Описать всё, случившееся с тех пор, как я в последний раз брался за перо, попросту невозможно. Там, в Круговороте, как только Шёлк заговорил со мною посредством моего друга Свина, мне тут же захотелось узнать обо всём, что приключилось с ним после того самого полёта в Майнфрейм. Отвечать на вопросы он так и не согласился, хотя кое-что всё-таки рассказал, и теперь я понимаю отчего. Некоторые истории настолько длинны, что скорее Круговорот вновь отправится в полёт через бездну, чем рассказчик покончит хотя бы с началом. Вот и здесь примерно то же самое, однако я сделаю, что смогу.

Но прежде чем приступить к рассказу, необходимо отметить, что все мы сейчас со всеми мыслимыми удобствами живём в доме, принадлежавшем судье Хамеру. Ныне он, полученный в дар от поселения, принадлежит мне. Перед отъездом надеюсь продать, так как деньги нам с Крапивой придутся весьма кстати: Шкура с Вадсиг хотят построить не только лодку, но и дом, а Копыто, похоже, тоже в скором времени женится. Сколько раз уже замечал: как только один из близнецов что-либо сделает, второй от него отстаёт разве что самую малость.

К слову о Вадсиг: нужно сказать, в преддверии суда надо мной я долго расспрашивал её, поскольку во время предварительных слушаний заметил, что она одержима… но кем? Полагал – вернее сказать, надеялся, – что овладела ею Джали, но тут меня постигло жестокое разочарование.

– Кто ты? В действительности – вовсе не Вадсиг, я вижу. Хочешь, чтоб мы полагали, будто это она, выучись сперва её говору.

Вадсиг взглянула на меня с тем же вызовом, с каким описывала ссору со Стряпухой.

– Мы на помощь пришли. Тебе бы спасибо сказать!

– Действительно, помощь мне очень не помешает. Спасибо. Спасибо.

– Вот так-то лучше, – с улыбкой заметила Вадсиг.

– Однако ты говоришь «мы». Сколько же вас здесь?

Вадсиг захихикала.

– А зачем тебе знать?

– Затем, чтоб я понял, когда вы все уберётесь и вернёте мне Вадсиг, – ответил вместо меня Шкура.

– Так она тоже здесь. – Тут тон её голоса изменился. – Нам вскоре придётся уйти. Онорифика вот-вот меня будить явится. – И вновь её голос сделался прежним (дальше отмечать эти перемены тона не стану: слишком уж они часты). – Впрочем, хорошее во всём этом тоже имеется. Я есть могу.

– В таком случае, вы – не Мукор, – дабы потешить их, сказал я. – Я думал, возможно, это она, но Мукор, полагаю, явилась бы в одиночку.

Вадсиг вновь захихикала.

– А вот мы ничего смешного во всём этом не видим, верно, отец? – буркнул Шкура. – Кто такая Онорифика? Не та ли девчонка, думавшая, будто ты можешь заставить свой посох говорить?

– Так ведь он может! – снова залившись смехом, объявила Вадсиг.

– Онорифика жила в прислугах у генерала Инклито, – пояснил я Шкуре, – а значит, в Вадсиг вселилась дочь Инклито, Мора – уверен, её ты помнишь – с подругой, Фавой.

– Но ты ж говорил, Фавы в живых больше нет. И как-то раз мы, по твоим же словам, сидели на её могиле, и…

– Вот так-так! Хорошенькое дельце! – перебила его Вадсиг.

– Надеюсь, ты, Фава, помнишь, что без меня твоё тело осталось бы непогребённым и, надо думать, той же ночью пошло бы на корм диким зверям. А хоронил я тебя без чьей-либо помощи, копая каменистую землю в лютую стужу. Интересно, сделала бы ты для меня то же самое, а?

Вадсиг не ответила ни слова.

– Не пойму никак насчёт Фавы, – посетовал Шкура. – Она что ж, выходит, не умерла?

– Смерть – вовсе не твёрдая, намертво закреплённая на месте граница вроде края стола. Смерть есть процесс, и прежде, чем умерший оставит нас окончательно, может пройти довольно долгое время… а может, этот процесс вообще не завершается полным распадом. Фава с Морой были весьма близки, так стоит ли удивляться, что Мора видит Фаву во сне? Меня гораздо сильней удивляет, что обе они снятся тебе.

Шкура в изумлении разинул рот, и я положил руку ему на плечо.

– Любой из трёх круговоротов куда удивительней, чем тебе, сынок, представляется. С годами, взрослея, ты будешь сталкиваться с такими дивными вещами всё реже и реже – главное, держись ближе к дому, богов почитай разве что для виду, а жизнь посвяти прозаическим, повседневным делам… вот тогда и глумись над подобными чудесами, сколько угодно.

– Жесток с ним ты есть, мессир, – упрекнула меня Вадсиг.

– Нет, Вадсиг, я просто причиняю ему боль. Разницы между жестокостью и воспитанием не видят только малые дети.

– Что они, убрались? – оживился Шкура.

Вадсиг захихикала.

