Дверь в здании городского отдела НКВД была большой и тяжёлой, часовой у входа чётко козырнул, завидев начальство, и распахнул её перед нами. Мы прошли сквозь «вертушку», поднялись на второй этаж, где располагался кабинет Иванова, и вошли внутрь.

Я шагнул через порог и увидел, что за массивным дубовым столом, заваленным папками и картами, уже кто-то сидит. Я узнал его сразу — ведь этот был тот самый особист, который и придумал операцию с «подсадной уткой» и отправил меня в самое логово диверсантов — полковой комиссар Егор Фомич, фамилию которого я так и не удосужился узнать.

Увидев меня, комиссар буквально замер — рука, державшая карандаш, на мгновение застыла в воздухе. Он явно не ожидал меня здесь увидеть — судя по его напряжённому лицу, он ещё ничего не знал о проведенной нами операции. Он знал, что я на задании, а вот подробностей произошедшего в последние часы, по всей видимости, нет.

Иванов вошёл следом за мной, кивнул комиссару как коллеге и, не прибегая к излишним расшаркиваниям, сразу перешёл к сути:

— Егор Фомич, здравия желаю! Вот, привёз вам нашего «Мастера огня». Живым и здоровым, да еще и с отличными новостями! — поделился он своей радостью.

— Здравия желаю, товарищ полковой комиссар! — произнёс я.

Комиссар медленно моргнул, словно возвращаясь из глубоких раздумий, а затем встал и протянул мне руку:

— Как же я рад, что ты жив-здоров, Николай! Рассказывайте, что у вас тут стряслось?

— Группа диверсантов полностью ликвидирована, — чётко и по-деловому проинформировал особиста подполковник, когда мы расселись за столом. — Двенадцать агентов уничтожено, двое взяты живыми. Захвачена рация, шифры, подпольная лаборатория, арсенал. Только вот резидента Абвера не удалось взять…

— Ушёл всё-таки, гад! — хрустнул сжатыми кулаками Егор Фомич.

— Ушел, — подтвердил Иванов. — Но серьёзно раненый, и сейчас этот гад ничего не сможет предпринять: базы разгромлены, агенты убиты, связь потеряна. Максимум, что он может — это залечь на дно… И вот еще что, Егор Фомич, работа, проведенная Николаем… Не каждый профессиональный разведчик с таким заданием бы справился…

— Согласен, — одобрительно прогудел Егор Фомич. — Я за свою службу тоже много повидал… Но чтобы вот так — чтобы один неопытный боец, даже не разведчик — артиллерист, внедрённый в группу диверсантов, за такой короткий срок устроил им Кузькину мать… Это, брат, уму непостижимо! — признал он. — Одна рация с шифрами, а при ней радист, согласный работать… Сразу по возвращению в штаб направлю отчет в Ставку. А пока от лица командования объявляю благодарность!

— От аппарата охраны оперативного тыла тоже объявляю благодарность! — подключился подполковник Иванов. — И в Москву доложу об этом незамедлительно!

— Служу Советскому Союзу! — подскочил я со стула.

— Все бы так служили! — произнес полковой комиссар. — Садись, Коля, молодец!

— Вот только гауптманна я упустил, — с горечью произнёс я.

— Вебер сбежал — это факт… Матерый оказался волчара, — согласился Егор Фомич, бросая пачку папирос на стол и жестом показывая, что можно угощаться.

— Он из бывших, товарищ полковой комиссар, — произнёс я, закуривая, а после в двух словах поведал о Вебере, кто он такой и откуда.

— Да, такие твари куда опаснее обычных немцев, — согласился со мной Егор Фомич. — Но раненый, без группы и без базы, он может только залечь на дно в городе, либо попытаться перейти через линию фронта к немцам.

Подполковник выпустил струю дыма из ноздрей и произнёс:

— Так что Вебер — уже не твоя забота, Коля. Ты и так вытянул просто немыслимое дело!

— Так что же, товарищ полковой комиссар, могу возвращаться в свой полк? — спросил я осторожно.

Егор Фомич улыбнулся:

— Не вижу никаких препятствий, товарищ старший сержант, но…

Я нахмурился:

— Товарищ…

Но комиссар остановил меня, взмахнув раскрытой ладонью:

— После всего, что ты тут устроил, Коля, я считаю нецелесообразным возвращать тебя обратно. Знаешь, как нам нужны такие сотрудники? Подтверди, Андрей Ильич? Нам ведь не каждый боец подойдет… Хотя, если вспомнить, какую ты фрицам козью морду под Сокольничами показал… Только за это тебя к «Золотой Звезде» представлять надо.

