Вебер вышел из-за стола, прихватив с собой карту, и направился к двери. На пороге обернулся, скользнул холодным взглядом по своим подручным:

— И не вздумайте расслабляться. Никакого самогона! Завтра с утра — Корявого и Фичу ко мне. А ты, Доктор, проследи, чтобы все были в полной готовности.

Дверь за Вебером закрылась и воцарилась тишина.

— Будет сделано, герр гауптманн, — буркнул Айболит, не поднимая глаз от стола.

Он посидел неподвижно ещё несколько секунд, гипнотизируя только одному ему известную точку на столе, где только что лежала карта. Потом тяжело выдохнул, сплюнул на пол и откинулся на спинку стула.

— Ну и задачку нам барин подкинул, — протянул он, проводя ладонью по лицу. — Мост, склады, кабель, целеуказание… Да он охренел, ей-богу! Мы и на половине задач пупки надорвём!

Профессор молча поднялся, подошёл к окну и отодвинул край занавески, выглядывая во двор.

Убедившись, что Вебера уже не видно, он вернулся к столу и сел на своё место.

— Барон знает, что делает… — тихо произнёс худосочный диверсант. — Задачи он, конечно, поставил сложные, но вполне выполнимые. Если действовать грамотно…

— Грамотно! — фыркнул Айболит. — Ты мне тут не заливай, интеллигент хренов. Грамотно — это когда ты сидишь в тёплом подвале возле буржуйки и рисуешь свои грёбаные печати.

А я-то с какого-то хрена должен своих корешков под пули посылать. Мост через Остёр отбить и не дать взорвать, говоришь? Да там же охрана, мама не горюй! Каждый куст простреливается!

— Я видел схему — обычный взвод РККА, — возразил Профессор, однако, без особой уверенности. — Да твои волчары их в момент перебьют. Если действовать будут аккуратно, а не как всегда…

— Аккуратно! — передразнил его Доктор, презрительно наморщив губы. — Когда пули возле уха свистят, как-то не до особой аккуратности становится.

Профессор нахмурился, но не стал спорить. Он достал из кармана пачку папирос, вытянул одну и закурил, выпуская дым тонкой струйкой.

— Ты всегдапреувеличиваешь опасность, Доктор, — произнёс он наконец. — Вебер не стал бы рисковать зря — другой группы у него нет. Он просчитал всё до мелочей.

— Просчитал… — криво усмехнулся уголовник. Потом вдруг поднял глаза и посмотрел на меня — пристально. — А ты чего молчишь, Пушкарь? — спросил он. — Тебе с нами тоже под пули идти придётся.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть максимально безразлично.

— А ты меня не пугай, Айболит! — ответил я. — Я из такой мясорубки недавно выполз, затем меня свои же чуть не расстреляли, потом вы представление устроили… Но для меня-то оно реальным было. Я вообще чудо, что живой. Поэтому сижу на жопе ровно и не рыпаюсь. И тебе того же советую.

— Сидишь, значит, — хмыкнул Айболит. — Ну, сиди-сиди… Слушай, а куда вы с бароном вчера ночью шастали? Вернулись, а ничего не рассказывали… Ну, кроме того, что вас чуть не повязали…

Я посмотрел на Профессора — тот молчал, но было видно, что ему тоже интересно. Пришлось отвечать.

— А ничего интересного и не было, кроме этой погони с перестрелкой, — произнёс я. — К своему бывшему особняку немец ходил. Библиотека там сейчас.

— К особняку? — переспросил Айболит, приподнимая бровь. — И зачем он туда попёрся?

— Ностальгия замучила, — усмехнулся я, решив молчать про драгоценности. — Сказал, что хочет посмотреть, что там, да как…

— А тебя взял на шухере постоять? — продолжал допытываться Айболит.

— Хрен его знает, что он там себе думал? — опять пожал я плечами. — Но так и было. Мы ничего и сделать не успели, когда патруль нарисовался.

Айболит хмыкнул, продолжая крутя в пальцах нож.