– Нет, сынок, нет. Просто Вадсиг крепко любит тебя и, почувствовав, что ты озадачен, расстроен сказанным мной, вырвалась из их власти, бросилась на помощь. Представь: едешь ты на кобыле, а кобыла услышала крик собственного жеребёнка! Конечно, ты можешь с ней совладать, удержать её, но тут придётся постараться. Власть над ней ты, пусть ненадолго, утратишь… вот и Мора с Фавой, сам видишь, не смогли удержать власть над Вадсиг.

– Пускай уберутся, отец! – сжав кулаки, прорычал Шкура.

– Мне бы спросить, кого ты собрался ударить, но это наверняка бессмысленно, – заметил я. – Хочешь, ударь меня, но, если попробуешь ударить Вадсиг, я тебя удержу… по возможности. Только бы справиться. Вселившихся в неё таким образом не прогонишь, а сама она не виновата ни в чём.

– Да не стану я тебя бить…

– Благодарю. Ну а изгнать Мору с Фавой нам, полагаю, удастся, но пробовать смысла не вижу. Во-первых, Мора уже говорила, что они уйдут сами, как только Онорифика явится будить Мору к завтраку. Во-вторых, до этого нам нужно посоветоваться и с ними обеими, и с Вадсиг. Мора, Фава, будьте любезны, дайте ей слово. Час уже поздний, обговорить нам необходимо многое, а если Фава желает поесть и Вадсиг согласится, я распоряжусь насчёт пищи и…

– Р-рыбьи головы?

В изумлении подняв взгляд, я обнаружил Орева на обычном месте, в углу возле дымохода.

– Птичка… тут!

– Говорить с тобой теперь я есть, мессир, – сказала Вадсиг. – Чего ты есть хотеть?

– Прежде всего, Вадсиг, мне нужно твоё согласие на… одержимость. Не возражаешь ли ты, если Мора и Фава останутся у тебя в голове до рассвета? Уверен, в итоге это пойдёт вам со Шкурой на пользу.

Вадсиг не ответила ни слова.

– Птичка – найти, – объявил Орев. – Найти гус.

– Действительно, я ведь посылал тебя за Малышом. Благодарю, Орев. Правда, сейчас не время спрашивать, где он, но позже мы непременно поговорим и об этом. Только, будь добр, не забудь ничего.

– Гус… Хор-роший!

– Если это на польза пойти быть, пусть. Ладно. Подруги мы есть.

– Прекрасно. Благодарю, Вадсиг. Это пойдёт на пользу не только вам со Шкурой: меня ты тоже здорово выручишь. Теперь я должен спросить кое о чём ещё. Фаве – по-моему, Фаве – очень хотелось бы, чтоб ты поужинала. Возможно, тут я ошибаюсь, но, думаю, есть она тебя заставит с великой жадностью. Что скажешь? Не возражаешь против обильной трапезы?

– Нет, мессир.

– Боюсь, тебе придётся высказаться пространнее. Как я могу быть уверен, кто мне ответил, услышав всего два слова?

– Прощения я просить, мессир. Глупо я себя чувствовать есть.

– Точно, она, – подтвердил Шкура. – Меня им не провести.

– Говорить я есть, кандей. Час поздний есть, мы голодны быть. Если я чересчур много есть, ты меня остановить мочь. Не думай, Инканто, я её ни зло самой себе чинить, ни кровь пить, как привыкла, не заставлю. А я не позволю Фаве заставить её объесться.

– Замечательно. Спасибо вам, всем троим. Я сам проголодался изрядно…

– Птичка… кор-рм? – каркнул Орев из уголка у дымоходной трубы.

– Да, Орев, разумеется.

Вновь повернувшись к Вадсиг, я невольно принялся гадать, кому принадлежит выражение её лица.

– Не сомневаюсь, Шкура голоден тоже – стало быть, за едой и поговорим. Шкура, не спустишься ли ты вниз, не договоришься ли с Анваген насчёт позднего ужина, если она ещё не легла?

– Я мигом, отец.

Послав Вадсиг воздушный поцелуй, Шкура двинулся к двери.

– О чём же ты хочешь поговорить, Инканто?

– О низвержении судей, управляющих Дорпом.

Орев резко присвистнул.

– Похоже, другого выхода у меня нет. Нат крайне злопамятен, связями располагает обширными, так что, представ перед судом, я наверняка буду признан виновным и сурово наказан. Возможно, казнён, а плетьми выдран уж точно. Вдобавок нас с Джали и Шкурой лишат всего достояния. А обнаружив пропажу наших богатств – я их забрал и продал, – дотла разорят Берупа с Анваген, как уже поступили со Стриком.

– Хороший человек он есть, мессир, – заверила меня Вадсиг. – Хозяин часто так говорить. И Парел так говорить тоже. Купец он есть жадный, упрямый, но товар его всегда быть, как он говорить. Инканто, ты вправду считаешь, что мы с этим справимся? Да, дюко мы свергли, и мне хотелось бы думать, что в этом и наша с Эко заслуга есть, но за нами ж стояла орда Бланко. Они куда как больше нашего сделали.

