых.

Выжлец, подступив ближе, тоже взглянул на медальон.

– Хорошо, что цела до сих пор. Уйму её изваяний разбили во время войны с тривигантцами.

– Возможно, её заменили: с виду она чуточку новее других. А если так, то и льва вполне могли заменить медальоном именно по этой причине. Быть может, местный авгур понадеялся, что вандалы примут её за одну из меньших богинь.

– Бог… Хор-роший? – полюбопытствовал Орев.

Его хозяин пожал плечами.

– Как сказать… пожалуй, не хуже Семерых в целом. По меньшей мере, Сфинга славится мужеством, а жизненный опыт показывает, что люди, наделённые одним достоинством, обычно обладают ещё несколькими. Конечно, можно представить себе человека восхитительно храброго, но при том алчного, нечистоплотного, склонного к пьянству, завистливого, жестокосердного, распутного, буйного и прочая, и прочая, прочая – сей прискорбный перечень можно продолжать до бесконечности… однако в жизни подобные чудовища не встречаются. Я лично не видел ни одного.

– Спасибо те от всего сердца, браток, – пробормотал Свин.

– Ну, это ты не всерьёз, – изрядно опешив, возразил он. – Конечно, тебя я знаю не так уж долго, однако поверь: никто, пообщавшись с тобою хотя бы час, не сочтёт тебя средоточием пороков. Ты, Свин, щедр, добр и порядочен, и к этому я без труда, одним духом, могу присовокупить ещё дюжину добродетелей – к примеру, терпение и твёрдость воли.

– Ну, скажешь тоже…

Откашлявшись, Выжлец едва не поперхнулся.

– А я хочу сказать: считай, что Бивень и за меня тоже высказался. Он, ясное дело, выразился куда лучше, мне б так не удалось, но я полностью с ним согласен.

Все трое смущённо умолкли.

– Не перейти ли нам к следующей? Признаться, мне просто не терпится добраться до неё.

– До той женщины со змеюками в руках? Я про Сфингу ещё кое-что спросить хотел, только забыл что.

– Действительно, образ её весьма интересен. В детстве, мальчишкой, я считал её наименее привлекательной среди Девятерых, и толика истины в этом имеется, однако самой простой, незатейливой её вовсе не назовёшь. Пожалуй, её вполне можно счесть зеркальным отражением сестры, Фэа, а если так, то и Фэа зеркальное отражение Сфинги, иными словами – богиня мира. Да, сей титул подходит ей в полной мере, пусть даже она его не удостоена… по крайней мере, в Вироне.

Свин вновь ощупал изваяние Сфинги, отыскивая медальон.

– Так они небось меж собой бьются, браток? Уж очень на то похоже.

– Нет.

Опершись на посох, он вновь оглядел изваяние.

– Мне сразу следовало разъяснить вот что. Несмотря на мечи в руках, Сфинга – не просто богиня войны. Ещё она ведает повиновением, мужеством, бдительностью и неустрашимостью – всеми достоинствами, необходимыми штурмовику, даже опрятностью и чинопочитанием. Фэа, как я уже отметил, божество лекарей, богиня целительства. Знавал я некогда доктора Журавля из Тривиганта – ещё до того, как тривигантцы затеяли с нами войну. Отнюдь не рослый, однако крепкий и храбрый, он объяснил бы нам без околичностей, сколь важны для здоровья и исцеления правильное питание и чистота рук. Как видите, нам требуется и Фэа, и её сестра. Можно сказать, друг без дружки им никуда.

Выпрямившись, он повернулся к Выжлецу и улыбнулся.

– Ну как? Не вспомнилось ли тебе, о чём ты хотел спросить?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Тогда у меня есть к тебе вопрос. Услышав от тебя о множестве разбитых образов Разящей Сфинги, я решил, что сделали это разгневанные виронцы, видевшие в них символы Тривиганта. Однако минуту назад мне пришло в голову, что вандалами могли оказаться и сами тривигантцы. Ведь в Граде Тривиганте и прилежащих к нему землях подобные статуи наряду с живописными образами, якобы по её собственному приказанию, под запретом, и, на мой взгляд, истово верующие тривигантцы вполне могли, поддавшись соблазну, уничтожать их, где бы они ни отыскались. Не так ли всё и произошло?

– Это, по-моему, в городе большей частью. В Великом Мантейоне.

Свин хмыкнул.

– Стал-быть, их обе стороны громили?

Выжлец с печальной улыбкой кивнул.

– О тривигантцах я, кажется, слышал такое и надеялся, что Бивень нам объяснит, зачем они это затеяли. Об этом спросить и хотел, только забыл на время. Объяснишь, Бивень? Сможешь?

Он помолчал, глядя на хоровод пылинок в одиноком лучике солнца, пронзавшем полумрак заброшенного мантейона.

– Шёлк – говор-рить!

– Боюсь, Орев имеет в виду меня, – объяснил он, повернувшись к спутникам, – а кто я такой, чтоб отказывать в просьбах птице? Затеяли они это, конечно же, поскольку считали, что такова воля их богини, но это вы, вне всяких сомнений, уже поняли. Куда интересней другое: вправду ли богиня распорядилась подобным образом, и, если да, отчего?