— Ностальгия, говоришь… — протянул он задумчиво. — Не, фраерок — барин просто так ничего не делает. У него на всё есть причина, только нам она неизвестна.

Профессор, до этого молчавший, повернулся от окна и посмотрел на нас.

— Ты опять себя накручиваешь, Доктор, — произнёс он спокойно. — Вебер взял Пушкаря, потому что ему нужен был человек на шухере. И всё. Не надо искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет.

— Нет? — усмехнулся Айболит. — А ты уверен, Профессор? А ты уверен, что этот… нас просто так в расход не посылает? Может, он нас хочет подставить? Чтобы внимание отвлекли на себя? Может, ему нужно, чтобы мы все сдохли, а у него здесь еще группа таких же идиотов имеется? Или вообще немцев…

— Не неси чушь, Доктор, — нахмурился Профессор. — В нас немцами вложено столько сил и средств…

— Может пора сваливать, Профессор?

— И куда ты свалишь с голым задом? — усмехнулся Профессор. — Не красные, так немцы тебя найдут и пристрелят. Нам некуда сваливать, Айболит! Мы оба в дерьме. Ну, а с немцами у нас есть хоть какой-то шанс на нормальную жизнь в будущем.

Лицо уголовника потемнело, но он не стал спорить. Он знал, что Профессор прав. А я знал, что у этих тварей нет никакого будущего, и я постараюсь этому поспособствовать всеми своими силами.

— Ладно, — произнёс он наконец, тяжело выдыхая. — Понял я. А ты, Пушкарь, — произнёс он тихо, — смотри, не болтай лишнего. Немцу на наши проблемы плевать. Ферштейн?

— Замётано, Доктор.

Айболит поднялся из-за стола, потянулся и зевнул.

— Ладно, фраерки, — произнёс он. — Хватит трепаться. Завтра с утра подъём ранний. Пойду, пройдусь до параши, а потом спать. — С этими словами он вышел, хлопнув дверью.

В комнате повисла тишина. Профессор сидел у окна, молча куря и глядя в темнеющий двор. Я остался сидеть за столом, обдумывая произошедший разговор. Айболит не зря нервничал и бесился — список смертельных заданий, озвученный Вебером, действительно казался неподъёмным.

Теперь, когда планы Вебера мне были известны, нужно было придумать, как всё это сообщить Зубову. Ведь любая моя отлучка может всколыхнуть подозрения Вебера с новой силой. Пока что меня он выделяет из всех своих подручных, раз даже доверил тайну фамильных сокровищ.

Вот только мне до сих пор непонятно, для чего он меня с собой таскал? Неужели не мог все в одиночку провернуть? Наверное, были у него на этот счет какие-то сомнения, что не справится он в одного. Вот и дёрнул с собой самого никчемного из своих подручных.

Если что, меня и пришить можно в любой момент — ведь он при этом ничего не потеряет — опыта диверсионной работы у меня кот наплакал. Но он-то и не догадывается (хотя какие-то невнятные предчувствия о том, что я «не от мира сего», у него имеются), что в теле обычного советского паренька совершенно другой человек, с совершенно другим багажом знаний и опыта.

Я поднялся из-за стола и, кивнув Профессору, вышел из горницы. Худосочный диверсант даже не обернулся — он сидел у окна, задумчиво выпуская дым в открытое окно, и, похоже, был рад остаться в одиночестве. Мне тоже хотелось немного подумать, как передать информацию связному.

Я вышел на крыльцо. Ночь выдалась на редкость тёплой и тихой. Где-то вдалеке, за городом, глухо рокотало, как при грозе, но небо было чистым — это фронт постепенно смещался к Рославлю. А здесь воздух пах зрелой травой и созревающими яблоками.

Я спустился с крыльца, обошел дом и увидел Вебера. Он сидел на старой скамейке у стены сарая — там, где днём методично вгонял в дерево метательные ножи. Но сегодня ножей не было. Гауптманн сидел, откинувшись на доски стены и смотрел в небо. На звёзды.

