– Бивень?!

Увидев его, насквозь промокшего под дождём, едва волочащего ноги, на пороге тёмной, точно пещера, комнаты, некогда служившей Крови приёмным залом, Выжлец в изумлении вытаращил глаза.

– Браток?

Слепые глазницы Свина взирали не на него, чуть в сторону.

– Браток, эт ты?

Полусонные ослики вскинули головы, приподняли длинные уши, прислушиваясь к хлюпанью вымокших ботинок на исцарапанном, сплошь в пятнах грязи, паркетном полу.

Усевшись между Свином и Выжлецем, он выжал мокрые волосы, протёр глаза.

– Да, это я. Совершенно без сил и промокший до нитки.

– Птичка… тоже!

– Уж это точно. Давай, суши перья. Только, будь добр, не у меня на плече. Оно сейчас собственный вес едва держит.

– Божок… тебя изловил, – будто сам себе не веря, пролепетал Выжлец. – Я Свину сказал…

– Вот как? И что же на это сказал Свин?

– Молиться за тя, браток, начал.

Взглянув на Свина, он коснулся дрожащей рукой колена исполинского спутника.

– Вижу, ты тоже промок?

– Точно так, браток. Льёт там, снаружи, я те дам! Как из ведра льёт.

Отвернувшись от Свина, он окинул взглядом и Выжлеца.

– И ты также.

Выжлец не ответил ни слова.

– Да, Свин, действительно, снаружи льёт как из ведра, но здесь-то – нет. Кровля из черепицы, а черепица, если не растрескалась, держится долго.

– А окна, браток? Через окна и внутрь…

– Птичка… тоже! – заметил Орев.

Хозяин легонько почесал его голову.

– Хочешь сказать, что ты влетел в дом сквозь выбитое окно, подобно каплям дождя? Или что вымок не меньше Свина с Выжлецем?

Орев расправил крылья, согревая их теплом угасающего огня.

– Птичка… мокр-р!

– В самом деле, причём по той же самой причине – иными словами, поскольку был там, снаружи, вместе со мной.

– Так я-то не был, – сообщил Выжлец, не отводя глаз от огня. – Собирался сказать – вот, говорю. Услышал я, как божок с тобой разговор завёл, и спрятался тут, в одной из боковых комнатёнок. Так и сидел, затаившись, пока Свин не вернулся.

– Что ж, вполне тебя понимаю.

– Уговаривал и его затаиться, но он не пожелал. Пошёл туда, под дождь, тебя выручать.

– Человек… Хор-роший! – воскликнул Орев.

– И тогда ты отправился за ним, чтоб увести его обратно?

Выжлец, по-прежнему глядя в огонь, кивнул.

– На плече, вишь, повис, – объяснил Свин.

– Ну да. Уговорил его вначале послушать, что там да как, а вы с божком разговариваете… беседуете, ну прямо как человек со слугой. Только разговора вашего мы разобрать не смогли. То есть я точно не смог… а ты, Свин?

– Не-е… куда там!

– Разве что слово-другое порой разбирали, но по голосам сразу же стало ясно, что зла он тебе не сделает. Тогда убрал Свин меч и вернулся обратно, сюда.

– Шёлк… Хор-роший!

– Вне всяких сомнений, Орев, потому-то нам и нужно его разыскать. Однако и ты, и Свин с Выжлецем тоже хорошие, каждый по-своему, друзья куда лучшие, чем я заслуживаю… Вот ты прилетел ко мне, когда я сидел в горсти божка, а для этого требуется немалое мужество. Выжлец, спрятавшись здесь, рассудил вполне здраво, поскольку попытка уберечь меня от опасности, на поверку оказавшейся мнимой, не принесла бы никакой пользы. Когда речь шла о спасении жизни, он действовал со всем мужеством, отпущенным человеку богами. Что же до Свина, его готовность к… нет, тут у меня просто нет слов! Понимаешь ли, Свин, я сидел, скрестив ноги, на ладони этого божка, и сама мысль о нападении на него – к примеру, хотя бы о выстреле из пулевого ружья сквозь окно этого дома, а уж тем более о рукопашной схватке с ним…

Умолкнув, он в изумлении покачал головой.

– Леденчик в сахаре, браток, – хмыкнул Свин, – Свин же ж его не видел.

– Кстати, а видел ли ты Мукор? То есть во второй раз, когда я отправил её к тебе?

– Хо! Точно так! – разом оставив насмешливый тон, подтвердил Свин.

– Ты, Бивень, только не обижайся, – заговорил Выжлец. – Неловко спрашивать, но… признаться, я перепугался ужасно.

– И я тоже, – ответил он.

– Я лично до сих пор не в себе, – продолжал Выжлец, впервые взглянув ему в лицо. – И очень хотел бы знать, о чём вы с ним там говорили. Он же не… поубивать нас, или ещё что, не собирается, нет?

Он отрицательно покачал головой.

– Напротив, помочь нам пытается.

– Старику Свину тож любопытно, браток.

– Будь уверен, я с радостью обо всём расскажу – и, более того, просто обязан обо всем рассказать, однако у меня есть ещё вопросы. Возможно, Выжлец тебе их уже задавал, но, если и так, я-то ответов не слышал.

– Я? Нет, я его ни о чём не спрашивал, – сообщил Выжлец.

– Тогда спрошу я. Свин, не мог бы ты рассказать нам, что сказала тебе Мукор? Возможно, это немаловажно.

Молчание затянулось настолько, что Орев, не выдержав, каркнул:

– Свин – говор-рить!

– Да ведь тут поди ещё расскажи, как надо, – виновато пробормотал Свин. – Насчёт гляделок спросил. Ну, это тебе и так ясно, а?

– Действительно, так я и полагал.

– Не знаю, говорит. Ещё поболтали чуток, и она мне: держись, мол, его – тебя, то есть – и, может, найдёшь. Потому, как услыхал Свин от Выжлеца, что этот-то тебя изловил, меч сразу хвать и вперёд…

– Понятно… по крайней мере, теперь мне понятно несколько больше. Не объяснила ли она, отчего думает, будто моё общество может помочь тебе с возвращением зрения?