На этом он, погрузившись в раздумья, снова умолк. Ясные голубые глаза его затуманились.

– Если нет, следовательно, её воля – вероятней всего, обман, пущенный в народ тривигантским Капитулом, уж не знаю, как он у них называется, или чиновниками рани. В таком случае сделано это, вероятнее всего, затем, чтоб надёжнее отделить их народ от жителей других городов. Кстати, упоминал ли я, что к югу от Нового Вирона имеется тривигантское поселение? Так вот, имеется.

– Не знал, – пробормотал Выжлец.

– Разумеется, дело не обошлось без смешения, как ни старались некоторые с обеих сторон сему воспрепятствовать: тривигантки выходят замуж за виронцев, виронки становятся жёнами тривигантцев.

– Жалко их всех, однако, – признался Свин.

– Мне, некоторым образом, тоже, однако, по-моему, вряд ли они намного больше… или намного меньше, чем прочие пары, недовольны сделанным выбором. Но, как бы там ни было, традиционный тривигантский запрет на изображения богов, очевидно, отделяет тривигантцев от прочих народов. Этот мантейон – а самое главное, не только он, но и дом любого набожного виронца – в их глазах есть страшнейшее богохульство. Ведь даже у моего друга, Чистика, что называется, обычного преступника, имелась картинка с образом Сциллы, приколотая к стене гвоздиками… однако я отклоняюсь от темы. Если же запрет вправду исходит от самой Сфинги, по-моему, она поступила так либо из гордости, либо от стыда. Возможно, ей показалось, что ни один сотворённый нами образ не способен воздать ей должное. Случалось мне видеть Киприду…

Рука Свина стиснула его локоть так, что толстые заострённые ногти больно впились в кожу.

– Правда, давным-давно, однако я полагаю, что женщины в той же мере прекрасной не изобразить ни одному художнику. Жена Шёлка, Гиацинт, в молодости ослепляла всех вокруг красотой… но с Кипридой даже ей было бы не сравниться.

Хватка Свина ослабла.

– Возможно также, что Сфинга стесняется приверженцев или вообще какого-либо поклонения. Никто из других богов подобных чувств, похоже, не испытывает, но, будь иначе, это сделало бы им немалую честь.

Выжлец вытаращил глаза.

– Но ведь…

– «Но ведь они же – боги»? Не это ли ты собирался сказать? Действительно, они – по крайней мере, здесь – наши боги, а если боги требуют от нас поклонения, ничего не попишешь, придётся им поклониться либо погибнуть. Видишь вон ту, дальнюю нишу?

– Ага, – подтвердил Выжлец, – только она пустая.

Орев настойчиво, резко закаркал, и его хозяин направился к пустующей нише.

– В определённом смысле, ты ошибаешься. Стоит только допустить, что эта ниша отведена Иносущему… Свин, не хочешь ли сунуть в неё руку? Не бойся, ничего страшного с тобой не случится.

– Не-а.

– Прекрасно. Понимаешь ли ты, Выжлец, отчего эта пустая ниша принадлежит Иносущему? Отчего сейчас она – его место, хотя, может статься, изначально предназначалась для кого-то из Девятерых… возможно, даже для самого Паса?

– Потому что никто не знает, каков он с виду? По-моему, ты как-то что-то похожее говорил.

– И поэтому тоже, хотя сия причина – отнюдь не единственная. Нет, я вовсе не хочу сказать, что он таков, какой тривигантские женщины полагают Сфингу. В наших попытках изобразить его, придав ему образ мудрого, благородного человека, или, к примеру, ночного неба, каким оно видится нам на Синем, бескрайней тьмы, усеянной крохотными огоньками, нет ничего дурного. Вернее сказать, нет ничего дурного, пока мы не начинаем считать, будто он вправду выглядит именно так, как изображён нами. В таком случае вот эта пустая ниша лучше всего.

– Однако ж у них-то Сфинга так выглядит! – выпалил Выжлец, шумно втянув в грудь воздух.

Расставшись с Выжлецем на Золотой, они направились к Кварталу Солнечной Улицы.

– Слышь, браток, а в этих домах так-таки нет никого? – спросил Свин какое-то время спустя.

– Человек – нет! Девочка – нет! – ответил за хозяина Орев.

Хозяин Орева тяжко вздохнул.

– После того как мы миновали дом, где одно время жили Выжлец с Пижмой, я спросил Выжлеца, далеко ли ещё до обитаемой части города. Говорил негромко, и, очевидно, ты, поглощённый раздумьями, пропустил наш разговор мимо ушей, однако Выжлец ответил, что мы уже там, что улица, которой мы идём, – одна из тех, которые пока не опустели. Тогда я начал вести счёт домам и насчитал, самое меньшее, по пять брошенных на каждый, где вроде бы кто-то живёт.

Свин не ответил ни слова.

– Разумеется, кто-либо мог жить и в тех, что показались мне опустевшими. Да, вполне, вполне мог… надеюсь, так оно и есть.

– А ты ж ещё говорил, будто пустое место – место для Иносущего.

– Обнадёживающая мысль! Благодарю тебя. Да, и отвечая на твой вопрос: в окрестных домах жители есть, но не во многих.

Свин склонил голову на сторону.

– Телега… колёса грохочут, браток!