– Прежде всего, – заговорил я, – позвольте сказать, что, победив, мы сумеем вернуть капитану Стрику его имущество. Он помог мне, когда я только-только отправился в путь, и я, разумеется, не оставлю его в беде, и, мало этого, постараюсь вернуть неправедно конфискованное имущество всем до единого. До сих пор судьи пользовались высотой положения, дабы обогатиться; мы же, если сумеем, лишим их и положения, и богатств. Во-вторых, эти судьи изрядно смахивают на Аюнтамьенто, правительственный совет, свергнутый нами в Вироне. «Нами» – то есть не только майтерой Мятой, патерой Шёлком и мною со Взморник, но и несколькими сотнями прочих виронцев, сделавшихся ядром восстания. Советники – а было их также пятеро: Лемур, Лори, Потто, Галаго и Долгопят – имели в подчинении армию с городской стражей, однако местные судьи сих колоссальных преимуществ лишены. Орда Дорпа состоит по большей части из резервистов…

На лице Вадсиг отразилось сомнение.

– Эти имена я не знать есть, мессир. А вот что я есть знать. Легерманы тут быть. Пулевые ружья они иметь.

– Оружие, Вадсиг, имеется и у нас. Куда труднее найти людей, мужчин и женщин, готовых без колебаний, храбро пустить его в ход.

– Инканто, биться за Шкуру и собственный дом она готова хоть сию минуту. Мы с Морой тоже, но для нас-то опасность совсем не так велика.

– Мальчик – идти! – объявил Орев.

Пару секунд спустя с лестницы донеслись шаги Шкуры.

– Хозяйка… Анваген, так ведь её зовут, да?

Мы дружно кивнули.

– Они с мужем, и тот малый, Стрик, отправились к Стрику за кой-какими вещами, чтобы устроить его поудобнее, но я сказал стряпухе, что нам требуется, и она согласилась всё приготовить, если я сам наверх отнесу. Будет готово, она нам крикнет.

– Вниз, помочь ей, я пойти быть, – предложила Вадсиг.

Я отрицательно покачал головой.

– Нам нужно очень многое обсудить. Я начал с виронского восстания, в котором принял участие сам. Был одним из посыльных при генералиссиме Мяте, получил рану в грудь и так далее и тому подобное… во всё это углубляться сейчас ни к чему. Суть в том, что восстание завершилось успехом, хотя столкнулось с серьёзнейшим сопротивлением, в отличие от мятежа, который мы разожжём здесь, в Дорпе. Там первой искоркой стала теофания, появление Сциллы в Священном Окне моего мантейона. Из вас-то Священных Окон, полагаю, никто не видел?

Шкура с Вадсиг покачали головами.

– Птичка… видеть? – не слишком решительно пискнул Орев.

– И вправду, ты ведь был со мной в Великом Мантейоне, а значит, действительно видел. Однако придётся тебе, Орев, потерпеть, пока я объясняю всё молодым.

– Я о них слышала, – сказала Вадсиг – то есть, скорее всего, Мора. – А в них можно лазать, как в настоящие? – добавила (вне всяких сомнений) Фава.

– Мысль интересная! Боги, в определённом смысле, могут. Могут покидать Священное Окно в виде незримых сполохов света и вселяться в нас, в точности как вы с Морой вселились в Вадсиг. Вот только вы проделали это не так, верно?

– Не знаю, Инканто. По-моему, вряд ли. В меня они войти быть, мессир, как в этот дом войти человек мочь. Меня спросить нет, но подруги мы стать.

– Так вот, что я хочу сказать. Казалось бы, для всякого, кто не воспитывался с детства в почтении к богам, а таковы даже многие из виронцев, бог, появившийся в Священном Окне, – всего-навсего огромная говорящая картина. Тем не менее та самая, одна-единственная теофания положила начало восстанию, которого с нетерпением ожидало множество горожан, однако никто не был к нему готов. Полагаю, нечто в этом же роде при некоторой подготовке может возыметь тот же самый эффект и здесь.

– Вправду, отец? Ты уверен? – переспросил Шкура.

Нет, сими простыми словами не передать ни его тона, ни выражения лица ни за что: столь твёрдую уверенность в его сыновней любви мне доводилось испытывать отнюдь не часто.

– Нет, – отвечал я, – однако жизнью рискнуть готов. Выбора нет, понимаешь?

Вот что произошло до того, как Шкура, сходив к Стрику в надежде вновь занять прежнюю кровать, получил от Стрика с супругой изрядную трёпку; до того, как к нам присоединился Копыто; и до того, как Джали отыскала меня в кабаке. Теперь я хотел бы пару минут помолиться, а после этого должен буду отправиться в суд. Надо заметить, исправление должности Верховного Судьи начинает всё сильнее и сильнее напоминать Гаон, вот только жён у меня здесь нет… и не надо.

* * *

Перечитывая написанное, обнаружил, что обещал описать поиски Джали. Пожалуй, момент для этого сейчас вполне подходящий, но прежде нужно рассказать, насколько озадачен я был довольно долгое время по возвращении, не в силах даже представить себе, каким образом перенёсся из селларии судьи Хамера на Зелёный: ведь прежде для путешествий подобного рода всякий раз требовалось присутствие рядом ингумы. Поначалу пережитое казалось мне невозможным, из чего следовало, что в действительности на Зелёном я вовсе не был, что всё это попросту сон либо галлюцинация, продолжавшаяся, может, час, может, два – одним словом, не затянувшаяся надолго.