— А там что было? — заинтересованно произнёс подполковник.

Егор Фомич затянулся папиросой, выпустил струю дыма и, откинувшись на спинку стула, начал рассказывать — не спеша, со знанием дела, словно сам присутствовал при тех событиях:

— А там, Андрей Ильич, была такая история, что у меня до сих пор мурашки по коже, когда вспоминаю. Семнадцатого июля, под Кричевым, танковая колонна группы Эбербаха прорывалась к городу. Элитная часть, броня, моторизованная пехота — всё по науке. И вот на мосту через речку Добрость, у деревни Сокольничи, их остановил один-единственный боец с одной единственной пушкой — сорокопяткой!

Иванов приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Головной танк подбил — создал пробку на мосту. Замыкающий подбил — запер колонну. А потом два с половиной часа методично, как на полигоне, расстреливал их, как в тире. Фрицы думали, что там целая батарея стоит — бросили против него все силы: танки, миномёты, пехоту. А он — один! — продолжал стрелять и попадать. Одиннадцать танков подбил, семь бронемашин. Плюс живая сила — пять десятков фрицев.

Егор Фомич сделал паузу, стряхнул пепел в пепельницу и продолжил уже тише, почти торжественно:

— И этот боец?.. — шепотом произнёс подполковник, хотя уже все прекрасно понял.

— Да-да, Андрей Ильич — это наш Коля! Старший сержант Сиротинин, он же агент особого отдела — «Мастер огня».

Подполковник коротко хохотнул и от избытка чувств хлопнул ладонью по столу:

— Умыл, выходит, фрицев!

— Еще как умыл! И теперь представь, Андрей Ильич, что этот же самый боец, чудом выживший в этой мясорубке, да еще и выбравшийся из окружения, через несколько дней был внедрен в группу диверсантов Абвера… Ну, так уж сложилось, — ответил он на невысказанный вопрос подполковника. — И он за несколько суток вычисляет их базу, и при этом умудряется стравить их между собой, да так, что они сами друг друга перерезали! После этого передаёт нам шифры, рацию, дату генерального наступления немцев на Рославль… И как я должен, по-твоему, поступить? Ведь он и там, и там герой!

Иванов согласно кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Согласен, Егор Фомич. Парень действительно уникальный. Раньше говорили — Богом целованный… — Он сделал паузу. — Нет, не могу я тебе ничего посоветовать — он ведь из своей пушки еще не один десяток танков подобьёт.

— Вот и я не могу, — согласился полковой комиссар. — В общем, Коля, решай сам. Но помни — дверь к нам всегда открыта.

— А пока… — Иванов достал из ящика стола серебряный портсигар и протянул мне. — Держи. Это тебе лично. От меня и от всей нашей службы. Не именное оружие, конечно…

Я взял портсигар. На крышке — крупная звезда в центре, покрытая красной эмалью, со скрещенными винтовками Мосина и гравировка: «За отличное выполнение боевого задания командования».

— Спасибо, товарищ подполковник. Но… это же ваша награда…

Иванов усмехнулся, но в его глазах не было иронии — скорее, какая-то мужская теплота, которой я раньше не замечал.

— Это не награда, Коля — это… память… Я хочу, чтобы ты тоже помнил, а самое главное — понимал, насколько мы ценим всё, что ты сделал. Для меня этот портсигар уже сослужил свою службу. Пусть и тебе послужит.

— Спасибо, товарищ подполковник, — тихо произнёс я. — Я… я это запомню.

— Вот и хорошо, — кивнул Иванов. — Я рад, Николай, что именно с тобой нас сегодня свела судьба.

Егор Фомич поднялся из-за стола и тоже протянул руку подполковнику:

— Пора нам, Андрей Ильич. Вы уж тут все чин по чину оформите — все-таки серьёзную боевую операцию провели. А тебя, Николай, я лично в часть доставлю. Только после подробного разговора в особом отделе штаба фронта. Уж очень на тебя товарищ Колесников желает посмотреть.

— А кто это? — припомнить такого имени я не смог, как не старался.