– А я ничего не слышу. Твой слух, как я не раз уже замечал, куда острей моего. Однако я рад за тебя, Свин, и нисколько не сомневаюсь: ты, безусловно, прав. Позволь, я кое о чём расскажу? Сейчас ты напомнил мне эту историю, и, даже если она не доставит тебе особого удовольствия, прошу, выслушай. Дай мне возможность порадоваться, рассказывая её.

– Не против ли Свин послушать? Не-е, не против!

– Ещё раз благодарю тебя. Прежде всего должен предупредить: возможно, я путаю, может статься, нынешний мантейон и не тот, но, по-моему, тот же самый. Выжлец сказал, что не помнит, как звали авгура, служившего там, когда они с Пижмой порой посещали жертвоприношения, а речь, полагаю, пойдёт о его предшественнике, если мантейон действительно тот. Звали его Скатом. Патерой Скатом.

– Человек… Хор-роший?

– А-а, Орев, в этом-то и суть всей истории! Один мальчишка – как его звали, забыл, но сие и неважно – вместе с матерью возвращался в город, прожив год или около за городом. Ты, Свин, наверняка помнишь, как Выжлец с Пижмой, поженившись, переехали из Тупика в город, поскольку в Тупике для Выжлеца не нашлось работы, а после вернулись обратно. Точно таким же манером этот мальчишка с матерью уехали в отдалённую деревушку, поселились в крестьянском доме, где мальчишка, совсем ещё маленький, радовался близости леса и ручью, такому широкому, что не перепрыгнешь, но в одиночестве нередко скучал. И вот решили они вернуться обратно, в город. Дорога показалась мальчишке изрядно – по мальчишеским меркам – долгой, хотя большую часть пути он проехал, сидя на груде вещей, в тележке, толкаемой его матерью. Разумеется, мать его порядком устала, а посему они остановились на ночь у самой окраины, в доме подруги матери, дабы наутро, как следует отдохнув, проделать остаток пути до небольшого опрятного домика, где их обоих несколько лет назад устроил на жительство ещё один из добрых друзей, мужчина, по-видимому, также порой проводивший там ночи, поскольку он держал в этом домике бритву. После ужина несчастная женщина отправилась спать и сразу уснула, но мальчишке спать пока не хотелось.

– Мальчик… Хор-роший?

– Не особенно, Орев, хотя сам-то мальчишка полагал себя таковым, поскольку мать любила его всем сердцем. Мал ещё был, не понимал, что мать не разлюбит его никогда, хорошо он себя ведёт или дурно.

По обе стороны улиц всё чаще попадались пожарища, прямоугольные ямы подвалов, обрамлённые обгоревшими досками и доверху залитые чёрной водой.

– Подумать только, ведь этот квартал сгорел двадцать лет тому назад, – сообщил он Свину. – Гляжу, и сердцу больно: как мало с тех пор отстроено заново! Случалось мне побывать в Граде Ингуми, на Зелёном, и он разорён не намного сильнее. Вот это, кажется, Струнная. Ах, как же жаль, что пожары добрались и сюда!

– Сочувствую, браток.

– Однако историю необходимо закончить. Увижу что-либо примечательное, снова прервусь.

На этом он ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

– Так вот, мальчишка решил предпринять небольшую прогулку. Прежде всего он надеялся встретить ровесника, однако прекрасно помнил об опасности заблудиться, а посему не рисковал сворачивать с улицы, где находился дом, в котором они с матерью остановились на ночлег, рассудив, что вернуться к матери той же улицей не составит труда. Чем это кончилось, ты, думаю, уже догадываешься. Отвлёкшись на что-то, мальчишка позабыл, в какую сторону шёл. Позабыл и, полагая, что возвращается к матери, в дом, где их приютили, проделал изрядный путь. Шёл, шёл, пока не попался ему на глаза старик в чёрном, плачущий на крыльце мантейона. До тех пор просить кого-либо о помощи мальчишка опасался, однако старик с виду казался человеком столь добрым, мягкосердечным, что мальчишка подошёл к нему, пару минут помолчал, смущённо ёжась, собираясь с духом, прикидывая, с чего бы начать, и отвергая одно вступление за другим, и, наконец, спросил: отчего, дескать, ты плачешь? А старик поднял взгляд, увидел мальчишку, указал на телеги, фургоны и паланкины, так и сновавшие мимо то туда, то сюда, и ответил: «Стань мои прегрешения перед богами зримыми, их оказалось бы куда больше – так много, что всех не оплакать и вчетвером».

Дальше оба двинулись молча. Время от времени то справа, то слева попадались хижины, выстроенные из отысканных на пожарищах досок да брусьев, казавшихся (если не слишком присматриваться) выкрашенными в чёрное. На соседней улице играли детишки: пронзительные вопли играющих звучали в ушах, точно щебет воробьёв на дереве где-то вдали.

– На том сказочке и конец, браток? – нарушил молчание Свин.

– Да, верно, – сглотнув, с великим трудом выдавил он.

– Чтой-то тя так зацепило?

– Мальчик… дом? – требовательно осведомился Орев. – Дом – найти?

– Да, – ответил его хозяин, утирая глаза. – Только мальчишкой сделался вовсе не тем. И дом вовсе не тот…

Последние слова прозвучали совсем негромко, однако Свин их расслышал.