– Объяснила ли? Не-е, браток. Не стала ничо объяснять.

– Понимаешь, Свин, выйдя из спальни Мукор, я захотел заглянуть в комнаты, которые некогда занимала жена Шёлка, Гиацинт. Поиски продолжались довольно долго, а разыскав их, я застал там тебя. И, почувствовав угрозу вторжения, ты, кажется, рассердился.

– Точно так, браток.

На секунду-другую умолкнув, он ещё раз оглядел широкое, мясистое, мучительно жалкое из-за мокрой серой тряпки поверх глаз лицо Свина.

– Позволь полюбопытствовать, Свин, а что ты там делал?

– Так, браток… просто мозгами раскинуть хотел в тишине.

– И что комната, выбранная для раздумий, когда-то служила Гиацинт спальней, не знал?

– Свин-то? Не-е, знать не знал.

– А с Мукор ты разговаривал снаружи, на лужайке?

– Точно так.

– Дождь к тому времени ещё не начался – не мог начаться, поскольку несколько позже, когда мы с Выжлецем отправились по дрова, дождя не было. Зачем же ты вернулся в дом, Свин? Может, от ветра решил укрыться?

– Зачем, браток? А чо бы нет-то? Как-то даже не думалось мне зачем…

– А сюда, где нас ждал Выжлец, ты по пути заходил?

Выжлец, коснувшись его колена, одними губами изобразил: «нет».

– Не-е, для чего бы, – пробормотал Свин. – В окошко влез.

– И отправился на второй этаж, в комнаты Гиацинт, поразмыслить?

– Точно так, браток.

Ощупав лицо, он обнаружил, что щёки высохли у огня, и кое-как пригладил, причесал пятернёй всклокоченные волосы, оказавшиеся довольно мокрыми.

– Юлишь, Свин. От ответа уходишь.

– Свин-то?

Однако ожидаемого «да ну, скажешь тоже!» засим не последовало.

– Свин-то, Свин. То есть ты. Юлишь, а я чересчур устал для этакого словесного фехтования. Знаешь, Свин, сам я фехтованию никогда не учился, а вот Шёлк, было дело, уроки брал, и мне довелось познакомиться с его учителем, стариком по имени Меченос. Фехтование… в те времена оно считалось шикарным развлечением. Утончённой забавой для богачей.

– А зря, что ли?

– То-то и оно, Свин. То-то и оно.

Ну да, взять хоть безвозвратно погубленную трость с потайным клинком, оставленную в углу Дворца Кальда прислонённой к стене, да там и забытую! Помнится, он (а может, сам Шёлк?) вынул клинок из трости, чтобы пощупать зазубрину, оставленную азотом Крови на стали. Следом из глубин памяти сама собой всплыла гибкость, лёгкость учебной бамбуковой рапиры, и частая, мягкая дробь шагов в те мгновения, когда нет времени для похвальбы, когда речь, пускай условно, о жизни и смерти, о победе либо поражении: укол, защита, вперёд, назад…

– Много позже, строя бумажную мельницу, я сам не раз гадал: зачем утруждаться? Иначе, как по договоренности, поединки исключительно на мечах либо саблях случаются крайне редко. Затем, на Зелёном… я тебе, Свин, кстати, рассказывал, что побывал на Зелёном?

– Точно так.

Улёгшись навзничь, он заложил руки за голову.

– На Зелёном мне посчастливилось разжиться мечом, и я, расчистив с его помощью сточную клоаку, забитую трупами, зарубил им немало рыжих прыгунцов, не говоря уж о прочем зверье подобного рода. И это, ты уж поверь, тоже своего рода искусство… однако не фехтование.

– Да я бы хотел рассказать-то, браток. Правда, хотел бы.

Казалось, хриплый, грубый бас Свина доносится откуда-то издалека, из дальних далей.

– То есть поклялся молчать?

– Дык… сам, вишь, не знаю. Будто бы в голове что-то остерегает. Не даёт. Шёл, шёл, вдруг чую: ага, тут… Вы в призраков верите?

– Нет, – ответил Выжлец.

– Да, разумеется.

– Вот там, браток, один и угнездился. Захожу – чую: она…

– Бедный Свин! – откликнулся Орев на его сдавленный всхлип.

– Духами пахнет… Поцеловала меня, вот веришь?

– Вполне, Свин, вполне. Скольких она целовала в той спальне…

– Кабы ты вошёл…

Бронзовый кончик длинных, обтянутых кожей ножен шевельнулся, скрежетнул о каменную плиту под камином.

Затянувшееся молчание нарушил Выжлец:

– Ты вроде хотел рассказать, с чем приходил божок?

– Да, так и есть. И новости, боюсь, скверны – и для тебя, и для меня. Однако вначале должен предупредить: подчиняться его указаниям я ни в малейшей степени не намерен.

– То есть ослушаешься его?

– Вот именно. С чего, по какому бы праву ему ожидать от меня повиновения? – подтвердил он, вновь вспомнив хлещущий в лицо ливень, студёный ветер, гнавший вперёд дождевые капли, словно хлопья мокрого снега, и едва ощутимое тепло громадной ладони. – Нет, Выжлец, вопрос вовсе не риторический, и тебя, Свин, он касается тоже. Откуда у этого или любого другого божка взялось моральное право отдавать нам указания? Вы ведь, в отличие от меня, последние двадцать лет прожили здесь, так ответьте. Объясните, если, конечно, сможете.

– Ну, они вроде как богами к нам посланы, – с несвойственной ему робостью ответил Выжлец.

– Возможно, они так и говорят, хотя тот, разговаривавший со мной, не потрудился сказать о сём ни словечка. Кстати заметить, то же самое частенько утверждают авгуры, причём на весьма сомнительных основаниях.