— Член Военного совета бригадный комиссар Василий Тимофеевич Колесников, — «расшифровал» мне Егор Фомич.

— Ого… — только и сказал я, после чего пожал руку Иванову.

Член Военного совета, на данный момент равноправный соруководитель командарма. Который ставит свою подпись на боевых приказах наравне с генералом Качаловым[1].

А ещё я знал — из того будущего, которое для меня уже стало прошлым, — что именно член Военного совета может стать тем самым рычагом, который способен повернуть колесо истории. Пусть на один оборот. Пусть даже и на пол-оборота. Но и этого может хватить.

— До встречи, товарищ подполковник!

— Счастливого пути, Николай, — ответил Иванов. — А над предложением товарища полкового комиссара подумай — у тебя талант!

На том и распрощались.

Мы с Егором Фомичем вышли из кабинета, спустились по широкой лестнице и вышли во двор отдела НКВД. Там уже ждала «эмка» с возрастным шофёром, который курил на улице, прислонившись к капоту. Увидев начальство, он подобрался, бросил окурок под ноги и раздавил сапогом.

— Едем в штаб, — коротко бросил комиссар, забираясь на заднее сиденье.

Я устроился рядом. «Эмка» мягко тронулась с места и выехала на разбитую мостовую Рославля. Город жил своей лихорадочной прифронтовой жизнью: колонны грузовиков, пешие марширующие подразделения, беженцы с узлами и тележками, патрули с красными повязками. Егор Фомич некоторое время молчал, глядя в окно.

— Знаешь, Коля, скажу, как на духу, — произнёс он наконец, — я ведь когда тебя на задание отправлял — сам не верил, что ты живым вернёшься. Слишком уж рискованная затея была. А вон оно как случилось…

Я усмехнулся:

— Повезло, наверное, товарищ полковой комиссар.

— Везение — оно, конечно, хорошо, — кивнул комиссар. — Но без головы на плечах, без смелости и без смекалки — никакое везение не поможет. Ведь и там, под Сокольничами, ты, даже по самым смелым расчётам, никак живым остаться не мог…

Ну, не мог же я ему сказать, что он прав, и что Коля действительно погиб в том бою. Поэтому я просто пожал плечами и промолчал. Машина тем временем выехала из города и покатила по грунтовой дороге. Солнце уже клонилось к закату, норовя скрыться за виднеющимися на горизонте тёмными тучами — то ли надвигающейся летней грозы, то ли густым дымом от пожарищ.

Мы тряслись по разбитой дороге уже больше часа. Фронт постепенно приближался — всё чаще попадались военные патрули, заградительные посты, колонны грузовиков с боеприпасами. Где-то вдалеке уже отчётливо слышалась канонада — тяжёлая артиллерия работала на передовой.

А я молча смотрел в окно и думал о своём. Точнее — о том, что будет. Не завтра. Не через неделю. А в ближайшие дни.

Я уже сообщал особистам, что первого августа Гудериан нанесёт свой удар. Но я не говорил, что второго и третьего августа кольцо вокруг 28-й армии сомкнётся. А четвёртого августа генерал-лейтенант Качалов погибнет в танке под деревней Старинка, пытаясь вывести остатки своей армии из котла.

И что потом его объявят предателем. Посмертно. В моём времени я читал документы, рассекреченные уже после развала Союза. И то, что я знал о печальной судьбе командующего двадцать восьмой армией, навсегда осталось в моей памяти как один из самых мрачных эпизодов этой войны.

Владимир Яковлевич геройски погиб в бою, пытаясь вывести остатки своей армии из окружения. Его тело так и не нашли — оно осталось где-то в полях под Рославлем, среди тысяч других безымянных могил. Но Сталину доложили совсем другое.

Верховному главнокомандующему донесли, что генерал Качалов трусливо оставил свои войска и сдался в плен к немцам. Что он предал Родину. Что он — предатель и изменник. И этого, как ни прискорбно сознавать, оказалось достаточно. Так на основании ложного доклада Мехлиса Сталину настоящего героя посчитали предателем.

Более того, в конце сентября сорок первого был организован заочный трибунал над командармом. Суд этот, как следует из рассекреченных архивных документов, длился всего полчаса! Приговор был вынесен заочно, и в нём утверждалось: «Качалов во время боевых действий частей 28-й армии на Западном фронте 4 августа 1941 года в районе города Рославля под деревней Старинкой, оставив свои войска и воспользовавшись находившимся в его распоряжении танком, перешёл на сторону врага». А посему — расстрел!