Впоследствии возможных объяснений случившемуся отыскалось по меньшей мере три. Первое, и, разумеется, самое привлекательное, – вселившаяся в Вадсиг Фава. Одна беда: «Фава», вселившаяся в Вадсиг, вполне может оказаться не более чем сном Моры о Фаве, а если так, хитросплетение сложностей становится хуже некуда.

Второе (которое мне отчаянно не хочется принимать, хотя оно и выглядит самым правдоподобным из трёх) – присутствие некоего неизвестного мне ингума. Пишу «ингума», несмотря на принадлежность прежних моих спутниц к женскому роду: вполне возможно, ингум подходит для этого ничуть не хуже ингумы. Если именно это объяснение окажется истинным, интересно – и, может статься, небесполезно – узнать, кто же он таков. Шкура, Вадсиг, Анваген, Беруп и Азейин отпадают: их я так часто подолгу видел вблизи, что обмануться не мог. Сейфер, на мой взгляд, отпадает тоже. Кто остаётся? Сам судья Хамер (безусловно, кандидатура самая интересная), всевозможные штурмовики и прочие поселенцы, любой из которых может оказаться ингумой либо ингумом.

Третье объяснение – помощь Соседей: от кого, как не от них, ингуми могли перенять сей дар? Соседей я видел и разговаривал с ними, однако сейчас писать об этом не время. По всей видимости, колечко Взморник не просто означает, что я друг, но прямо-таки влечёт их ко мне… однако к друзьям влечёт всякого, хоть с колечком, хоть без (и вообще я, может статься, придаю всему этому слишком много значения).

Обладает колечко этакой силой или же нет, Соседи вполне могли отыскать меня прежде, чем дали о себе знать, – то есть уже после того, как мы со Шкурой расспрашивали Вадсиг, и, разумеется, после того, как я и Копыто познакомились с Вапеном в заведении его отца. Они охотно пришли нам на помощь, и их свидетельство оказалось для нас сущим кладом во время суда надо мной, о коем я расскажу спустя минуту-другую.

А вот об этом мне крайне не хочется упоминать, но, кроме первых трёх объяснений, существует четвёртое…

Орев вернулся. Только что услышал, как он стучится снаружи, и распахнул окно. Впущенный в комнату, он поприветствовал меня с обычной бодростью духа, хотя изрядно замёрз и проголодался. Согласно расхожей поговорке, чёрная птица жиреет в стужу, однако Орева это, по всей видимости, не касается: поговорки поговорками, но расклевать промёрзший насквозь труп настолько, чтобы насытиться, ему явно не под силу.

А посылал я его к Крапиве с письмом, что следовало сделать гораздо, гораздо раньше. Крапива наверняка беспокоится о Шкуре с Копытом и, разумеется, обо мне, а больше, сильнее всего волнуется насчёт Жилы. Памятуя обо всём этом, я мелким почерком, на половинке листа вот этой бумаги рассказал, что Жила счастливо живёт на Зелёном, растит нам двух внуков и вдобавок сделался кальдом растущей, процветающей деревни. Ещё я заверил её, что близнецы при мне, живы-здоровы, что у нас теперь есть приёмная дочь, а Крайт, также усыновлённый мною, погиб. (Возможно, последнее не слишком разумно, и, кроме того, если Джали доводится Крайту матерью, он мне вовсе не сын, а внук… однако усыновлять внуков, ясное дело, никому не заказано.)

Вижу, колечки-то я перепутал. Перстень на моём пальце – совсем не тот, что подарила мне Взморник, хотя похож на подаренное ею колечко очень. Перстень же принёс мне Орев, а камень в нём, если носишь на пальце, вроде бы меняет цвет: изначально он, вне всяких сомнений, был гораздо темнее. Пожалуй, надо бы вернуться назад и вычеркнуть допущенную ошибку, однако я страсть как не люблю вымарывать что-либо из написанного: уж очень неприглядный вид после этого принимает страница. Кроме того, вымарав пару слов или фраз, словно бы ручаешься за верность всего оставленного. Исправив эту или любую другую неточность, я (надеюсь, ты уже вскоре прочтёшь сию повесть) дам тебе повод спросить, что помешало мне исправить какую-либо ещё. Между тем исправить все ошибки и неточности, или хотя бы большую их часть, попросту невозможно – ну разве что разорвав всё написанное в клочья и начав повесть сызнова. Что только ухудшит дело, поскольку я ведь наверняка не удержусь, наверняка припишу себе все суждения, все знания, которыми не обладал во время описываемых событий. Нет, нет, вправду: случаются в жизни непреднамеренные ошибки – вот и в сей повести таковых полным-полно, и пусть всё остаётся как есть.

* * *

Оглушённый прикладом пулевого ружья во время предварительного разбирательства моего дела у судьи Хамера, я вновь оказался на уступе исполинской отвесной скалы, в заброшенной башне, где и оставил Джали.

Несказанно обрадовавшись – теперь-то найти её и вернуть к спящему телу не составит труда! – я обыскал башню снизу доверху, обнаружил множество странных приспособлений и запертую дверь, похоже, ведущую в недра скалы сквозь какую-нибудь расщелину… однако Джали нигде не нашёл и, наконец, вынужден был признать, что, просидев здесь какое-то время одна, она утратила надежду на спасение, покинула башню – выбралась наружу через округлый люк (его я описывал много выше) и полетела вниз, к окутанным туманом болотам, где родилась.