– Он же ж тебя на ладони держал, браток, так? Мог бы взять да прикончить.

– Да, это верно. Я сидел у него на ладони, в горсти, и, спрыгнув, пожалуй, здорово бы расшибся.

– Насмерть разбился б, браток.

– Вряд ли, вряд ли. Расстояние от его ладони до земли… сколько там могло быть? Два, самое большее, три моих роста. Примерно с той же высоты падал Шёлк, выпрыгнувший из окна Гиацинт. Об этом вам, кстати, известно?

– Нет, – ответил Выжлец.

– Не стану утомлять вас подробностями, однако Шёлк, выпрыгнув из её окна, упал на каменную мостовую и сломал лодыжку. Мне, спрыгнув с ладони божка, пришлось бы падать на мокрую землю. Пожалуй, я тоже легко не отделался бы, но весьма сомневаюсь, что расшибся бы много сильнее.

– Ну а кабы он, допустим, кулачище-то сжал?

Орев испуганно каркнул.

– Раздавил бы меня, вне всяких сомнений… только, по-моему, вряд ли успел бы. Движутся эти создания крайне медленно – я поневоле отметил, хотя наш разговор продолжался считаные минуты. Весу в каждом из его пальцев не меньше, чем в тебе. Если я не ошибся, сжать кулак для него – всё равно что поднять разом четырёх человек небывало большого роста.

– Так ить, браток…

– Орев, – усмехнувшись, продолжил он, – предупредил меня о «большом человеке» на задах виллы. Я подумал, что речь идёт о тебе, мы с Выжлецем заволновались – что, дескать, там с тобой, и вышли из дома вместе. А после я, сидя в горсти у этого существа, злился на Орева. Скажи он «божок», «великан» или ещё что-нибудь в том же духе, я бы понял, с кем мне предстоит столкнуться… а то: «большой человек»! Однако вскоре мне сделалось ясно: ведь мы ему кажемся столь же огромными, как божок нам, а посему Орев просто не видит особой разницы между необычайно рослым человеком вроде тебя и существом ещё более рослым, наподобие божка, поскольку, на его взгляд, разница вправду не слишком-то велика. Попросту говоря, ты для него страшен ничуть не меньше, чем божок.

– Не-е, ты, Горев, не боись, Свин-то тя не тронет, – пророкотал Свин.

– Да, это так. Однако и божок трогать его не стал бы. Вы с Выжлецем, поглядев, как я с ним разговариваю, посчитали меня невесть каким храбрецом…

– Я и сейчас считаю, – объявил Выжлец.

– Но Орев являет те же чудеса храбрости всякий раз, устраиваясь у меня на запястье и разговаривая со мной. Дикая птица на такое не отважилась бы ни за что, и я вполне её понимаю…

Птицы напомнили ему о деревьях сплошь в кружевной, вроде папоротников, листве, колышущейся от малейшего дуновения ветра, деревьях громадных, что твои горы, курящихся, словно благовония, а вслед за деревьями перед глазами замелькали острова, континенты, улыбчивые озёра, и синь глубоких морей, и буйство штормов в океанах…

– Об чём задумался, браток?

– О трёх круговоротах. Два из них велики, кружат низко – то есть вблизи от Короткого Солнца, а этот витает среди самих звёзд. Не знаю, какой из двух первых больше, Синий ли больше Зелёного, или Зелёный – Синего, но оба намного превосходят величиной круговорот, где находимся мы, Круговорот Длинного Солнца. Прибыв на Синий, мы этого, можно сказать, не заметили: я лично не заметил вообще, да и многие другие, думаю, вряд ли. И тот и этот круговороты казались нам необъятно большими, и всё тут, однако, по-моему, Синий больше раз в десять, если не в двадцать – то есть разница между Синим и этим круговоротом намного превышает разницу в величине между нами и божком. В этом круговороте Пас позаботился разделить, разграничить нас реками и горными хребтами. На Синем в сём нет особой нужды. Разобщают нас расстояния, расстояния сами по себе…

Стоило ему снова прикрыть глаза, перед мысленным взором простёрлось вдаль, на множество лиг, открытое море, а под ногами словно бы мягко закачалось на волнах дно шлюпа.

– Бивень? Помнишь, ты про скверные новости рассказать собирался? Что за новости-то?

– Ну, для Свина в них, я так думаю, ничего скверного нет… а вот для нас с тобой, Выжлец, – скверней не придумаешь. Помнится, ты собирался после рождения ребёнка переехать с семьёй на Зелёный. Не передумал пока?

– Нет. Лично я – нет.

– Тогда новости и впрямь скверные. И для меня тоже, поскольку мне нужно разыскать Шёлка и отвезти его домой, а для этого нам понадобится исправная посадочная шлюпка со свободными местами на борту. Однако божок сказал мне вот что. Решено – не знаю кем, однако же решено, что людей из Круговорота отбыло уже достаточно. Всем, до сих пор остающимся здесь, следует здесь и остаться.

Орев пронзительно, резко присвистнул.

– Насколько меня это потрясло, ты, думаю, себе представляешь вполне. И, кстати, я отнюдь не уверен, что подобное соответствует воле Паса. Спускаясь вместе с разбуженной им спящей к поверхности круговорота, где находятся шлюпки, Шёлк видел надпись, по распоряжению Паса выбитую на ступенях: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Лично я полагаю, и всегда полагал, что круговорот надлежит оставить всем и каждому. Всему его населению.

– А выходит, что нет, браток?

– Именно. По крайней мере, если верить на слово этому божку. Всем находящимся в Круговороте велено остаться. Его надеются починить. Так угодно Эхидне с Иераксом, – негромко пояснил он, вновь смежив веки. – Похоже, в итоге они всё-таки победили, хотя божок утверждал, будто говорит от имени патеры Шёлка.

– А отчего ты, Бивень, считаешь, что таких приказаний не мог отдать сам божественный Шёлк?

