— Что будет дальше — никто не знает, — произнёс комиссар и замолчал.

Молчал он долго, глядя в окно. Я тоже не торопился с разговором — слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много ставок было поставлено на то, что произойдёт в ближайшие часы. Машина тем временем выехала на разбитую грунтовку, и «Эмка» запрыгала по колдобинам, словно норовистая кобыла на неровной мостовой.

Шофёр — немолодой уже мужик с обветренным лицом и седыми висками — не проронил за всю дорогу ни слова, уверенно вращая баранку, аккуратно объезжая глубокие ямы, воронки и колеи, оставленные тяжелой техникой.

Я достал из кармана портсигар Иванова, повертел его в руках. Красная эмаль звезды тускло поблёскивала в лучах солнца, пробивающихся сквозь пыльное стекло «эмки», словно застывшая кровь.

«Пусть и тебе послужит», — вспомнил я слова подполковника.

— Егор Фомич, — произнёс я наконец, — а далеко ещё до штаба?

Комиссар оторвал взгляд от окна:

— Километров тридцать ещё. Может, чуть больше. Полевой командный пункт сейчас в лесу, в километре юго-восточнее станции Стодолище. Это к северо-западу от Рославля, у самой линии фронта. Командарм Качалов и бригадный комиссар Колесников оттуда всей армией сейчас руководят.

— И какой он, бригадный комиссар? Он ведь меня к себе затребовал? — поинтересовался я между делом.

— Колесников-то? — чуть помедлив с оценкой, не сразу ответил Егор Фомич. — Василий Тимофеевич — человек непростой. Упрямый — до жути! Но если какую цель себе поставил — в лепёшку расшибётся, но выполнит. Но и с понятием, если ему всё чин по чину разложить. Умный весьма, да…

— А от меня-то ему чего понадобилось?

— Ну, просто так он служивых к себе не вызывает. Значит, есть у него к тебе какой-то интерес. Какой именно — не скажу. Он мне не докладывает, — пошутил полковой комиссар.

— А вы-то и не спрашивали, наверное? — поинтересовался я.

Егор Фомич хохотнул:

— Спрашивать у члена Военного совета, зачем ему понадобился старший сержант? — Он покачал головой. — Не тот уровень, Коля. Сказано — доставить. Я доставил. А дальше — уж как карта ляжет. Один совет дам — говори чётко, по делу, не мямли. Колесников пустую болтовню не терпит.

Я кивнул, принимая совет к сведению.

— А уж после беседы с Колесниковым вернёшься в свою батарею. И будешь ты, Коля, дальше фрицев из пушки щёлкать, как фигурки в тире. Если, конечно, не передумаешь — мне такие люди в Особом отделе во как нужны! — И он чикнул себя ногтем большого пальца по горлу.

Я усмехнулся, хоть шутка была так себе. Но то, что Егор Фомич умудряется еще шутить, вселяло надежду, что и Колесников окажется вменяемым человеком. Дорога, казалось, тянулась бесконечно. Солнце уже село, и небо на западе горело багрово-оранжевым заревом — то ли закат, то ли пожарища. Мы проехали несколько заградительных постов, где Егор Фомич предъявлял документы и что-то тихо говорил часовым. Нас пропускали, и мы ехали дальше.

Канонада слышалась всё отчётливее. Где-то на севере непрерывно ухали тяжёлые орудия, и этот звук напоминал далёкую грозу — глухие, размеренные удары, от которых слегка дрожала земля под колёсами «Эмки». Фронт был совсем рядом.

Я прикрыл глаза, повторяя, что собирался сказать Колесникову. Я знал, что на сегодняшний день в Ставке считали, что перед 28-й армией находятся лишь утомленные и разрозненные части противника. Разведка фронта критически опаздывала, и верховное командование принимало решения по устаревшим на 2–3 дня сведениям.

До вчерашнего дня армия Качалова еще успешно наступала[1], в штабах царил сдержанный оптимизм, и Ставка требовала гнать немцев дальше. Но сегодня наступление замедлилось. Ставка требовала ускорить продвижение на Смоленск. Никто не знал (а разведка не сумела добыть эти важные сведения), что Гудериан уже отдал приказ 24-му мотокорпусу тайно идти маршем под Рославль.

