Я нехотя выныривал из этого чудесного сна, вновь погружаясь в белесый туман. Лица моих пацанов ещё стояли перед моим внутренним взором, словно они до сих пор были рядом со мной. Но они были там, в будущем, живы и здоровы. И осознание этого факта наполнило меня светлой радостью, придало невиданной ранее бодрости и дополнительных сил.

Туман, наконец, тоже рассеялся, и я открыл глаза и проснулся. Поднявшись с кровати, тихо оделся и вышел во двор. Утро в Рославле было свежим, даже немного прохладным, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. Вебер к этому времени уже был на ногах. Он стоял у колодца, умываясь ледяной водой, и выглядел максимально собранным, словно и не спал вовсе.

— Доброе утро, Пушкарь, — бросил он, вытирая лицо грубым полотенцем. — Судя по твоему виду, отлично выспался?

— Спал как убитый, Максим Константинович, — ответил я, забирая опустевшее ведро и закидывая его в колодец.

Выкрутив ворот, и поставив ведро на специальную полочку, прибитую к срубу, я с наслаждением из него умылся. А затем и вовсе облился ледяной водой с головой, стараясь не намочить штаны.

— Держи! — немец бросил мне полотенце, которым я растерся докрасна. Утро заиграло новыми красками — энергия во мне просто бурлила, требуя выхода.

— Доктор, сегодня ты возьмёшь Пушкаря с собой, — Вебер повернулся к вышедшему на крыльцо Айболиту. — Познакомишь его со своей «малиной». Ему нужно знать, с кем придётся дальше работать.

Айболит скривился, словно проглотил лимонную корку.

— Максим Константинович, да хрена ли мне его с собой таскать? Знаете же, что народ там… э-э-э… специфический… Пусть он лучше у Профессора на подхвате будет…

— Я сказал, — тон Вебера стал ледяным, — ты выполнил! Пушкарь не дамочка, и не институтка из Смольного. А если ты, Доктор, не в состоянии выполнить простую команду… — угрожающе произнёс он.

Айболит нервно дёрнул плечом, отводя взгляд в сторону:

— Понял, Максим Константинович. Через час выдвигаемся.

— С началом активной фазы используем только оперативные псевдонимы, — предупредил немец.

— Яволь, герр Магистр, — ответил Айболит, прищелкнув каблуками на немецкий манер.

— Жрите и отправляйтесь! — распорядился гауптманн.

Уже через полчаса мы пробирались по городу, стараясь не привлекать внимания частых патрулей. Рославль жил в лихорадочном ожидании. По улицам тянулись колонны беженцев, гремели военные грузовики, суетились сотрудники НКВД и военные.

Айболит вёл меня куда-то на окраину, в район железнодорожных сортировочных тупиков. Чем дальше мы уходили от центра, тем более унылыми и заброшенными становились улицы. Наконец, мы свернули в глухой переулок, упирающийся в угол выщербленной кирпичной стены.

— На месте, — буркнул Доктор, воровато оглядываясь. — Хвостов, вроде, не притащили.

Он подошёл к ржавой железной двери, незаметной из проулка и расположенной сразу за углом, и постучал особым ритмом: два коротких, один длинный, три коротких. Около минуты ничего не происходило, а затем кто-то хрипло поинтересовался с той стороны:

— Кому не спится в ночь глухую?

— … …………………………….!!! — Последовала вслед за этим целая тирада из непечатных выражений. Ну, если принимать всё это за пароль и отзыв — подделать такое нереально.

Сначала из-за двери раздалось чуть не конское ржание, а затем невидимый собеседник поинтересовался:

— Ты что ль, Айболит?

— Нет, — зло рыкнул уголовник, — папа римский собственной персоной!

Дверь со скрипом приоткрылась, и нас запустили внутрь. Мы оказались на территории давным-давно заброшенной кожевенной фабрики. Ещё в царские времена здесь выделывали кожи, и даже сейчас, спустя десятилетия, воздух в этой кирпичной коробке пованивал чем-то тошнотворным.