Вмиг вскинувшись, он снова сел, в изумлении вытаращил глаза.

– Что? Как ты сказал?!

Выжлец откашлялся.

– Ну, тот меньший бог… авгуры его ещё Шёлком Безмолвствующим зовут. Или Шёлком Среброблещущим… Не знаю, во что веруешь ты, Свин…

– А чо Свин-то? – откликнулся Свин. – Зацепить меня опасаешься, да? Брось, мы ж товарищи! Верно, Горев?

– Шёлк… Хор-роший!

– Хороший, спору нет, – зачастил Выжлец, – и про остальных тоже худого ничего не скажу. Ясное дело, уж боги-то скверными быть не могут…

– Да не о том я! Ты вправду хочешь сказать, что на свете есть бог, именуемый Шёлком?

– Э-э… ну да.

Плотней запахнув куртку, Выжлец придвинулся на ширину пальца ближе к огню.

– Я думал, ты насчёт его знаешь. Ты же разыскиваешь кальда Шёлка, а кальд Шёлк наверняка наречён в его честь: ведь этим именем и людей называть можно. То есть мужчин или мальчишек. С натяжкой, конечно: вот с Выжлецем, Бивнем или Свином сразу всё ясно… однако, к примеру, Шерсть – имя очень даже обычное.

На этом Выжлец умолк, явно опасаясь обидеть кого-либо из товарищей, а то и обоих сразу.

– Имя… Хор-рошее! Шёлк… Хор-роший!

– Помолчи, Орев. Выжлец, будь добр, расскажи об этом боге по имени Шёлк всё, что знаешь. Не забывай: я ведь не был здесь вот уже двадцать лет.

– Зря я о нём помянул, – пробормотал Выжлец, очевидно, жалея о собственной невоздержанности на язык.

– А вот интересно, – пророкотал Свин. – С чего ты о нём помянул? С чего сказал: не мог ли, дескать, сам Шёлк такого приказа отдать?

– Всего-то навсего потому, что божок с Бивнем говорил, а Бивень кальда Шёлка разыскивает. Имена одинаковые, вот и похоже, будто тут связь какая-то есть.

– Скажи, Выжлец, не знаешь ли ты, отчего авгуры называют его Шёлком Безмолвствующим и Шёлком Среброблещущим? – спросил он.

– Вроде бы знаю. Только на его счёт несогласие есть. Помни об этом, на случай, если с другими о нём заговоришь. Я его меньшим богом назвал?

– Да, было дело.

Орев протестующе щёлкнул клювом.

– Так вот, с этим-то некоторые и не согласны. По их разумению, он вовсе не меньший бог, а воплощение Паса, только вот с воплощениями… тут я не разбираюсь.

Свин в нетерпении передёрнул плечами.

– Эт вроде как ходит он среди нас, а называется ещё кем-то, чтоб люди не догадались.

– А-а, ясно, – закивал Выжлец.

– Не хотелось бы возражать Свину и отвлекаться на пустяки, – заметил он, – но то, что ты описываешь, не воплощение, а просто обман. Известно ли тебе, Выжлец, что во многих чужих городах наших богов знают под иными, чужеземными именами?

– Ну, мне, конечно, по чужим краям попутешествовать, как тебе или Свину, не довелось, но… да, что-то такое слышал.

– И это чистая правда. Все эти имена также принадлежат им, и прав на них у богов не меньше, чем у нас на наши. Вдобавок не стоит забывать и о личности: каковы мы по сути и какими кажемся окружающим. У тебя личность собственная: жесток ты или мягкосердечен, хорошо ли поступаешь или же скверно, однако неизменно остаешься собой, Выжлецем. Свин – неизменно Свин, Орев…

– Птичка… Хор-роший!

– Орев – неизменно хороший, вправду хороший, замечательный Орев, а я – неизменно я. Однако бессмертные боги, неизмеримо превосходящие могуществом нас, способны соединять – и соединяют! – в себе множество личностей, совершенно не схожих одна с другой. Кстати заметить, это вовсе не плод некоего особого, ниспосланного лично мне озарения. Просто наука, преподанная мне в схоле.

– А-а, ясно, – повторил Выжлец. – То есть ты хочешь сказать: когда бог называется новым именем и становится другой, новой личностью, это и есть «воплощение». Верно я понимаю, Бивень?

– Верно, – кивнув, подтвердил он, – и облик также меняет на новый. Само божество – по-прежнему Пас, или Мольпа, выбирай кого хочешь, однако в таком виде, в сём новом воплощении, ни Паса, ни Мольпы нам лицезреть до сих пор не случалось. Ну, а теперь расскажи, отчего бог по имени Шёлк удостоен эпитета «Безмолвствующий»?

– Он, понимаешь, сказал Пролокутору, что выглядывает из Священных Окон, не показываясь в них, как Тартар. Вот только, когда к нам является Тартар, Окна обычно становятся тёмными, да и голос он подаёт ещё как, а Шёлк говорил, что чаще всего молчит и Окон с виду не меняет нисколько. Просто смотрит, и всё.

– Спасибо тебе… – Одолеваемый зевотой, он умолк, потянулся до хруста в суставах. – Большое тебе спасибо, Выжлец. Поверь, словами не выразить, как я тебе благодарен. Ну что ж, все ли готовы поспать? Признаться, я лично – более чем готов.

– Спать – нет! Ночь – хор-рошо!

– Ну, Орев, ночь сейчас или день – это ещё вопрос, и ответа на него нам не найти… а спать тем, кому спать не хочется, разумеется, вовсе не обязательно.

– Так зачем тебе, Бивень, на голом полу-то лежать? – зачастил Выжлец. – У меня одеяло есть – ложись на здоровье. Если втрое свернуть, спать будет куда как удобнее. Мягче.

– Спасибо тебе, – повторил он. – Предложение весьма великодушное, однако прежде всего нам, боюсь, нужен хворост: похолодало тут здорово. Выйду-ка я, поищу, только вы оба пообещайте остаться здесь.