Я остановился в нескольких шагах от него, но Вебер не оторвал взгляда от неба, лишь тихо произнёс:

— Не стой столбом, Пушкарь. Садись.

Я устроился рядом, и тоже посмотрел на небо. Мы помолчали. Над головой, в чёрном, как смоль, небе, горели звёзды — яркие, холодные, безразличные ко всему, что происходит на земле. Млечный Путь лёг через всё небо бледной светящейся рекой.

— Красиво, — произнёс я, не зная, с чего начать. — Давно на звёзды не смотрел.

— Красиво, — согласился Вебер.

Мы еще помолчали, погруженные каждый в свои мысли.

— Ты знаешь, Пушкарь, — тихо начал Вебер, — я ведь тоже на звёзды последний раз смотрел именно здесь, в Рославле… И после семнадцатого — больше ни разу, чтобы вот так…

Он вновь замолчал, и я ничего не говорил.

— И знаешь, что самое страшное? А то, что и мы, и комиссары — дети одной земли. Ты думаешь, я пришел сюда с немцами только за местью, Пушкарь? — вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

— А разве нет?

— Ну, да, — нехотя признал он мою правоту, — и за местью тоже… Но не только за ней: я хочу вернуть то, что было разрушено… Не только имение — я хочу вернуть Россию. Настоящую. Не эту, построенную на горе и костях моих отцов…

— А немцы? — произнёс я осторожно. — Думаешь, что они тебе помогут её вернуть?

— Пусть они только помогут сковырнуть этот красный режим… — Он нервно сжал кулаки, хрустнув костяшками.

— А дальше-то что, Максим Константинович? Вы думаете, что вам позволят вернуть ту Россию, которую вы потеряли?

Вебер усмехнулся:

— Ты наивный, Пушкарь. Попробуй посмотреть шире: представь, что немцы — это инструмент, наподобие молотка. А с молотком в руках можно построить дом, а можно и проломить кому-то череп.

— А можно и по пальцам себе заехать…

Вебер удивлённо покачал головой, угостил меня папиросой, и мы вместе закурили. Он глубоко затянулся, выпустил дым и пристально посмотрел:

— А ты сам-то за кого, Коля? Не забыл еще, как тебя на днях чуть не расстреляли? И за что? За то, что сумел выжить и вернуться? Ты разве еще не понял, что этот коммунистический строй отнимает у людей всё — веру, свободу и саму жизнь?

— А я не за строй, Максим Константинович, и не за комиссаров — я за тех, кто пашет землю, кто строит дома, кто растит детей. Это моя правда и это моя вера.

Вебер посмотрел на меня опять — долго и внимательно.

— Ты действительно странный, Пушкарь. Правда странный. Как будто ты знаешь что-то, чего не знают другие.

Мы снова замолчали, а звёзды так и горели над нами — холодные, и ко всему безразличные. Где-то вдалеке тявкнула собака, потом ещё раз — и затихла.

— Знаешь, Пушкарь, — наконец произнёс Вебер, и в его глазах я увидел усталость, — я не знаю, чем всё это закончится, но я пойду до конца. Потому что у меня нет другого пути.

— У меня тоже нет другого пути, Максим Константинович, — ответил я. — И я тоже иду до конца.

Он кивнул, потом поднялся, стряхнул пепел с папиросы и бросил окурок в траву. — Пойдём спать, Пушкарь. Завтра — тяжёлый день.

— Да, — согласился я, поднимаясь вслед за ним. — Тяжёлый.

Мы стояли рядом, глядя на звёзды. И я думал о том, что этот человек — мой враг, которого я должен уничтожить — на самом деле так похож на меня. Мы оба потеряли что-то важное. Мы оба идём до конца. Мы оба знаем, что назад дороги нет.

Только он идёт за мечтой, возврата к которой не будет ни при каких раскладах. Думаю, что и он сам это осознаёт, только боится признаться в этом самому себе. Я же иду за светлым будущим, которое обязательно наступит. И я об этом знаю, и сделаю всё возможное, чтобы оно наступило хоть на минуту пораньше.