Открывший нам дверь уголовник, внимательно скользнул глазами по проулку, и никого не заметив, гулко закрыл её опять за нашими спинами. Маленькое помещение, не имеющее окон, погрузилось в темноту, разгоняемую тусклым мигающим светом керосиновой лампы.

Впустивший нас внутрь уголовник-диверсант оказался среднего роста, крепко сбитый, но был он каким-то серым и незаметным — встреть его в толпе, и тут же забудешь. А вот глаза… Глаза были маленькие, бегающие из стороны в сторону, но цепкие. И стоило только в них взглянуть, сразу становилось понятно, что для него перерезать глотку кому угодно, что высморкаться.

— Ну здарова тады, Доктор, — гнусаво протянул он. — А с тобой кто?

— И тебе не кашлять, Зяма, — ответно осклабился коренастый диверсант. — Это Пушкарь, — лениво бросил он. — Человечек Барона…

— Это не тот ли, фраерок, которого вы вместе с Фичей, Корявым и Профессором, пытались на понт взять?

— Он, — кивнул Доктор. — Но проверку пацан прошел, не зассал даже, когда я ему чуть башку не прострелил. Да кулачный боец из него ловкий, хоть сейчас на подпольные бои выставляй.

— Ну, раз так, держи краба, — протянул мне руку уголовник, — я — Заноза.

— Лучше бы тебя шилом в жопе обозвали! — хохотнул Айболит, хлопнув Занозу по плечу.

— Шагай за мной, босота, — произнёс уголовник и, подняв лампу повыше, принялся спускаться по скрипучим деревянным ступеням куда-то вглубь полуподвального помещения.

Воздух здесь был густым от махорочного дыма и запаха немытых тел. В тусклом свете керосинки и маленьких зарешеченных окошек под потолком, в которые едва-едва попадал солнечный свет, я разглядел что-то типа нескольких стульев и стол, сколоченные из разбитых ящиков.

— Тут у них на вассере[1] человечек сидит, — произнёс Айболит, увидев мой заинтересованный взгляд, — сегодня это Заноза. — Нам дальше топать.

— Вот и топайте, пока при памяти, — произнёс неприметный уголовник со взглядом настоящего убийцы, плюхнувшись на самопальное деревянное седалище. — А я покемарю. — И он закрыл глаза.

— Фонарь позаимствую, — прогудел Айболит, забрав поставленную на стол лампу. — А то в ваших катакомбах запросто в темноте себе ноги переломать можно.

— Бери, — отмахнулся от него Заноза, закинув ноги на стол и надвинув кепку на самые глаза.

— Давай за мной, Пушкарь, только под ноги гляди –тут сам черт их легко переломает.

Мы пошли по каким-то подвалам, забитым мусором и хламом, и они мне показались настоящими лабиринтами — идеальным местом для подпольной базы диверсантов. Если не знать, куда точно надо идти, плутать в этих старых подземельях можно было долго.

Наконец мы вынырнули в каком-то заброшенном цехе, набитом ржавыми железными бочками и большими дубильными чанами. Окна были частично забиты досками, открытыми оставалось лишь несколько, под самым потолком. Именно из них пробивался внутрь солнечный свет.

На сколоченных из досок нарах валялись замызганные матрацы, на импровизированном столе из бочек и тех же досок стояли вскрытые банки консервов, початая бутыль самогона и раскрошенный батон зачерствевшего хлеба.

Атмосфера на этом лежбище диверсантов фонила стойким портяночным духом, смешанным с оружейной смазкой и едким запахом дешёвого табака.

Кто-то спал на нарах, укрывшись с головой шинелью, кто-то лениво курил, выпуская в воздух сизые струйки дыма, а кто-то тупо рубился в карты.

— О, неужели херр Доктор пожаловали! — лениво протянул один из лежавших, приподнимаясь на локте, едва нас завидев. Это был крепкий мужик лет тридцати пяти, с бритой головой. Лицо — грубое, с тяжелым и выдающимся вперед квадратным подбородком, словно его рубили одним топором, да и то, весьма небрежно. На нём была мятая засаленная гимнастёрка без знаков различия. — Чё скажешь, Айболит, долго мы еще в этом подвале отсиживаться будем? Где обещанная свобода, почёт и уважение? Ась?