– Там же ж сырое всё, браток, – возразил Свин, готовясь подняться на ноги.

– Уж это точно, – поддержал Свина Выжлец. – Снова наружу пойдёшь – чего доброго, воспаление лёгких подхватишь, причём зазря.

– Сухие дрова искать надо, браток, – подытожил Свин, грузно поднявшись с пола, – и вот те подходящий для этакой работы парнишка. А ты со мной не ходи.

– Послушай, Свин…

Длинный меч покинул окованные бронзой ножны едва ли наполовину, однако резкое шипение стали ни в чём не уступало шипению огромной змеи, способной без труда раздавить, сожрать разом пять человек.

Орев испуганно пискнул.

– Послушай, Свин, я вовсе не собираюсь тебе препятствовать… да и навязывать свою компанию тоже.

Осклабившись, Свин с лязгом вдвинул меч в ножны.

– Вот и ладно, браток. Отдыхай себе, а старый Свин счас досок нарубит – согреемся!

Оба умолкли, глядя, как широченная спина Свина исчезает в окружившем камин сумраке.

– Сейчас одеяло достану, – спустя минуту-другую спохватился Выжлец и потянулся к вьюкам.

– Это же твоя постель, Выжлец, и я решительно отказываюсь лишать тебя одеяла. Спал же, в конце концов, среди поля позавчера ночью…

– Для себя у меня ещё одно есть, – с улыбкой пояснил Выжлец. – Я думал, теперь-то ты меня лучше знать должен… Ясное дело, ты сам без раздумий отдашь другому единственное одеяло, но я-то не таков, да и Свин – тоже.

– Свин… Хор-роший? – озадаченно осведомился Орев.

– Да, Орев, нисколько не сомневаюсь, хороший. Человек исключительной доброты. Из тех, кто вполне может уступить другому единственное одеяло, если, конечно, я не ошибся в догадках.

Выжлец оторвал взгляд от вьюка, из которого извлекал ещё одно одеяло.

– Ну, знаешь, уйма народу не уступила бы нипочём.

– Разумеется. Поэтому, не считая множества прочих соображений, я и назвал Свина, способного на этакие поступки, человеком исключительной доброты. Правда, говорить такое, собираясь улечься на позаимствованное у тебя одеяло, пожалуй, бестактно, однако я вовсе не намеревался в чём-либо тебя упрекнуть – и в мыслях не имел ничего подобного. Позволь, Выжлец, я скажу кое-что личное? Ничуть тебе не в обиду?

– Сделай одолжение, – кивнул Выжлец, сворачивая одеяло на новый лад.

– Что ж, хорошо. Будь у тебя всего одно одеяло, ты мог бы обнаружить нечто исключительное в себе самом. И, полагаю, изрядно бы удивился, однако меня не удивил бы нисколько. Поверь, нисколько.

Выжлец хранил молчание, пока не расстелил у огня собственное одеяло.

– Да, Бивень, да… вправду личное, причём очень лестное для меня. Позволь, я тоже скажу тебе кое-что в том же роде? Правда, тебе-то оно лестным, я так думаю, не покажется… наоборот, не рассердить бы тебя чересчур.

– Остер-регись! – воскликнул Орев.

Хозяин Орева дотянулся до его спины, нежно пригладил ладонью глянцевитые угольно-чёрные перья.

– Кого из нас ты остерегаешь, Орев?

– Тебя, я уверен, тебя. Думает, я собираюсь втянуть тебя в какой-нибудь… э-э… сговор против Свина. Нет, ничего подобного.

– Прекрасно.

– Я просто хотел сказать: ты мне по сердцу пришёлся. Очень даже по сердцу. И мне, и Пижме. А Свин…

– Что Свин?

– Ладно, чушь это всё.

Вздохнув, Выжлец улёгся на бок и устремил взгляд в огонь.

– Болтаю я чересчур много. Оно, конечно, не единственный мой изъян, однако худший, и одолеть его труднее всего. Спокойной ночи, Бивень.

– Подожди. Будь добр, подожди. Возможно, то, что ты собирался сказать, очень и очень важно. Без шуток. Ты спросил позволения сказать и получил его, так говори же. Пожалуйста. Сделай мне одолжение.

– Ты собирался рассказать, что божок тебе велел сделать, да так и не рассказал. Обмолвился только, что слушаться его не намерен. Как насчёт этого?

– Не рассказал? Поверь, я не нарочно. Давай расскажу сейчас, а ты расскажешь, что собирался сказать о Свине? Для меня это действительно важно – тут я, повторюсь, нисколько не погрешил против истины.

– Ладно, идёт. Чего хотел от тебя божок?

– Чтоб я, обойдя город, известил всех: улетать больше никому не позволено. Оставшимся, дескать, велено отстроить заново подземелья под городом и по возможности привести посадочные шлюпки в исправный вид.

– В исправный вид привести, но не улетать?

– Совершенно верно.

На этом он и умолк.

– А чего ради, божок не объяснил? – выдержав долгую паузу, но так и не дождавшись продолжения, спросил Выжлец.

– Дабы снова отправить Круговорот в полёт. Признаться честно, каким образом этого можно достичь, я не знаю, но и о том, как его запускали в полёт изначально, тоже сказать ничего не могу.

Тут разговор вновь надолго прервался, и затянувшееся молчание снова нарушил Выжлец:

– Наверное, такова воля богов.

– Возможно. Об этом божок не сказал ничего, но – да, вполне вероятно, так оно и есть.

На сей раз карканье Орева могло с равным успехом оказаться и сочувственным, и скептическим.

– Однако ты, Бивень, делать, что велено, не собираешься? Так ведь сам и сказал.

– Да, помню… – Улёгшись на спину поверх одолженного одеяла, он вытянулся во весь рост и запустил пальцы в бороду. – Сказал, поскольку это чистая правда. Не собираюсь. Не стану повторять уже сказанного, добавлю только одно: сила и рост не наделяют какими-либо моральными правами никого. Человек сильный – к примеру, тот же Свин – вполне может принудить нас к повиновению, однако мы вправе ему воспротивиться, если сумеем.