– Э-э, так ты дом свой увидел, стал-быть?

Не в силах вымолвить даже слово, он лишь кивнул.

– Говор-рить «да», – объяснил Свину Орев.

– Эта улица – Серебристая. И вот, идём мы… идём мы по Серебристой, а я её не узнаю. Всё сомневаюсь да сомневаюсь. Свин…

– Ась?

– Свин, я тут об оскорблении богов говорил… но, знаешь, мне всё равно, нравятся ли Сфинге со Сциллой мои поступки или нет.

– Так ты ж говорил, что не стал бы их статуй ломать.

– Да, но лишь потому, что принадлежат они не мне. И потому, что всякая статуя – произведение искусства, а бездумное уничтожение предметов искусства есть несомненное злодеяние. Однако, Свин…

Тут он, запнувшись, остановился как вкопанный.

– Старина Свин тебе друг, браток.

– Знаю, знаю. Оттого-то и тяжело так. Уходя с родины, из Гор, Взирающих На Горы, ты уже был слеп, если я верно понял твой рассказ.

– Когда Свин от братвы уходил… точно так.

– И весь путь сюда проделал пешком, хотя лишён зрения.

– Точно так, браток. Сколько покувыркаться пришлось – о-го-го!

– Тогда, Свин, у меня к тебе просьба. Да, просить о подобном одолжении я не вправе и до конца жизни буду…

– Говор-рить – нет!

– Буду попрекать себя этой просьбой, но всё равно попрошу. Да, знаю, сюда тебя привёл я. Если б не я, ты б даже не подумал заворачивать в этот сгоревший квартал… а может, и в Вирон вообще.

– Выкладывай уж, браток.

– Поначалу я думал… показать тебе, где некогда жил. Обитель авгура, дом, в котором рос. И отцовскую лавку… то есть где они все стояли когда-то, в прошлом. Рассказал бы немного о них… что они… что эти места для меня значат.

Как ему ни хотелось зажмуриться, он собрал волю в кулак и устремил взгляд в лицо Свина.

– Но вместо этого попрошу вот о чём. Выжлец пошёл нанимать комнату в гостинице и рад будет приютить любого из нас – вернее сказать, нас обоих, хоть вместе, хоть по отдельности. Гостиница называется «У Горностая», а находится на холме под названием Палатин, в центре города. Не согласишься ли ты отправиться туда в одиночку? Будь добр. Очень тебя прошу.

Свин улыбнулся.

– И это всё, браток?

– Клянусь, до ростени я тебя там разыщу. Понимаешь, мне просто хочется… нужно побыть здесь одному. Нужно, и всё тут.

Длиннющие руки Свина (казалось, о ножнах с мечом в огромном кулаке Свин позабыл) потянулись к нему.

– Всё путём, браток, всё путём. Нужен те был на дорогах, счас нужно, чтобы слинял. Не казнись, не морочься. В круговороте и так зла да обид хватает. Надо – стал-быть, прощевай до времени.

– Я тебя разыщу, обещаю, – повторил он. – Будь добр, передай Выжлецу, что я тоже приду, только с ужином из-за меня пусть не ждёт. А ты, Орев, ступай-ка со Свином. Поможешь ему.

Орев недовольно каркнул, однако послушно перепорхнул на плечо Свина.

Оставшийся посреди улицы хозяин Орева, опершись на посох, глядел им вслед, не в силах сделать ни шагу, пока оба – неторопливо, возвышаясь над немногочисленными, скверно одетыми прохожими, бредущий прочь человек громадного роста и кажущаяся необычайно крохотной, беззащитной на плече великана чёрная с алым (кроме этих алых мазков, унылую серость пожарищ не украшало ничто) птица – не скроются из виду.

Наконец медленное, мучительно медленное «тук-тук-тук» бронзового наконечника ножен утихло. Великан, остановив встречного, заговорил с ним, но о чём, издали было уже не расслышать. Прохожий что-то ответил, указывая вдоль Серебристой, в направлении рынка: вероятно, словами объясняя дорогу остановившему его слепцу, а жестом – птице. Вот великан всё тем же медленным шагом двинулся дальше, и, наконец, оба исчезли с глаз, растворившись среди чёрного с серым.

Тогда он сам развернулся и быстро направился дальше. На каждом шагу разивший неровную, сплошь в колеях да рытвинах, землю посреди улицы, деревянный кончик посоха то упирался в камень, то орошал брызгами грязи его ботинки и манжеты потрёпанных коричневых брюк.

Вот здесь играли детишки, растаскивая на прыгалки бельевые верёвки майтеры. Какое-то время спустя те грустные, полуголодные девчушки с чёрными чёлками, с длинными косами, украшенными обрывками разноцветной пряжи, прыгнули прямо на Синий… да, кто на Синий, а кто и на Зелёный, и последних, по большей части, наверняка уже нет в живых.