Но и на этом трагедия не закончилась. Учитывая «тяжесть совершённого Качаловым преступления», военная коллегия вынесла также определение о привлечении к уголовной ответственности всех совершеннолетних членов его семьи — жена генерала и её мать как близкие родственники «предателя» были приговорены к лишению свободы сроком на восемь лет каждая.

Лишь в пятьдесят втором году были официально запротоколированы показания жителей деревень Водневка и Старинка, которые как очевидцы боя подтвердили, что из подбитого немцами танка было извлечено тело танкиста в генеральской форме и что захоронили его в общей могиле на окраине деревни Старинка. Что немецкий офицер приказал поставить на могиле крест и написать на нём: «Генерал-лейтенант Качалов». А ещё через полгода по результатам перезахоронения останков воинов, погибших в районе деревни Старинка, был составлен акт, согласно которому на останках одного из погибших были обнаружены остатки генеральской формы.

И только спустя десяток лет после гибели героического генерала его реабилитировали. Посмертно. Признали, что генерал-лейтенант не сдавался в плен, а погиб как герой, пытаясь выполнить свой долг перед Родиной до конца.

Я скрипнул зубами, стараясь погасить поднимающуюся в моей душе глухую и бессильную злость. Причём не на немцев — на своих. На тех сволочей, сидящих в тёплых кабинетах вдали от фронта и принимающих решения, не стараясь даже вникнуть в детали. На тех, кому было проще объявить генерала предателем, чем признать, что армия отступает, что фронт рушится, что командование ошиблось.

Качалов был не единственным в своём роде. Да я и сам это ощутил на собственной шкуре, когда вышел из окружения. Много! Очень много загубленных судеб! Но ничего поделать с этим прямо сейчас я не мог.

Итак, нужно подвести итог: что я могу предпринять прямо сейчас, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу с окружением 28-й армии и гибели её командарма? Можно немного переформулировать вопрос: знаю ли я достаточно, чтобы это предотвратить?

Я знаю точную дату наступления, знаю состав ударной группировки. Знаю направления ударов. Знаю, где и когда сомкнётся кольцо. Знаю… Черт возьми, откуда я всё это знаю? Да, я много читал в своё время по начальному этапу Великой Отечественной, но с такими подробностями ничего не помнил. А тут сведения будто сами собой всплывали в моей памяти.

Сейчас мне предстоит серьёзный разговор с Членом Военного совета бригадным комиссаром Колесниковым. Это реальный шанс донести до командования всю опасность сложившейся ситуации. Вот только как это сделать? Ведь моя информация не подтверждена официальными каналами разведки… Но её можно подтвердить! Времени мало, но оно еще есть!

Ведь у меня есть какое-никакое обоснование и легенда — источник информации, в который поверят. Это Вебер. Ведь именно он озвучил мне дату наступления. Это не выдумка — это данные, полученные от резидента Абвера. А если я добавлю сюда еще кое-какую информацию уже от себя — из будущего, авось, что и выгорит.

Конечно, у меня не было никаких гарантий, что Колесников мне поверит. Он может решить, что я паникёр или провокатор. Но я должен попытаться. Ради оклеветанного командарма Качалова, ради тысяч бойцов двадцать восьмой армии, которые погибнут в котле или сгинут в плену.

Но у меня есть еще аргументы: шифры, рация и радист. Если продумать как следует «радиоигру» с немцами, моя информация тоже может косвенно подтвердиться…

— Ты чего такой хмурый, Коля? — голос Егора Фомича выдернул меня из мрачных раздумий.

— Думаю, товарищ полковой комиссар, — ответил я, подбирая слова.

— Думать, это хорошо, — согласился Егор Фомич. — А ты уже доказал, что думать умеешь. О чем, если не секрет?

— О том, что будет дальше, Егор Фомич…

[1] В июле 1941 года роли генерал-лейтенанта Владимира Качалова и бригадного комиссара Василия Колесникова распределялись строго по принципу института военных комиссаров, который Сталин восстановил 16 июля 1941 года. Это означало полное двуначалие: комиссар был не подчиненным генерала, а его законным соруководителем. Любой приказ по 28-й армии имел силу только тогда, когда на нем стояли две подписи — Качалова и Колесникова.