– Др-раться – нет! – посоветовал Орев.

– Скажи это какому-нибудь силачу. Конечно, ты – птица мудрая и речью владеешь неплохо, только не к тем обращаешься. Не к тем.

– Однако ж боги…

Осёкшись, Выжлец умолк.

– Допустим. Действительно, боги имеют моральное право требовать от нас послушания. В первую очередь Всевеликий Пас, а прочие – лишь постольку, поскольку право сие даровано им Всевеликим Пасом. Вот если бы со мной… однако оставим «если бы» несмышлёным детишкам. Никто из богов со мною не говорил. Итак, что ты собирался сказать о Свине?

– Бивень…

Лёжа на одеяле, лица Выжлеца он не видел, да и вообще не мог разглядеть ничего, кроме сводчатого расписного потолка приёмного зала Крови, кроме изящно изогнувшихся фигур, кое-как освещённых мерцавшим в камине пламенем, однако в голосе спутника слышалась нешуточная тревога.

– Бивень, пусть даже так… но ты хотя бы подумай насчёт послушания, а? То есть божок ведь… Понимаешь, с нами они разговаривают нечасто, но многие – все, кого я знаю – считают, что в таких случаях они передают нам веления самих богов. Ты ничего ему не обещал?

– Шёлк… Хор-роший! – преданно объявил Орев.

– Нет, ничего. Божок отдавал распоряжения, а я только спрашивал кое о чём да кивал. Не более.

– Однако ж твои кивки означали…

– Что я слышу его ответы и понимаю их. Всего-то навсего. Моё дело – отыскать Шёлка, благо божок подтвердил, что он здесь, и увезти его в Новый Вирон. Домой мне хочется, Выжлец, к Взморник и двум оставшимся при нас сыновьям. В отлучке я, кажется, уже около года… представь, что чувствовал бы ты сам, на целый год разлучившись с Пижмой!

– Разве твою жену зовут Взморник? По-моему, ты как-то иначе её называл.

– А я сказал «Взморник»? Прошу прощения. Жену мою зовут Крапивой… однако мы отвлеклись от главного. Суть в том, что я дал обещание. И, дабы сдержать клятву, рискнул всем… но проиграл. Потерял всё. В лицо мне смотришь, Выжлец? Взгляд чувствую.

– Ну да, а что?

– Лицо это не моё. Правда, возможностей разглядеть собственное отражение мне пока что почти не представилось, но и не нужно: пальцы подсказывают. Пальцы, должен сказать, тоже не мои. И ростом я на самом деле вовсе не так высок, и далеко не настолько худ. Служа поселению, я, видишь ли, потерял себя самого. И после всего, что пережил, в сторону не сверну. Не сверну, даже если так велят все боги Майнфрейма. Ну а теперь: что ты собирался сказать о Свине?

– Потерял… себя самого потерял? Как это?

– Это я обсуждать не готов. Прежде всего, потому что ты не поверишь ни единому моему слову, а во-вторых, потому что у нас с тобой уговор. Я со своей стороны его выполнил. Рассказал, чего хотел от меня божок, и, мало этого, объяснил, отчего не стану этого делать. Теперь очередь за тобой. Что ты собирался, да так и не собрался сказать о Свине?

– Ну… нет, не это, однако что-то он очень уж долго не возвращается.

– Вижу. Вижу и не берусь судить, вернётся ли он к нам нынче ночью и вернётся ли вообще. Будь добр, исполни уговор со своей стороны.

– Сейчас, сейчас, но вначале позволь предупредить: там не всё правда. Что сказать собирался, я расскажу, только я же об этом с тех пор поразмыслить успел, а теперь, поразмыслив, кое от каких слов откажусь.

Сделав паузу, Выжлец перевёл дух.

– Так вот, стало быть, что я собирался сказать. Сказать я собирался, что мы с тобой ладим прекрасно. Выжлец и Бивень… чем не название для небольшой гостиницы высоко в горах, а? Но ещё хотел я сказать, что Свин мне совсем не по нраву. Вот эти слова и беру обратно. Сказать я хотел, что Свин мне не по нраву и что тип он, по-моему, не на шутку опасный…

– Свин… Хор-роший!

– И ещё – да, гостиницу, где остановиться хочу, назвать собирался. Называется она «У Горностая», и хотел я сказать: вот распрощаемся мы, пойдём каждый своей дорогой – приходи туда, живи со мной, только Свина не приводи.

– Весьма великодушное предложение! – Говорящий улыбнулся, по-прежнему не сводя глаз с потолка. – Благодарю тебя. Искренне благодарю.

– Так вот, о чём я: насчёт того, что Свин мне не по сердцу, – неправда это. Неправда. Боюсь я его. Громадный, силищи в нём немерено, а слепота, я так думаю, озлобила его здорово. Оно и неудивительно: я бы, лишившись зрения, тоже, наверное, озлобился бы на всех вокруг, – нервно хихикнув, прибавил Выжлец, – так что Свина за это упрекать даже не думаю… однако страху он на меня всё равно нагоняет, сам понимаешь. Я молодой ещё, а Пижма, может, уже и первенца нашего носит, и гибнуть мне, знаешь ли, как-то совсем неохота.

– Ну, гибнуть и нам, старикам, уверяю тебя, не хочется вовсе. Итак, стало быть, неприязни к Свину ты не питаешь. По нраву ли он тебе?

– Э-э, – не слишком уверенно промычал Выжлец. – Да. Да, ещё как. Боюсь я его по-прежнему, однако нравится он мне, спору нет.

– И мне тоже. От всего сердца благодарю тебя, Выжлец. И за предложенный приют – возможно, сим щедрым предложением я ещё воспользуюсь – благодарю, но более всего за доверие.

Выжлец сглотнул.