А в этих закопчённых крылокаменных стенах, за этими тёмными, зияющими пустотой окнами некогда находилась киновия. Пока весь круговорот спал, майтере приходилось преклонять колени, и вовсе не для молитвы, но с тем, чтобы отмыть, отскрести дочиста вон ту ступеньку, ныне чернющую от золы, точно раскисшая грязь вокруг. А там, в тёмной комнате, за запертой дверью и наглухо зашторенным окном, одевалась, и раздевалась, и штопала ветхое исподнее, и прикрывала девичью кровать старой клеёнчатой скатертью, помня, что самый ничтожный дождик снова наполнит водой брюхо провисшего потолка, майтера Мята…

Что ж, больше потолку её комнатки не провиснуть: протекавшая кровля, с которой майтера, выбравшись на крышу, наблюдала за воздушным кораблём тривигантцев, превратилась в сплошную брешь, а широкая тёмная дверь из прочного дуба, которую майтера Роза каждый вечер, ещё до того, как скроется из виду последняя ниточка солнца, запирала на засов, давным-давно сгорела – пущенная ли на дрова, в огне ли пожаров, пронёсшихся по кварталу в начале войны с тривигантцами, разница ныне невелика. Теперь в киновию может войти кто угодно, только кому это нужно?

Каменная ограда, отделявшая садик от улицы, практически не пострадала – исчезла только калитка с ржавым висячим замком. Изнутри садик зарос сорной травой пополам с колючим ежевичником, и – да! – почерневший пенёк смоковницы обвивала, карабкаясь кверху, чахлая виноградная лоза. И от беседки кое-что осталось – вполне достаточно, чтоб присесть. Так он и сделал. Сел, откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза, и вскоре юная сибилла, усевшаяся напротив, заиграла ему на флейте, извлечённой из просторного кармана чёрного бумазейного облачения.

Солнечная улица вывела его к рынку, а Мантейонная – к Палатину. Вот и Дворец Кальда. Рухнувшая стена восстановлена: известковый раствор не успел потемнеть, новые камни подобраны почти в тон изначальным…

– Патера… патера?

Оклик негромкий, но хрипловатый, противоестественно гулкий… Слегка удивлённый, он огляделся вокруг, отыскивая взглядом не столько говорящую, сколько авгура, к которому она обратилась.

– Патера… патера Шёлк?

Отступив назад, он поднял голову и оглядел окна дворца. В одном, на верхнем этаже, маячила тень – голова, плечи.

– Мукор, ты? – спросил он, стараясь говорить тише, но так, чтоб его услышали на высоте полусотни, а то и шестидесяти кубитов.

– Её здесь нет… её нет здесь, патера.

«Всё из-за птицы. Птицу увидела, вот и принимает меня за Шёлка», – подумал он, но сразу же сообразил, что Орева рядом нет, что Орев отослан со Свином.

– Прошу тебя…

Остального он не расслышал, но о чём его просят, понял и без того. Массивные двери оказались запертыми, и он принялся барабанить в них увесистым бронзовым кольцом: каждый удар – что грохот выстрела из пулевого ружья.

В ответ из-за дверей, из недр дворца, не донеслось ни звука. Махнув рукой, он устало опёрся о перила и сошёл с крыльца на мостовую. Тень в окне верхнего этажа исчезла, негромкий, хрипловатый женский, однако ничуть не женственный, голос умолк. Сощурившись, он взглянул на неподвижное солнце. Тень совсем низко. Ещё немного, и рынок закроется, а он говорил, обещал Свину разыскать его в гостинице Горностая до вечера… но ничего, гостиница отсюда всего-то в двух-трёх улицах.

Стоило ему миновать первую, локоть стиснули тонкие, однако на удивление жёсткие, сильные пальцы. Обернувшись, он обнаружил за спиной невысокую, сгорбленную, хрупкую, точно девчушка, женщину, с ног до головы закутанную в тряпьё наподобие мешковины.

– Прошу тебя… пожалуйста, патера… будь добр… не согласишься ли ты… будь добр, поговори со мной.

– Я вовсе не авгур. Ты меня с кем-то путаешь.

– Позабыл… позабыл меня…

Приглушённый, сдавленный звук, изданный ею, вполне мог оказаться (а мог и не оказаться) рыданием.

– Неужто ты позабыл злосчастную Оливин?.. Неужто ты позабыл злосчастную Оливин, патера?

Наклон головы, высота ссутуленных плеч… во всём этом чувствовалось что-то не то. Настолько, что горло перехватило от жалости.

– Нет, Оливин. Нет, я тебя не забыл, – отвечал он, горячо заверяя себя самого, что вовсе не лжёт: нельзя же забыть ту, кого знать не знал.

– И в благословении… и в благословении мне не откажешь? – Теперь в приглушённом мешковиной голосе слышалась радость. – И жертвоприношение, как ты обычно… в точности так же, как ты всегда?.. Отец ушёл… ушёл куда-то… давно ушёл, очень давно, патера, – заговорила Оливин, увлекая его за собою назад, к Дворцу Кальда. – Есть одна женщина… одна женщина… на севере где-то. На севере где-то, патера.

Очевидно, та, кто в силах помочь ей. Способная исцелить хворь, поразившую несчастную незнакомку.

– Мудрая женщина, – рискнул предположить он.

– О… О да! О, надеюсь… надеюсь, что да!

Оба свернули в боковую улочку. Здесь стена Дворца Кальда, украшенная вереницей узких, высоких окон в узорчатом каменном обрамлении, сменялась едва ли не столь же внушительной глухой оградой Дворцового Сада, сложенной из могучих камней – грубых, бесформенных, однако же пригнанных один к другому, словно кусочки мозаики.