— Не мороси, Корявый! — рыкнул Айболит, показывая, кто здесь на самом деле пахан. — За этим и пришел. Пора дело делать, бродяги, а не штаны на жопе протирать!

— Замётано, Айболит, — Корявый лениво скользнул по мне взглядом, потом усмехнулся, показав золотой зуб:

— А тебя, фраерок, я узнал? К тебе вопросов нет — перед краснопёрыми не сломался, даже под пулей. Гляжу, и тебя Барон после этой проверки к делу приставил.

— Это Пушкарь, — представил меня «братве» Айболит, — он теперь с нами.

Я кивнул, узнав одного из липовых энкавэдешников, устроивших мне проверку в Подоле вместе с Профессором и Айболитом, и прошёл дальше, стараясь не пропустить взглядом ни одной детали. Цех оказался гораздо больше, чем показалось сначала.

За перегородкой, сколоченной наспех из ржавых железных листов, начиналось уже настоящее «хозяйство». Можно сказать, полноценный боевой арсенал. Причём, хорошо оборудованный и грамотно организованный. И готовый к применению в любой момент.

У дальней стены, в самопальной стойке, были выстроены в аккуратную линейку винтовки. Я насчитал двенадцать трёхлинеек — старых, добрых «мосинок» образца тридцатого года, с характерными длинными ложами и штыками.

Рядом, в отдельном ящике, лежали самозарядные винтовки СВТ-38 — штук шесть, в другом ящике, поменьше, лежали пистолеты-пулемёты Дегтярёва — четыре штуки. Про обычные пистолеты «ТТ» я вообще молчу — этого добра тут хватало.

Дальше, на стеллажах, сколоченных из толстых досок, аккуратными рядами были разложены патронные коробки. Я бегло прикинул на глаз — до хрена, этим можно было вооружить как минимум целую стрелковую роту, да еще и на «рассаду» останется. Рядом стояли ящики с гранатами: чугунные «лимонки» Ф-1 и РГД-33 на деревянных ручках. Было и еще что-то, но этого я уже не разглядел. Еще я увидел пару устаревших «Максимов» на тяжелой станине, и целых три ДП-27.

— Неплохо у вас тут, — не удержался я, удивленно качнув головой.

Корявый, который отчего-то пошёл следом за нами, криво ухмыльнулся:

— А мы старались, Пушкарь. Всё ждали этого момента, когда можно будет краснопурым пёрышки-то пообщипать.

Я прошел дальше, свернув за угол. И вот тут у меня и правда перехватило дыхание. Потому что там была взрывчатка. Много взрывчатки. Очень много. Толовые шашки, завёрнутые в вощёную бумагу, лежали аккуратными стопками и штабелями.

Тут же в ящике лежали и детонаторы. Рядом — катушки бикфордова шнура, мотки медной проволоки, коробки с электровоспламенителями. Я такие только в музеях видел, в своём времени. Немного в стороне от всего этого «богатства», лежали противотанковые мины. Советские, ТМ-35 — тяжёлые, квадратные.

— Ого, — наконец-то выдохнул я. — Это вы как успели столько запасти?

Айболит довольно хмыкнул:

— Не зря нас Абвер два года кормил.

— Но откуда столько?

— Часть — с армейских складов стащили, ещё до войны, — пояснил Корявый. — Нечистых на руку кладовщиков и интендантов на крючок цепляли — мама не горюй. Помнишь, Доктор, того любителя в картишки перекинуться? Так вот он нам большую часть взрывчатки в счет долга и отдал.

— Ну, а мы его потом напоили, а он, бедолага, в глубокой сточной канаве и утоп, — состряпав жалостливую физиономию, добавил Доктор.

— Ага, прямо как по заказу.

И уголовники вместе весело заржали.

В соседнем помещении, я увидел ещё один склад, подобный складу на чердаке базы, где мы обитали, с формой РККА и НКВД, только куда насыщеннее. Здесь была не только летняя форма, но и зимняя тоже. Больше я ничего путного не заметил и вернулся назад.