Разговаривал с Оревом, успевшим несколько оправиться после утомительного перелёта. Вчера он выглядел жутко уставшим, обессилевшим, и, как только поел, спрятал голову под крыло, но уж сегодня-то я расспросил его о судьбе своего письма во всех подробностях.

– Птичка – взять. Нести.

– Орев, я прекрасно помню, что ты взял и понёс его, но передал ли Крапиве? Доставил ли письмо, как я просил?

– Да… да! Нести девочка. Девочка – плакать.

– Вот как…

Поднявшись, я зашагал по комнате, останавливаясь то у одного, то у другого (всего их здесь семь) окна, щурясь, чтоб выглянуть наружу между свинцовым переплётом и «бычьим глазом» в центре каждого из ромбовидных листов синеватого стекла. Дом этот великолепно венчает небольшой холмик, а посему отсюда превосходно виден весь Дорп, однако я не смог бы рассказать тебе о том, что видел хотя бы секунд пять назад. Встань на месте Дорпа наш Квартал Солнечной Улицы в прежнем виде, как до приснопамятного пожара, я, пожалуй, и этого бы не заметил.

Орев всё это время скакал взад-вперёд, щёлкал клювом, негромко посвистывал, словно изрядно нервничая, и, наконец, я вновь повернулся к нему.

– Скажи, Орев, что она просила передать мне? Уверен, без этого не обошлось.

– Пер-редать – нет.

– Нет? Как же так? Ведь сказала же она хоть что-то… наверняка сказала! Не могла она отправить тебя обратно, даже слова не вымолвив!

– Пер-редать – нет, – упорно повторил Орев.

– Постой. Речь о Крапиве, так? О женщине из бревенчатого домика на южной оконечности Ящерицы, у самого хвоста?

– Так… так! – подтвердил Орев, по обыкновению часто закивав головой.

На всякий случай я описал Крапиву.

– Так… так! – повторил Орев.

– Когда ты нашёл её? Днём или ночью? Помнишь?

– Солнце… сиять.

– Выходит, днём. Что она делала? То есть до того, как ты отдал ей письмо?

– Смотр-реть.

– «Смотреть…» На что же она смотрела?

– Смотр-реть… сыр-рость. Большая сыр-рость. Мор-ре смотр-реть.

– А-а, теперь вижу… вернее сказать, понимаю! Из окна смотрела или стоя на берегу?

Возможно, выглядит всё это глупо, бессмысленно, однако подробности подобного рода казались мне крайне важными: уж очень хотелось представить себе Крапиву во время появления Орева.

– Стоять – нет. Девочка сидеть.

– Где же? Хочешь сказать, на берегу? У моря сидела, на галечнике?

Будучи много моложе, мы расстилали у берега одеяло и подолгу сидели на нём вдвоём, любуясь звёздами, но не предпринимали ничего подобного очень, очень давно.

– Сидеть… кр-ресло! – с заметным раздражением (похоже, расспросы ему начали надоедать) отвечал Орев.

– Стало быть, она вынесла из дому кресло и, сидя на нём, смотрела вдаль, в море. Пожалуй, это вполне естественно: ведь оба мы, и я, и Жила, отправились в путь по морю. Ясное дело, с моря она нас и ждёт. Ждёт нашего возвращения. Скажи, Орев, ещё кто-нибудь рядом с ней был?

– Нет… нет.

– То есть одна сидела? Не было с ней никого?

– Никого, – подхватив от меня, как нередко случается, новое слово, подтвердил Орев.

– На плечо к ней усаживаться ты наверняка не рискнул, а если так, каким образом передал ей письмо? Не заговорил ли с ней для начала, не рассказал ли, кто ты таков и кто таков я?

Орев с задумчивым видом склонил голову вправо, влево, до половины прикрыв глянцевито-чёрные глазки.

– Впрочем, это, пожалуй, не так уж важно. Не вспомнил ли ты, что она тебе говорила?

– Птичка – бр-росить!

– То есть ты, пролетая над ней, бросил моё письмо? Надеюсь, не в море?

– Нет… нет! Сыр-рость – нет!

– Ну, как бы там ни было, письмо моё она получила и прочла. Прочла, не иначе: ты ведь сказал, что она плакала.

– Так… так.

– Но в таком случае, Орев, она должна была дать тебе какой-то ответ, – погрозив ему пальцем, заметил я. – Не улетел же ты сразу, как только доставил письмо, верно? Тем более что изрядно устал и… ну, напиться ты, полагаю, вполне мог из ручья, вращающего колесо нашей мельницы, а вот поесть, ручаюсь, у неё попросил.

– Р-рыбьи головы.

– Да-да, именно так и попросил.

– Птичка – сказать. Р-рыбьи головы?

Я кивнул.

– Крапива всю жизнь славилась великодушием и наверняка должна была вспомнить прежнего Орева, ручную птицу Шёлка.

Орев, взлетев на подоконник, постучал о стекло клювом в знак того, что ему требуется лететь по делам.

– Пр-рощай! До скор-рого!

– Как пожелаешь. Только там холодно, так что остерегись.