Крохотная, прихрамывающая на ходу, незнакомка тянула его вперёд куда быстрей, чем хотелось бы. Что с нею? Может, проказа? Для него это – всего лишь слово из Писания. Кровоточащие язвы или сочащийся из пор кожи гной… нечто изрядно отталкивающее. В Писании добрые люди, особенно теодидакты наподобие патеры Шёлка, относились к поражённым сей страшной хворью с чрезвычайным добросердечием, однако хворь сия встречается крайне редко… вот только от кого он об этом слышал? Вероятно, от кого-то из авгуров. От кого-то наподобие патеры Реморы, закончившего обучение в схоле.

Внезапно оба остановились у небольшой тёмной ниши меж исполинских камней. В глубине её кроме порожней бутылки и бурой, занесённой внутрь ветрами палой листвы скрывалась железная дверь, такая низкая, что ему пришлось бы вползать в неё на четвереньках, как Свину. Из неких столь же тёмных недр дерюжного одеяния Оливин на свет появился бронзовый, изрядно поеденный ярью-медянкой ключ. На миг во мраке тускло блеснуло нечто вроде полированной стали, вставленный в замочную скважину ключ загремел, заскрежетал под сводом ниши. Негромкий, увесистый щелчок задвижки…

– Квадрифонс, – шепнула Оливин.

Железная дверь отошла назад.

Нырнув в дверь, ему пришлось склониться ниже прежнего: путь преграждали толстые ветви древнего дуба. За дубом, озарённая последними лучами предвечернего солнца, раскинулась во всём своём великолепии клумба цветущих хризантем. Где-то неподалёку негромко, игриво журчал фонтан.

– Я и не знал о таких дверях, – неловко, стыдясь бессодержательности собственной болтовни, пробормотал он. – То есть о дверях, к которым требуется сразу и ключ, и слово. И не просто слово, а священное имя. Настолько священное, что не упоминается почти никогда и никем. Удивительно, что ты его знаешь…

Оливин остановилась и оглянулась на него. Казалось, между грубой тканью поверх её головы и складками той же грубой ткани, прикрывавшей лицо, блеснуло нечто вроде очков с изрядно толстыми линзами.

– Это всего-навсего… всего-навсего слово. Слово для… слово для этой двери. Моя… моя мать… – (Тут в её голосе зазвучали особо, мучительно жалобные нотки.) – Не помню… Не помню её. Была она… сибиллой была? Так мой отец… так мой отец говорит. Она была… Она была сибиллой…

– Хочешь, я расскажу тебе о Квадрифонсе?

Оливин кивнула, хотя в тени дуба, под складками мешковины, наклон её головы оказался почти не заметен.

– Расскажешь… вправду? Вправду, патера?

– Ошибаешься, – возразил он. – Я вовсе не патера Шёлк, но что знаю, разумеется, расскажу, хотя и знаю совсем немногое.

Казалось, согнутая спина вот-вот переломится надвое. Опустившись на колени, он облегчённо вздохнул.

– Квадрифонс – наисвятейший из меньших богов. То есть так о нём говорится в Хресмологическом Писании. Моя бы воля – однако последнее слово тут, ясное дело, отнюдь не за мной, – я бы назвал наисвятейшим среди богов Иносущего. Больше скажу: Иносущий – вообще единственный бог, хоть из главных божеств, хоть из меньших, вправду достойный именоваться святым. Думаю, теперь ты, Оливин, уже понимаешь, отчего я не авгур, – с тревожным, чуточку нервным смешком добавил он. – Однако в Писании наисвятейшим назван Квадрифонс, а Капитул объявил имя Квадрифонса настолько священным, что произносить его следует лишь в исключительных случаях, не поминая наисвятейшего всуе.

– И что… и что же дальше?

– С тобой я совсем незнаком, а стало быть, и не знаю, склонна ли ты поминать всуе имена богов…

Оливин замотала головой.

– Но думаю, нет, вряд ли. Впечатления особы благополучной ты вовсе не производишь, а к подобному склонны лишь самые благополучные среди нас. Баловни судьбы. Однако, на случай, если я ошибаюсь, скажу ещё вот что: мешая имена богов с проклятиями и непристойностями, мы ничуть не вредим богам. Вредим мы самим себе. Да, я говорил, что не считаю большинство богов святыми, но, чтобы наше глумление и насмешки над ними били по нам же самим, этого и не требуется.

Умолкнув, он пригляделся к лицу под мешковиной, надеясь понять, донёс ли до собеседницы нужную мысль, но ответа так и не нашёл.

– Я мог бы сказать на сей счёт много большее… и, возможно, ещё скажу, но в другой раз, когда мы познакомимся ближе. Однако сейчас тебя в первую очередь интересует Квадрифонс.

Оливин кивнула.

– Увы, в действительности я знаю о нём очень мало, и вряд ли хоть кто-либо знает намного больше. Вот Пас якобы двоеглав… об этом тебе известно?

– О… О да, – удручённо подтвердила Оливин.