Состав ударной группировки врага включал третью и четвёртую танковые дивизии, десятую моторизованную и еще четыре пехотных дивизии.

Направления ударов — севернее и южнее Рославля, клещами, с целью окружения армии генерал-лейтенанта Качалова.

Последующие два-три дня 28-я армия будет топтаться на месте, а немцы успешно развернут подошедшие части, и подготовят мощное наступление, которое начнётся именно первого августа, как и сообщил мне Вебер. У Качалова и его штаба есть еще четыре дня. Четыре дня, чтобы остановить заведомо (для меня) провальное наступление, окопаться, подтянуть резервы. Или хотя бы не дать себя окружить.

А вот теперь мне стоило основательно подумать, как всё это донести до члена Военного совета. Не мог же я заявить на «голубом глазу»: «Товарищ Колесников, я знаю будущее, поверьте мне, пожалуйста!» Это даже не смешно, меня бы сочли сумасшедшим. Хуже — провокатором. Или, что ещё хуже — паникёром, которого и к стенке не грех поставить по законам военного времени.

Нет. Мне нужна была легенда. Обоснование. Подтверждённый источник информации, в который поверят. И он у меня был — Вебер. Дата первого августа — это не мои больные фантазии. Это данные, полученные от резидента Абвера, и я их уже озвучил. А остальное…

Остальное я добавлю сам. Номера частей, направления, сроки. Всё, что всплывало в моей памяти из тех книг и документов, которые я читал в той, другой жизни. Для начала я решил осторожно вывалить всё это на Егора Фомича и отследить его реакцию. Не думаю, что она будет сильно отличаться от реакции Колесникова. Тут либо пан, либо пропал.

— Егор Фомич, — произнёс я, помните, я говорил про первое августа — дату наступления Гудериана?

— Еще бы не помнить, — усмехнулся полковой комиссар. — Эти данные настолько идут вразрез с донесениями нашей разведки, что я даже не знаю, что с этим делать… — признался он.

— Я пока ехал, вспоминал в мельчайших подробностях, все, что слышал от Вебера… И понял — если срочно ничего не предпринять, всё для нас может окончиться слишком… плачевно…

— Ну-ка, давай в подробностях! — жестко потребовал Егор Фомич. — И вспоминай! Каждое слово вспоминай, Коля! Каждую букву!

— Три корпуса, — тихо произнёс я. — Двадцать четвёртый мотокорпус, девятый и седьмой армейские…

Я сделал паузу, давая комиссару переварить. Егор Фомич не перебил. Не хмыкнул. Не отмахнулся. Просто смотрел. Ждал.

— Вебер говорил, что двадцать четвёртый мотокорпус на днях снимется из-под Кричева. Тайно. Ночными маршами. Без радиообмена. И пойдёт к Рославлю…

Комиссар молчал. Его пальцы выбивали по колену нервную дробь.

— Дальше.

— Направления ударов, — продолжил я. — Два. Севернее Рославля и южнее. Клещами. Смыкаются восточнее города. Цель — не просто взять Рославль. Цель — окружить всю двадцать восьмую армию. Запереть… И уничтожить…

Егор Фомич дёрнулся, словно я его ударил. Не сильно. Но ощутимо.

— Окружить? — переспросил он хрипло. — Всю армию?

— Всю, — кивнул я. — Вебер говорил об этом как уже о решённом деле. Как о свершившемся факте — «когда сомкнут кольцо». Он даже дату называл, когда кольцо закроется. Третьего августа. Плюс-минус день.

Комиссар отвернулся к окну. Долго молчал. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает и разжимает кулаки на коленях.

— Это не укладывается в имеющиеся разведданные… — произнёс он наконец. Голос полкового комиссара был глухим, сдавленным. — Три корпуса? Семь-десять дивизий. А у нас… три… С растянутыми коммуникациями после наступления… Если это правда…

Он не договорил. Да и не нужно было. Я и сам знал, что будет. Если это случится (а оно случится, если мои сведения не примут во внимание) — двадцать восьмая армия обречена.