Отперев задвижку, я распахнул перед ним оконную раму.

– Девочка… писать. Дать птичка.

С этим он вылетел за окно.

Ну а мне настала пора завершить рассказ о поисках Джали. Убедившись, что в башне, где мы расстались, её больше нет, я направился к округлому проёму в стене, но, сколько ни убеждал себя, что сюда перенёсся только мой дух, а духу падение с высоты повредить не может, никак не мог забыть о случившемся с дюко в Круговороте Красного Солнца и о лишённом разума существе, разбуженном нами по возвращении на Синий.

(Снова ошибка. Здесь следовало написать «о лишённом духа существе» или ещё что-либо в этом роде. Как-никак дюко покинула навсегда та самая сущность, что надеется, грезит… Нет, вымарывать ничего не буду, хотя соблазн и велик.)

Возможно, когда кто-либо из людей умирает, духи умерших отправляются в Майнфрейм, как верили некогда мы. Возможно, за ними, дабы призвать их к служению, присылает слуг Иносущий или ещё кто-нибудь из богов, как учат в Бланко. Но если уж умирает человеческий дух… да, вот это – смерть страшней самой смерти!

Не меньше дюжины раз велел я себе прыгать, не меньше дюжины раз убеждал себя, что ничего страшного со мной не случится, и всякий раз отступал. Да, написал-то я, что причиной тому послужила судьба, постигшая дюко Ригольо, но, если честно, обнаружил её – если не причину, то хотя бы логичное объяснение, оправдание страха – уже после того, как испугался, подумав: Джали, дескать, умеет летать, а я нет…

Однако, едва сознание облекло эту мысль в слова, я понял, что ошибаюсь: ведь здесь Джали вовсе не ингума, притворяющаяся человеческим существом, но в самом деле человеческое существо, и как таковое умеет летать нисколько не лучше, чем я. Тем не менее спрыгнуть вниз она вполне могла бы – в этом я был уверен, полагая, что её боязнь высоты куда слабее моей.

Всё это напомнило мне о белоглавом – о белоголовом сипе с подрезанными, чтобы не улетел, крыльями. Во время боя с Шёлком на крыше особняка Крови он попытался взлететь, но рухнул вниз и разбился насмерть… Стоя в округлом проёме, я неосознанно засучил рукав, обнажая шрамы, оставленные на плече Шёлка его клювом, но… Не стоило бы и говорить, что никаких шрамов на плече не оказалось: ведь с белоглавым сражался Шёлк, а не я, и вовсе не я, а Шёлк покончил с Кровью, когда Кровь отрубил руку собственной матери, сколь бы отчётливо, ярко ни представлялись мне обе эти сцены.

Как ни страшно было, стоя в округлом проёме, глядеть на джунгли далеко-далеко внизу, спуск с отвесного склона оказался куда как хуже, поскольку продолжался намного, намного дольше. Поначалу я решил выбраться наружу через сам проём, но тут же увидел, что серая каменная стена башни чересчур гладка для спуска. Будь я мальчишкой, или, к примеру, Шёлком, однажды обмолвившимся, что в детстве он умел лазать не хуже обезьяны, возможно, и справился бы… но и разбиться насмерть мог бы вполне. Спустившись по лестницам к основанию башни и рассудив, что добрался до подножия внешней стены, я принялся разбирать кладку при помощи длинного остроконечного инструмента, подобранного в одной из мастерских. Кладка не поддавалась, однако спустя некоторое время я закрыл глаза, прислонился к стене, думая, что должен, непременно должен каким-то образом с нею справиться… и почувствовал, как камень размягчается под нажимом.

Карабкаться вниз по растрескавшемуся, изобиловавшему выступами склону обрыва оказалось не так уж трудно. Проделав немалый – по собственному разумению – путь, я рискнул бросить взгляд под ноги.

Рискнул и тут же пожалел о сделанной глупости. Отсюда, с обрыва, колышущаяся зелёная равнина (а на самом деле – верхушки деревьев гораздо выше покинутой башни) казалась столь же далёкой, как и из округлого лючного проёма в стене, а головокружительная пустота, отделявшая меня от неё, внушала подлинный ужас. Зажмурившись, я что было сил вцепился в каменный выступ, за который держался, и строго-настрого запретил себе глядеть вниз, когда снова открою глаза.

Минуту-другую мне это как-то удавалось, однако зелёная равнина завораживала, притягивала к себе взгляд. Не могу утверждать, что снова оцепенел, поскольку так и не сдвинулся с места, но ужас сковал меня по рукам и ногам много сильнее прежнего.

Но вот над равниной возникло тёмное, быстро растущее пятнышко. Поначалу я принял его за дым – дым костра, разведённого кем-то далеко внизу, под волнами пышной листвы, из сырого хвороста, как нередко приходилось поступать в скитаниях по тамошним джунглям нам, и уставился на него невидящим взглядом (точно так же приговорённый к казни, глядя в сторону расстрельной команды, видит перед собою лишь дула пулевых ружей). Клубясь, кружа над деревьями, тёмные пятнышки устремились ко мне. На миг-другой мне подумалось, будто с дымом уносится в небо весь этот отсыревший, прогнивший круговорот, подожжённый кем-то от края до края, но тут я понял, что вижу, и полез наверх, надеясь укрыться в башне.