– Ну а Квадрифонс четверолик. То есть голова у него лишь одна, но о четырёх лицах, взирающих на восток и на запад, на север и на юг, и всё это – в одно и то же время. Квадрифонс – бог мостов, входов-выходов и перекрёстков. На первый взгляд может показаться, будто сии простые, немногочисленные стороны жизни не подразумевают особой значимости, но это вовсе, вовсе не так. Недаром ведь у него, как я уже рассказывал, четыре лика…

Некоторое время тишину нарушало лишь журчание фонтана.

– А у меня, – нарушив паузу, заговорила Оливин, – есть маленькая фигурка с двумя… А у меня есть маленькая фигурка с двумя головами.

– Хотелось бы поглядеть. Но ты же понимаешь, что это – всего-навсего условный образ, не так ли? Случается, во время уединённой молитвы, нам необходимо представить себе Паса воочию, и статуэтки наряду с раскрашенными гравюрами в сём помогают. Должен заметить, подобно тому, как Паса порой изображают в виде смерча, Квадрифонсу, бывает, придают образ некоего чудовища, совокупности орла Паса со львом Сфинги… кстати, позволь, я скажу о ней пару слов? Да, тебе, несомненно, покажется, будто я уклонился от темы, но уверяю: то, что я собираюсь сказать, имеет к ней самое непосредственное касательство.

– Говори… Говори, сделай одолжение.

Будто целенаправленно расслабившись, сложившись втрое, поджав колени к груди, Оливин уселась напротив. Остроты её коленок не могли скрыть даже несколько слоёв мешковины.

– Понимаешь, Сфингу мы с парой друзей вспоминали только сегодня утром. Разговор шёл о том, что Сфинга, покровительница Тривиганта, не позволяет тривигантцам воплощать её образ в статуях либо картинах.

– А-а… ага.

– Именно так отвечал я когда-то патере Шёлку, – с улыбкой вспомнил он. – А он велел не забывать о чести палестры при мантейоне на Солнечной и вместо «ага» впредь говорить «да».

– Я помню тебя… помню тебя кальдом.

– То есть не меня, а патеру Шёлка. Меня, кстати заметить, зовут Бивнем.

Оливин вновь кивнула.

– В таком случае, кальд Бизон, вступив в должность, очевидно, позволил тебе остаться здесь. Весьма великодушно с его стороны.

– По-моему… по-моему, он не знает, что я здесь. А ты, наверное, собирался сказать, что Сфинга – совсем как Квадрифонс, держащий в тайне… держащий в тайне собственное имя?

– Весьма проницательно подмечено. Да, так и есть. Видишь ли, Оливин, была когда-то на рынке торговка, торговавшая со столика образками Сфинги. Надо думать, примерно такими же, как твой образок Паса.

– Мой из слоновой… мой из слоновой кости, патера.

– А те были вырезаны из дерева, – задумчиво кивнув, сообщил он. – Или, по крайней мере, с виду выглядели деревянными. Торговка та, шпионка из Тривиганта, придумала хитроумнейшую вещь! Пересылать на родину собранные сведения в тех самых фигурках… великолепный ход: кому из знакомых с обычаями её города пришло бы в голову связать с Тривигантом образки Сфинги? Лишь позже, на Синем, я узнал, что тривигантцы, попадая в чужие края, нередко покупают там изображения Сфинги, дабы увезти домой и надёжно спрятать.

Оливин склонила голову на сторону. Под мешковиной, покрывавшей её голову, снова блеснуло стекло.

– Не понимаю… не понимаю зачем.

– Зачем они им? Полагаю, всё дело в том, что владеть ими запрещено. А может быть, тривигантцы считают, что такой образок открывает владельцу особый, собственный путь к богине. Подобно имени Квадрифонса, вкупе с ключом открывающему тебе особый, собственный путь в этот чудесный сад.

Сделав паузу, он устремил взгляд за укрывавшие обоих ветви.

– Мне, Оливин, тоже когда-то довелось пожить во Дворце Кальда. Его только-только открыли заново, в саду не росло ничего, кроме сорной травы да нескольких деревьев, однако в самом Вироне тогда жила уйма народу. Когда вы с Квадрифонсом отворили передо мною ту дверцу, я ожидал обнаружить за ней всего-навсего ту же листву и заросли сорняков. Что за садом могут ухаживать, как во времена кальда Чесучи, хотя большая часть города лежит в развалинах, мне даже в голову не пришло, а тут… По-моему, факт весьма, весьма обнадёживающий.

Оливин поднялась с земли, а следом за нею встал на ноги и он.

– Так вот, к чему это всё? Я просто хотел сказать, что запрет на обладание изображениями Сфинги придаёт им в глазах тривигантцев особую, высшую ценность. Возможно, и Квадрифонс, запрещая поминать своё имя, имел в виду нечто подобное. А может, надеялся, что посему его свяжут с Иносущим – богом, чьё истинное имя не ведомо никому.

Выбравшись из-под раскидистых ветвей, оба вышли на мягкую ярко-зелёную траву. Увидев их, седоволосый старик бросил наземь мотыгу и пал на колени.

– Он просит… просит тебя о благословении.

Рассудив, что протесты да объяснения ничему не помогут, он начертал над головой старика знак сложения.

– Благословляю тебя Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и именами его ныне живущих чад, и именем покровителя дверей с перекрёстками, и именем Таинственного Иносущего, коего молим мы осенить благодатью сей Священный Наш Град, Вирон!