Егор Фомич снова замолчал. Его пальцы перестали барабанить по колену. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку — куда-то сквозь пыльное стекло «эмки», сквозь багровое зарево заката, сквозь канонаду, которая звучала всё ближе и ближе.

— Четыре дня? — шокированно произнёс он наконец, едва шевельнув губами. — У нас всего четыре дня?

— Четыре дня, — подтвердил я.

— Колесников обязательно должен это услышать! — произнёс Егор Фомич. — Но не от меня. От тебя. Лично. Я могу подтвердить, что ты был внедрён в группу диверсантов Абвера. Сведения — оттуда… И действовать надо срочно!

Я кивнул. Именно этого я и ожидал.

— И вот что, Коля, — комиссар наклонился ближе, понизив голос, хотя шофёр и так ничего не слышал за гулом мотора и канонадой. — Если ты ошибаешься… Если Вебер тебя дезинформировал… Если это всё — ловушка, чтобы мы остановили наступление… Ты понимаешь, что будет?

— Понимаю, — кивнул я. — Я готов ответить за точность информации своей головой.

— Не только твоя голова полетит, Коля, — печально улыбнулся Егор Фомич. — Но и моя. И Колесникова. И Качалова. Понимаешь?

— Понимаю, — повторил я. — Но если я прав…

— Если ты прав, — перебил он, — то у нас есть шанс. Четыре дня. Чтобы не потерять всю армию…

«Эмка» подпрыгнула на очередной колдобине, и нас обоих основательно тряхнуло.

— Мы почти на месте, — произнёс Егор Фомич.

Впереди показалась тёмная и угрюмая стена леса. Машина свернула с шоссе Рославль — Смоленск и нырнула под полог ближайших деревьев.

Лес был оцеплен и перекрыт ротой охраны штаба армии и бойцами Особого отдела. Попасть сюда без особого спецпропуска было невозможно. Но документы Егора Фомича позволяли нам преодолевать многочисленные КПП. Наконец «Эмка» остановилась у землянки, перекрытой толстыми брёвнами и маскировочной сетью.

— Приехали, — произнёс Егор Фомич, выбираясь из машины. — Полевой КП.

Я вышел следом, разминая затёкшие ноги. Спина гудела после долгой тряски по разбитой дороге, а в голове всё ещё крутились обрывки мыслей, не давая сосредоточиться на главном.

Волевым усилием я выбросил всё лишнее из головы и взял себя в руки.

— Идём, — бросил Егор Фомич, направляясь ко входу в блиндаж. — Помни, что Колесников сам приказал доставить тебя к нему. А то, что ты ему сейчас расскажешь — только стечение обстоятельств…

Я кивнул, понимая, о чем он хочет мне сказать. Часовой у входа в блиндаж козырнул, увидев документы комиссара, и пропустил нас внутрь. Довольно просторный блиндаж командования 28-й армии, освещённый тусклыми лампочками, запитанными от полевого генератора, был забит людьми — офицеры с папками, телефонисты с наушниками, курьеры с пакетами. В помещении стоял монотонный гул — все громко разговаривали хриплыми от усталости голосами.

Мы прошли вглубь блиндажа — Егор Фомич уверенно повёл меня мимо суетящихся штабных офицеров, мимо связистов, склонившихся над аппаратами, мимо курьеров, топчущихся у выхода. В дальнем конце блиндажа, за перегородкой из горбыля, виднелась дощатая дверь, у которой стоял ещё один часовой. Егор Фомич кивнул ему, и тот, узнав полкового комиссара, посторонился. Комиссар коротко постучал костяшками пальцев по доскам.

— Войдите! — раздался изнутри голос — резкий, отрывистый, привыкший командовать.

Егор Фомич толкнул дверь, и мы вошли. Вот здесь, в отличие от основного помещения, будет тесновато, если сюда набьётся хотя бы десяток человек. Большую часть пространства занимал массивный стол, сколоченный на скорую руку из струганных досок. Он был завален документами и папками.