Полез, но далеко уйти, прежде чем они поравнялись со мной, не успел. Какое-то время тому назад я описывал, как ингуми, бившиеся на моей стороне в войне против ханьцев, обложили нас со всех сторон, когда мы с Вечерней бежали из Гаона вниз по Нади. Там дела наши обстояли из рук вон плохо, тем более что настигли нас в темноте… но сейчас, при ярком свете дня, озарявшем всю эту картину, тысячи ингуми казались гораздо страшнее. В большинстве они оставались всего лишь животными наподобие чешуйчатых, точно ящерицы, нетопырей с длинными клыками, с ужасающими, искажёнными яростью мордами. Однако нашлись среди них и те, чьим родителям довелось вкусить человеческой крови, нагие, исхудавшие, сверкающие глазами, с подобными нашим лицами, болтающиеся позади ножки не больше детских, крылья – не что иное, как уплощённые, страшно растянутые в ширину руки… Эти заговорили со мной и между собою, кто с жестокой насмешкой, кто с показным, притворным добросердечием куда хуже любой жестокости – не сомневаюсь, слова их будут преследовать меня в сновидениях всю жизнь, вплоть до спасительной смерти. Я лез, лез наверх, а их крылья хлестали меня в лицо, клыки, при помощи коих они сосут кровь, вонзались в шею и в плечи, в спину и в ноги, и в скором времени ладони и ступни сделались скользкими от крови, хотя я, когда удавалось освободить руку либо ногу, отбивался, отбрыкивался как мог. Долго ли продолжался подъём, сказать не могу – несомненно, для меня он тянулся целую вечность, и хотя временами я вынужден был, нащупав новую опору, подтягиваться на руках, порой удавалось одолевать крутые осыпи ползком, не на шутку рискуя соскользнуть вместе с осыпью вниз, однако довольно быстро продвигаясь вперёд.

Со временем я, наконец, сообразил, что впопыхах, в пылу бегства, проскочил мимо башни и нахожусь не под, а над ней, но всё равно продолжал лезть наверх, так как поиски башни (я ведь даже не знал, справа она или слева), вне всяких сомнений, означали бы верную гибель. Между тем на вершине утёса вполне могло найтись какое-никакое ровное место, где я надеялся отбиться от мучителей, вспомнив, как они при всей своей многочисленности воздерживались от прямого нападения на нас с Вечерней, пока мы бодрствовали.

Всё это наконец-то напомнило мне об азоте, а азот – о мече, заново сотворённом для себя в Круговороте Красного Солнца, о мече, брошенном злополучному омофагу в львиную яму, да так и растаявшем в его руках. Тогда я сотворил иглострел и, как только он, увесистый, осязаемый, лёг в ладонь, принялся палить по ингуми.

Последствия оказались просто-таки поразительными. Одни, кувыркаясь в воздухе, падали навстречу гибели. Другие, похоже, просто пугались, сознавая, что подбиты, ранены, но не понимая, каким образом. Третьи казались совершенно неуязвимыми для игл и продолжали атаки, пока я не начал колотить их рукоятью. Набросься они на меня всем скопом, я, вне всяких сомнений, упал бы и расшибся насмерть, однако им требовалась моя кровь, а не гибель, а много ли крови отыщется в изувеченном трупе у подножья утёса? В итоге это меня и спасло.

Здесь очень велик соблазн написать, что вершина утёса возникла надо мною внезапно, поскольку, с моей точки зрения, именно так и вышло. Разумеется, истина куда прозаичнее: я просто полз к ней кубит за кубитом, не зная, сколько ещё предстоит проползти, мало-помалу одолел подъём, примерно втрое превышавший высоту башни, и выбрался наверх. Уверен, в теле, распростёртом на полу посреди селларии судьи Хамера, проделать подобного мне не удалось бы ни за что. По счастью, и не понадобилось, благо вес, который мне пришлось поднимать, цепляясь окровавленными пальцами за тёмно-красный камень громадной скалы, пусть и вполне ощутимый, оказался существенно меньше моего истинного веса.

Таким образом, наверх я взобрался, и для начала этого было вполне довольно. Какое-то время я, дрожа, с трудом переводя дух, просто лежал на спине да палил из иглострела по всем ингуми, рисковавшим приблизиться. Раздавшийся неподалёку женский голос наверняка принадлежал одной из ингум, дразнивших меня всевозможными выдумками во время подъёма, а посему слушать её я не стал, но тут…

Щёку защекотали тёмно-рыжие волосы, и в поле зрения возникло нежное, прекрасное лицо склонившейся надо мною Джали.

– Вернулся! А я уж отчаялась…

Осознав, что ингуми больше не пробуют броситься на меня, я с её помощью сел.

– Меня держали в неволе, – пояснил я. – Вспомни: во время твоего ухода мы уже сидели под арестом.

– Так это твоя мужская половина, о Туманная? – осведомился кто-то ещё. – Его кровь не наполняет желудков.

Оглянувшись на голос, я обнаружил поблизости ингума в облике безволосого, тощего, точно скелет, человекоподобного карлика.

– Да, он – мой отец, – кивнув, подтвердила Джали.