– Идём же… Идём же, патера, – пробормотала Оливин, потянув его за рукав. – Нам нужно раздобыть немного… Нам нужно раздобыть немного хлеба.

Погружённый в невесёлые размышления о том, что старик, несмотря на негромкий голос и скороговорку, весьма вероятно, заметил вопиющую необычность его благословения, он последовал за нею.

Очередная дверь (на сей раз деревянная, хотя и окованная железом) привела их в судомойню, а судомойня – в кухню, смутно запомнившуюся ему с давних времён. При виде вошедших кухарка, резавшая морковь, замерла на месте, от удивления разинув рот во всю ширину и в той же степени округлив глаза. Задребезжала, хлопнула дверца буфета, и Оливин, прихрамывая заметнее прежнего, немедля поволокла его к какой-то тёмной лестнице, ведущей наверх.

Первую лестничную площадку они миновали едва ли не бегом. На второй он, совсем запыхавшись, остановился у небольшого оконца.

– Этот этаж…

– Нет… Нет, патера. Родилась я там… Родилась я там, внизу, но моя комната под самой крышей.

– Знаю, дитя моё. Я ведь видел тебя за окном.

Оливин, переложив из руки в руку небольшую ковригу хлеба, погладила полу его рубашки.

– Ты так… Ты так грязен!

– Боюсь, путь мне выпал нелёгкий. Прошлую ночь пришлось провести на полу, и пол тот также отнюдь не блистал чистотой. Кроме того, совсем недавно ты сидела на земле, помнишь? Ты села, а я опустился перед тобой на колени. И, встав, кажется, даже не отряхнул от земли брюк. Но, Оливин, мне хотелось бы задать вопрос личного свойства. Можно?

Оливин потёрла меж сложенными щепотью пальцами складку его рубашки, и он явственно разглядел: а пальцы-то металлические!

– Не хочешь ли ты… Не хочешь ли ты переодеться в чистое?

– Очень хочу! И вымыться тоже хотел бы, но, боюсь, и то и другое невыполнимо.

Собеседница подняла взгляд, однако складки мешковины закрыли её лицо целиком.

– Я знаю… Я знаю где.

– Где я смогу принять ванну? Вот это просто замечательно. Скажу больше, просто чудесно, однако, прежде чем мы покинем этот этаж, мне нужно, непременно нужно кое на что взглянуть… завернуть в одну комнату, если только сие возможно. Найти её я, полагаю, сумею сам, а после вернусь к тебе, сюда… или куда пожелаешь.

– Вот… Вот, патера.

С этими словами Оливин отворила дверь. За дверью обнаружился коридор с двумя рядами дверей по обе стороны. Коридор этот он позабыл – вернее, думал, будто позабыл, однако узор, узор на ковре!.. Казалось, коридор встретил его ударом в лицо.

– Да-да, именно, именно тут! Тут мы с моей… с Крапивой когда-то и жили. Всего-то несколько дней, но в то время они казались целой вечностью, – не в силах сдержаться заговорил он, не столько для Оливин, сколько для себя самого. – Холод тут стоял жуткий, и мы натащили к себе одеял из других – из пустовавших, должен заметить, комнат. Имелся в ней также небольшой очаг, и тот, кто под вечер возвращался обратно первым, прежде всего шёл на кухню, грабить дровяной ящик…

Сделав паузу, он взглянул на ладонь Оливин, сжимавшую раздобытую там, на кухне, ковригу хлеба.

– И разводил огонь. Была у нас ещё старая медная сковородка: только наполнить углями – и грей постель. Раздевались мы, мылись и, обнажённые, жались друг к дружке под одеялами, чтобы поменьше мёрзнуть…

Протиснувшись мимо спутницы, он со страхом (вдруг да исчезнет?) шагнул в тот самый, памятный, коридор.

«Очевидно, этой лестницей мы не ходили, – подумалось ему, – пользовались другой, той, что побольше, а в кухню шли через первый этаж».

– Жилось нам здесь просто чудо как счастливо – счастливее не бывает. Такого счастья, как в те дни, мы не знали ни прежде, ни после, на Синем, хотя радостей в жизни там тоже хватало…

Оливин указала на одну из дверей.

– Нет-нет, не здесь. Уверен, она вон там, дальше.

– Здесь ты сможешь… Здесь ты сможешь помыться. А я пока отыщу чистую… А я пока отыщу чистую одежду.

– Уж не собираешься ли ты, дитя моё, пуститься ради меня на кражу? Нет, этого я позволить никак не могу.

– Из старой кладовки… Из старой кладовки, патера. До неё никому… До неё никому дела нет.

Шагнув за порог, на лестницу, Оливин затворила за собой дверь, а он, пожав плечами, распахнул другую, указанную спутницей.

Крохотная спаленка, ещё меньше той, которую он делил с матерью многие годы назад… Кровать, комод и маленький, будто кукольный, прикроватный столик. Умывальника нет – стало быть, вон та дверца наподобие дверцы стенного шкафа ведёт в уборную.

Мысли о ванне – пусть даже об обтирании мокрой губкой, без тёплой воды – казались настолько заманчивыми, что он, одним движением сдёрнув с себя рубашку, без колебаний распахнул дверцу.