На бревенчатой стене — большая оперативная карта с воткнутыми в неё флажками: красными и синими. У окна-амбразуры — телефонный аппарат и полевой телеграфный ключ, похоже, прямая связь со Ставкой у бригадного комиссара имелась.

За столом сидел человек. Невысокий, коренастый, с зачесанными назад светлыми волосами, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с тем самым выражением, какое бывает у людей, привыкших принимать решения и нести за них ответственность. На петлицах — ромбы бригадного комиссара. Похоже, это и есть Колесников.

Бригадный комиссар поднял голову от бумаг и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по Егору Фомичу, затем остановился на мне. Долгий, внимательный, оценивающий.

— Здравия желаю, товарищ бригадный комиссар! — произнёс я, вытянувшись по стойке смирно, хотя формы на мне не было — я, как был одет во время операции в штатское, так и остался в том же самом.

— Здравия желаю, товарищ… — слегка нахмурился Колесников, удивившись моему внешнему виду.

— Старший сержант Сиротинин, — подсказал Егор Фомич. — Ты не взыщи, Василий Тимофеевич, что он не по уставу одет — я его в одной нашей секретной операции использовал. Так уж обстоятельства сложились, что пришлось так сказать, с корабля на бал…

Судя по слегка неформальной манере общения, Егор Фомич был в хороших отношениях с Колесниковым, и они друг друга прекрасно знали.

— Погоди, Егор Фомич, — произнёс бригадный комиссар, вставая. — Какая секретная операция? Ты кого мне привел? Мне нужен был тот самый артиллерист, а не твой оперативник особого отдела.

— Так это он и есть, товарищ бригадный комиссар, — ответил Егор Фомич. — Старший сержант Сиротинин Николай Владимирович.

Колесников замер. Его пальцы, только что перебиравшие бумаги на столе, остановились. Он медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня, потом обратно. Потом снова на меня.

— Тот самый? — переспросил бригадный комиссар тихо.

— Тот самый, — кивнул Егор Фомич. — Один. Одна сорокапятка. Два с половиной часа держал передовой отряд Эбербаха. Одиннадцать подбитых танков, семь бронемашин, полсотни вражеских солдат.

В блиндаже повисла тишина. Даже гул, доносящийся из основного помещения, казалось, стал тише. Колесников медленно обошёл стол, остановился напротив меня и посмотрел в глаза. Долго. Внимательно. Не отрывая взгляда.

— Одиннадцать танков… — повторил он. — Один человек. Одна пушка. — Бригадный комиссар покачал головой. — Я читал донесение комбата Кима. Дважды читал. Сначала думал — ошибка. Знаешь, сколько раз мне слали «подвиги», которых не было?

— Нет, товарищ бригадный комиссар, — ответил я, — мне таких отчётов не шлют. Даже представить себе этого не могу.

— Но разведка твои слова подтвердила полностью, и информация об этом ушла в Москву. И в Ставке решили, — продолжил Колесников, — что о твоем подвиге нужно обязательно рассказать людям. Для поднятия духа. И я с ними полностью согласен! Нам всем нужен пример настоящего героизма.

— И что от меня требуется, товарищ бригадный комиссар? — спросил я осторожно.

— Сегодня утром к нам прибыл корреспондент «Правды» специально для встречи с тобой. Будет статья. Большая. На первой полосе. С фотографией. Чтобы вся страна прочитала, как мы можем бить фрицев. Что даже один человек с одной пушкой способен остановить целую танковую колонну и остаться в живых! В общем, сейчас он придёт… Только почему герой у нас в таком затрапезном виде, я так и не понял? — вновь повернулся Колесников к Егору Фомичу.

[1] Наступление оперативной группы генерал-лейтенанта В. Я. Качалова — это контрудар советских войск 28-й армии под Рославлем в июле–августе 1941 года. Удар создал угрозу в тылу немецких войск, из-за чего командование вермахта стянуло против качаловской группы до 10 дивизий. К концу июля наступление захлебнулось, и к началу августа войска оказались в полном кольце превосходящих сил врага.