Ингум снова заговорил, однако о чём, не припомню: больше двух-трёх слов он сказать не успел. Я выстрелил, и ингум, корчась в предсмертных судорогах, рухнул наземь с иглой в груди.

– Зачем?! – ужаснулась Джали.

– Мне весьма живо напомнили, кто таковы мы и кто таковы они.

– Эти… Они поклоняются мне, раджан. Сами, конечно, так не выражаются, но, по сути, вправду боготворят меня. Мы… они приносят мне пищу, только есть я её не могу. Детишек… а я ни на минуту не могу забыть, что моё тело там, наверху, голодает.

Я хотел было поинтересоваться дальнейшей судьбой детишек, кровью которых она не способна насытиться (хотя и опасался, что ответ мне известен заранее), но тут моё внимание привлёк некто новый – высокий, плотно закутанный в бесцветный плащ, приближавшийся к нам «деревянными», птичьими шагами. Увидев его, я понял, что до сих пор принимал за огромный чёрный валун приземистое куполообразное строение без окон.

Между тем Джали продолжала (вне всяких сомнений, вполне справедливо) втолковывать мне, что я напрасно лишил жизни её друга.

– Неужели ты не простишь меня? – спросил я в ответ. – Сам я простил тебе многое и вдобавок назвал тебя, некогда – свою рабыню, дочерью.

* * *

Сколько дней уже не брался за перо… нерадивость, конечно, ужасная, однако за это время мне пришлось переделать великое множество дел. Описание встречи с Соседом, пожалуй, пропущу: о чём мы разговаривали, и без того вскорости станет ясно. Завтра мы поднимаем якорь и отбываем домой, и если мне вообще хочется описать суд надо мной, заняться этим лучше всего сегодня.

Устроили разбирательство в так называемом Дворце Правосудия, просторном, добротном здании о пяти залах суда, по одному на каждого из судей. За несколько часов до начала меня забрали из дома Анваген и заперли в камере с окошком, выходившим на задний двор. Там меня навестил Орев. Без труда проскользнув между прутьев решётки, он нанёс мне недолгий визит, а после, вернувшись, привёл к окну Малыша.

Как же я рад был вновь его видеть!

– Вырос-то, вырос, – заговорил я. – Ну и ну… ты только глянь! А ведь когда я выпустил тебя на волю, не больше крупного пса был!

«Ты вправду мой прежний хозяин?»

(Вопрос сей был задан взглядом: разговаривать иначе Малыш не умеет, но этого, как правило, вполне довольно.)

Я высунул за решётку руку, и он, поднявшись на обе пары задних лап и опершись о стену обеими парами передних, обнюхал мою ладонь. На ощупь его меховая одёжка (назвать её шкурой не поворачивается язык) оказалась жёсткой, словно щётка для волос.

«Да! Да, точно!»

– В самом деле, Малыш, я и есть он, и очень рад тебя видеть. Послушай, сейчас мне крайне нужна твоя помощь. Поможешь? Только знай, дело может оказаться не на шутку опасным.

– Птичка – помочь!

Малыш согласился прийти мне на помощь тоже.

Написав об Ореве, не сумел совладать с желанием распахнуть окно в надежде на его возвращение. Увы, поблизости его не оказалось. Высунувшись наружу, я углядел в небе с полдюжины птиц, однако Орева среди них не нашёл.

В зал суда меня привели со скованными кандалами запястьями – очевидно, с тем, чтобы я чувствовал себя посрамлённым, но тут мои недоброжелатели просчитались. Охваченный своего рода радостным нетерпением, я не испытывал никакого стыда. Либо мы победим и все мои здешние злоключения завершатся (правда, по обыкновению, лишь затем, чтоб уступить место новым), либо проиграем и, по крайней мере, со мною на сём будет покончено. Весьма вероятно, вместе со мной погибнет и дочь, и оба сына… но что поделаешь, смерть уготована всем и каждому. Нет, разумеется, смерти им я отнюдь не желал – напротив, очень обрадовался, увидев всех троих в зале суда, рядом с моим адвокатом.

Ну вот, упомянул о нём и сообразил, что про него следовало рассказать прежде, чем приниматься за описание судебного разбирательства, но исправлять оплошность уже поздно. Защитником моим стал плешивый, с изрядным брюшком, средних лет человек по имени Вент. Я его, кстати заметить, назначил судьёй.

Приветствуя меня, Вент поднялся, а следом за ним поднялись на ноги Шкура с Копытом. Затем в зал вошёл Хамер, облачённый в чёрную мантию наподобие риз авгура, и тут уж пришлось встать всем собравшимся. По-моему, только в этот момент я осознал, какая уйма народу собралась на слушание моего дела, – а между тем снаружи гомонила, громогласно требуя впустить в зал всех желающих, нешуточная толпа. Тут-то мой взгляд и остановился на Сейфер, а та, указав на краснолицего человека рядом с нею, проговорила что-то одними губами. Разобрать сказанного мне не удалось, однако Сейфер, необычайно взволнованная, так сияла от радости, что означать всё это могло лишь некие добрые вести. Оставалось одно – улыбнуться да принять как можно более уверенный вид, втихомолку гадая, кто таков этот краснолицый и отчего мне кажется, будто я должен его узнать.