– Если хочешь, приводи и Свина.

– И вновь благодарю тебя, на этот раз от его имени. Твоё великодушие просто-таки беспримерно.

– Помнится, ты говорил: то, что я собирался сказать, да так и не сказал, важным оказаться может… Да, понимаю, важного тут ни крохи, однако это всё. Всё, что я сказать хотел.

– Ошибаешься, Выжлец. Всё это, как я и думал, многое, многое значит. Не сделаешь ли ты мне ещё одно одолжение? Конечно, ты уже сделал для меня столькое, что неудобно просить, однако я всё-таки попрошу. Сделаешь?

– Можешь не сомневаться! Какое?

– Ложись спать.

– Так ведь я думал… Свин что-то не возвращается. По-моему, ты тоже заметил… вот я и подумал: может, надо сходить поглядеть, самому заняться тем, ради чего он ушёл, – мебель старую на дрова поискать или отодрать где-нибудь пару досок.

– Огонь… кор-рм, – объяснил Орев.

– Не нужно. Будь добр, ложись спать.

– Холодает же.

– Придётся потерпеть. Ложись. Будь добр, ложись.

* * *

Лёжа на спине, заложив руки за голову, он принялся разговаривать с самим собой, пересказывать самому себе, как Иносущий, воспользовавшись отделяющим мгновение от мгновения мигом, коснулся патеры Шёлка во дворике для игры в мяч, и как он сам продолжал играть, ни сном ни духом не ведая о только что происшедшем судьбоносном событии, не подозревая ни о чём, кроме продолжающейся игры, ни о чём, кроме выхваченного из его руки перед самым броском мяча, ни о чём, кроме того, что ему никогда не сравниться в мастерстве с патерой Шёлком, ни о чём, кроме ясного неба да одинокого летуна, распростёрши крылья, парящего на фоне солнца чёрным крестом, знаком сложения, означающим, что к круговороту прибавилось нечто, изменившее его отныне и навсегда, что бог богов, столь долгое время пребывавший вовне, витает теперь и здесь, внутри, тихим, еле заметным бризом много сильнее ревущей, свищущей на сто голосов бури Паса…

А также, что сам он – раскрашенная деревянная кукла в синем плаще, марионетка на ниточках, облачённая в синюю краску вместо плаща фигурка на крышке музыкальной шкатулки, не ведавшая о происходившем, пока шкатулка безмолвствовала, пока хитроумная, блестящая сталью пружина не раскручивала кольца, приводя их с партнёршей в движение, заставляя кружиться, откалывать безумные коленца, предписанные для мелодии, наигрываемой зубцами стального гребня, поющего себе самому о девице, заплетающей косы при свете свечи, о девице, примеченной из-за окна бродягой, воришкой, забравшимся в отцовский сад поужинать, подкрепиться яблоками, тем более драгоценными, что именно в этот миг он увидел её, сидевшую на кровати в камизе, а она оказалась прекрасней всех прочих девиц круговорота, Кипридой и Гиацинт, ибо ещё не ведала о собственной красоте и о власти своей улыбки.

Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же… и всё же…

– Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет.

– Бедный Шёлк!

Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло.

– Патера? Патера, ты уже встал?

(Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.)

– Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише.

(А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.)

– …Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала.

Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса:

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей…

– Придите ко мне доброй волей…

Придите ко мне доброй волей…

Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом.

– Крапива? Где Крапива? Крапива…

Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку.

– Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой.

– Я любила тебя, Крапива…

– Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю.

Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз!

– Крапива… Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил… может, полюбит и ещё кто-нибудь.

Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь…»

Тут он моргнул, проснулся… но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода.

Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал.

– Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице…

Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой.

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры…

Оглядывал, прижимаясь спиной к белокаменному изваянию Фионы. Сощурившись, он постарался разглядеть статую в темноте и, наконец, разглядев, шагнул к ней, но тут статуя встрепенулась, сдвинулась с места. Перегнувшаяся через перила Фиона превратилась в Мукор, а после исчезла, рассеялась, точно туман.

Кивнув себе самому, он извлёк из кармана фонарь, подаренный Выжлецем, и запалил свечу от вынутой из огня головни.

Приглушённое восклицание Свина он услышал немедля, как только свернул в комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт, и негромко, невольно подражая Ореву, позвал:

– Шёлк? Шёлк? Шёлк, где ты?

– Смерти ищешь, а?

В голосе Свина не слышалось ни намёка на дружелюбие.

– Шёлк, я же знаю, ты здесь. В его голове. Мне очень нужно поговорить с тобой, Шёлк!

Длинный клинок выскользнул из окованных бронзой ножен. Направленный в спальню сквозь дверной проём, луч фонаря выхватил из мрака и ужасное, искажённое яростью лицо Свина, и острие меча, словно стальное жало громадной железной змеи, пробующее на вкус воздух.

– У меня есть свет. Знаю, тебе он не виден, но тем не менее. Без него…

Свин двинулся к двери, на звук голоса, нащупывая его смертоносным клинком.

– Без него мне не хватило бы мужества. Подумай, прежде всего, вот о чём: убьёшь меня – мой призрак останется здесь, с Гиацинт.

Свин в неуверенности переступил с ноги на ногу.

– И ты, когда б ни пришёл сюда, к ней, найдёшь здесь и меня.

– Браток…

– Да, Свин, ты мне по сердцу, но сейчас мне не хочется говорить с тобой. Я поднялся сюда, рискнув жизнью, ради разговора с твоим… седоком. Откликнись, патера, либо покончи со мною сейчас же. Я безоружен, а иного выбора у тебя нет.

– Что ж, в таком случае поговорим, – согласился Свин и вложил меч в ножны. – Ты обо всём догадался, заметив, как меня тянет сюда, не так ли? И фонарь у тебя, говоришь, есть?