— Пойдем, Пушкарь, — хлопнул меня по плечу Доктор, — покажу тебе наш штаб, и познакомлю с теми, кто здесь еще обитает. Он потащил меня в другой угол цеха, к маленькой дверке, которую я сразу и не приметил. За ней действительно располагался самый настоящий штаб диверсантов.

Помещение было небольшим, метров пять на пять. В отличие от воняющего портянками и загаженного общего «лежбища» с остатками еды и мусором, здесь наблюдалась хотя бы видимость порядка. Вдоль стен тянулись самодельные стеллажи, уставленные папками с завязками, толстыми тетрадями в клеёнчатых обложках, стопками чистой бумаги.

В углу, на небольшой подставке, стояла даже пишущая машинка. Рядом — жестянка из-под монпансье с канцелярскими принадлежностями: карандаши, линейки, циркуль и стирательные резинки. Посередине — большой стол, сколоченный из толстых артиллерийских ящиков. А на этом столе лежала подробная карта города.

Но не сама карта привлекла моё внимание — а то, что на ней было нанесено.

Красным карандашом были обведены мосты, рядом с каждым — цифры, какие-то значки, стрелки, обозначения. Синим карандашом были отмечены казармы, склады, штабы, узлы связи. Чёрным — маршруты патрулей, посты, заставы.

А в нескольких местах — у железнодорожного узла, у вагоноремонтного завода, у каких-то автобаз — стояли жирные вопросительные знаки и короткие пометки.

Я бегло прочитал одну из них: «Охрана — усилена, доп. караулы, смены в 06:00 и 18:00».

За столом, склонившись над картой, сидел еще один диверсант, с которым меня тоже уже сводила судьба на «деревне у дедушки».

— Это Фича, — указал на него Айболит. — С основными ты уже познакомился, Пушкарь, остальные так — мелкая сошка, торпеды — огневая поддержка не боле.

Фича — чрезмерно худой диверсант с тонкими пальцами пианиста на мгновение оторвался от каких-то бумаг, над которыми корпел, высунув язык.

— Гутен морген, — развязно произнёс он, подмигнув мне. — Фича.

— А это — Пушкарь, — опять хлопнул меня по плечу Айболит.

— А почему Фича? — неожиданно вылетело из меня, уж очень погоняло этого уголовника было похоже на термин «фича» из моего будущего. Но в 41-ом году это выглядело бы полным анахронизмом.

— Фичкиным он на зону заходил, — пояснил вместо него Доктор, — вот и Фича. А ты чего подумал?

— Да дружок у меня был, — на ходу придумал я, — тоже Фича. А кличка к нему от немецкого «Фице» (Vize) — «заместитель» прилипла. Замком у меня во взводе был.

— А… — произнёс Фича, теряя ко мне интерес.

Еще в штабе я заметил одну примечательную вещь — рацию. Присмотревшись к маркировке на прочном металлическом корпусе, я прочитал: «Tornister Funkgerät d2». Компактная, с телескопической антенной — классическая полевая радиостанция вермахта, которую активно использовала и военная разведка.

— Не засекут, когда передаёте? — не удержался я, указав взглядом на передатчик.

Фича даже не поднял головы:

— Не засекут. Работаю короткими сеансами, по три-четыре минуты. Передаю только шифровки.

Я молча переваривал увиденное. Это была не просто база диверсантов. Это была полноценная резидентура, работающая на Германию уже два года. И всё это — под носом у НКВД и особых отделов.

— Ну что, насмотрелся? — спросил Айболит, в который раз хлопая меня по плечу. — Э-э-э, бродяги, собирайтесь все сюда! — громогласно заорал Айболит, высунувшись из штаба. — Ну что, босота? — невзирая на ворчание и матерщину, собравшихся в штабе уголовников, хлопнул в ладоши Доктор. — Слушаем меня внимательно, потому что повторять не буду!

[1] Выражение «стоять на вассере» (или «на ва́сере» / «на вашере») — это устаревший уголовный жаргонизм, означающий быть на страже при совершении преступления и подавать сигнал сообщникам при появлении опасности.