– Да, – с невероятным (точно гора с плеч свалилась!) облегчением выдохнул он. – Вернее сказать, насчёт фонаря – да. Насчёт догадки – нет. Будь дело только в том, что Свину страсть как захотелось побыть в этих комнатах одному, я не поверил бы в собственную догадливость. Рассудил бы: дескать, божественный Шёлк, Шёлк Среброблещущий, как величают тебя авгуры, с Кипридой, и догадку отверг. Однако сейчас ты, ясное дело, не с нею. Покуда Свин слеп, тебе к ней не возвратиться.

– Совершенно верно. Хотя я постарался бы вернуть ему зрение в любом случае. Кстати, твои старания вернуть зрение нашей майтере весьма похвальны.

– Ты даже говоришь на прежний манер, патера, совсем как раньше, – заметил он и поднял фонарь, осветив унылую, пустую комнату целиком. – Странно только, до жути странно: губы, язык, глотка – Свина, а голос – твой. Очевидно, голос куда крепче связан с духом, чем я думал. Должно быть, Синель, когда в неё вселялась Киприда, вправду говорила совсем не по-своему.

– Действительно. Итак, Бивень, ты сказал, что дело не только в моём визите сюда. Каким образом ты обо всём догадался?

– Жаль, я не знал об этом, когда мы с Крапивой писали книгу, – со вздохом посетовал он. – Кабы знал, уделил бы изменению голосов куда больше внимания. Не будь при мне фонаря, я готов был бы поклясться, что со мной говорит лично патера Шёлк.

– Именно он с тобой, Бивень, и разговаривает, и, мало этого, задал тебе вопрос. Каким образом ты обо всём догадался? Разумеется, принуждать тебя к ответу я не стану, хотя, вероятно, мог бы, однако очень хотел бы его услышать.

– Да если б у меня был внятный, разумный ответ… Прошлой ночью мне снилось, будто Свин снял с глаз повязку, а лицо его оказалось твоим. Выходит, почувствовал я что-то этакое. Конечно, мы зовём его Свином, точно Свин и есть его настоящее имя, однако это просто имя на виронский манер, выбранное им не далее как вчера.

– Помню, помню.

– Ещё бы тебе не помнить! Сегодня Выжлец обмолвился, что имена наши подходят одно к другому – Выжлец и Бивень, будто название для охотничьей гостиницы. Его слова натолкнули меня на размышления об имени Свина, поскольку Свин мне как-то ближе, чем Выжлец, хотя Выжлец многим помог нам, и вспомнил я старую поговорку: из свиного-де уха шёлковый кошелёк не сошьёшь. Обычно «шёлковый кошелёк» означает кошелёк, сшитый из шёлка, но с некоторой натяжкой может означать и кошелёк для хранения шёлка!

Свин хмыкнул.

– Возможно, Свин… вернее, ты, обитающий в Свине, решил смеху ради обратить эту поговорку в ложь – по крайней мере, мне именно так и подумалось. Кроме того, людям нечасто нравятся те, кого они боятся, однако Свин пришёлся Выжлецу по сердцу, хотя боится его Выжлец изрядно. Из всех, кого я знал в жизни, таким бессознательным обаянием обладал только ты, но Свин наделён им тоже. И напоследок, Свин, о чём уже поминалось, отыскал эту спальню, когда-то принадлежавшую Гиацинт, и здорово разозлился, поняв, что его вот-вот потревожат.

– Но рассердился-то именно Свин, – заметил Свин.

– Знаю. С одной стороны, ты – Шёлк, но в действительности, в конечном счёте – всё-таки Свин, тот, кем кажешься с виду. Свин, получивший некие новые указания.

– Чо ты такое говоришь, браток?

– Я сказал, что вовсе не хотел нарушать твоё уединение, что крайне благодарен тебе за позволение побыть в этой комнате хоть пару минут и что сейчас я вернусь вниз, к Выжлецу, а тебя оставлю размышлять в одиночестве.

– Э-э, какое там «размышлять», браток! – вновь хмыкнув, откликнулся Свин. – Лучше с тобой пойду, ежели ты не против моей компании.

– Наоборот, буду рад ей, а по пути нам, возможно, удастся отыскать хоть немного дров. Как по-твоему, осталось тут хоть что-ни…

Осёкшись, он ахнул от неожиданности.

– С чего у тя дух этак перехватило, браток?

– В этой комнате несколько окон. Не сомневаюсь, ты их уже обнаружил.

– Свин-то? Ага, а как же ж иначе!

– Так вот, не успел я задать вопрос, тучи на миг разомкнулись, и между ними вспыхнуло сияние небесной тверди. Выходит, солнце снова зажглось, и дальше мы двинемся при свете дня. Я… да, я понимаю, для тебя-то, Свин, разницы никакой, но для нас с Выжлецем, и даже, надо думать, для его осликов, разница есть, и ещё какая!

– Ха! Хотелось бы, браток, чтобы и для меня была! Ты ж собирался помочь мне гляделки сыскать, верно?

– Сделаю всё, что в моих силах, Свин, – подтвердил он. – Сделаю, ручаюсь словом.

Пройти в неширокую дверь рука об руку им, при всём желании, не удалось. Пришлось ему задержаться внутри, пока Свин, опустившись на четвереньки, не выбрался за порог первым. Стоило Свину просунуть в дверь голову, ему на миг показалось, будто и голый пол, и заплесневелые стены исчезли, как не бывало, уступив место прежней роскоши и великолепию – ворсистому узорчатому ковру, розовым с золотом фигурам красавиц, громадной кровати из драгоценной душистой энтадрофрагмы, устланной чёрными с алым простынями. В воздухе повеяло вином и шоколадом, по потолку, мерцая, поползли светочи куда ярче его фонаря, только разгореться вовсю им не позволяла сдержанность шёпота пары в постели.

Затем сапоги Свина скрылись во тьме за порогом, и в спальне осталась лишь тишина, разруха да он сам. Вздохнув, он тоже шагнул к двери, преследуемый беззвучным глумливым хохотом Гиацинт.