Вебер вошёл в дом, хлопнув за собой дверью. Я ещё немного постоял во дворе, любуясь на яркое ночное небо, цепляясь глазами за знакомые созвездия. Но их названий, кроме Большой и Малой Медведиц, я не помнил. Потом я глубоко вздохнул и пошел в избу.

В горнице я улёгся на свою кровать, даже не раздеваясь — только сапоги сбросил. Профессор уже спал, тихо посапывая на своей кровати, Вебер лежал тихо, а вот Айболита ещё не было. Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли, одна другой тревожнее. И самая главная: как передать Зубову информацию о планах Вебера?

Я ворочался на кровати, но ничего не приходило в голову. Никакой реальной возможности передать информацию у меня не было — по крайней мере, прямо сейчас. Я открыл глаза и посмотрел в потолок. Тусклый свет луны выхватывал из темноты неровные брёвна. Бухнула входная дверь, заскрипели половицы — Айболит вернулся.

Я услышал, как он тяжело плюхнулся на кровать, потом долго возился, снимая сапоги и матерясь вполголоса. Потом наступила тишина. И тут меня осенило. Нет, как передать информацию, я так и не придумал. Но я придумал кое-что другое, способное спутать все планы грёбанному немцу. И это что-то, сам того не ведая, подсказал сам Вебер — фамильные драгоценности!

Я припомнил наш разговор после ухода Вебера, и негативный настрой уголовника, который, если бы у него была такая возможность, свалил бы отсюда подальше, наплевав на всё. Но, «куда бежать с голым задом?», как выразился Профессор. А что случится, если я шепну Айболиту об этой куче баронских цацок?

Это же верный шанс свалить. Сменить легенду, документы, уехать хоть в Аргентину, хоть на край света. Если Доктор в прошлом был взломщиком, гастролёром «мирового уровня», он сможет это провернуть, не сомневаюсь. А такая куча золота для него — реальное искушение начать жизнь с чистого листа.

Да за такую возможность, как мне кажется, Айболит не задумываясь пойдёт на мокруху. Он же уголовник, да и его подельники, которых я еще не видел — те еще тамбовские волки, судя по описанию. Если сами рецидивисты устранят Вебера, то ничего из задуманного им не произойдет.

Правда тогда и уголовники смогут ускользнуть от наказания, но этот вариант мне показался куда лучше, чем тот, который готовил барон. В общем, это надо как следует обдумать и, если удастся, познакомиться с остальной шайкой-лейкой Айболита.

Конечно, у меня может ничего не получиться, и Айболит сам сдаст меня немцу. Но я надеялся, что жадность и возможность сбежать — перевесят остальное. Конечно, этот вариант я приберегу напоследок, когда у меня самого не останется иного выбора. Но и это — уже что-то!

Сон пришёл не сразу. Сначала в голове плавали обрывки мыслей — о Зубове, о Вебере, об Айболите и фамильных драгоценностях. Потом мысли начали путаться, расплываться, и я провалился в темноту. Затем откуда-то возник белый туман.

Тот самый, в котором я очнулся после… Да ладно, надо уже признать, что я умер там, в будущем, окончательно и бесповоротно. Но сейчас туман был другим. Он постепенно рассеивался, уступая место яркому и слепящему солнцу. Я попытался пошевелиться — и не смог. Точнее, тела у меня не было.

Я парил в воздухе, невесомый и прозрачный, как призрак. Хотя, почему как? Может, я действительно призрак? А все остальное — Коля Сиротинин и июль сорок первого — мне привиделось в посмертном бреду? Но, нет — слишком реальными были те события…

И только тут до меня дошло, где я нахожусь. Я узнал это место — это же наша база. Та самая, в моём родном времени. Та самая, куда мы возвращались после выполнения задачи. И там, на залитой солнцем поляне у КПП, сидели они. Мои пацаны.

Лёха-Хирург — живой, целёхонький, без единой царапины. Он сидел на ящике из-под боеприпасов, болтая ногами, и что-то увлечённо рассказывал, размахивая кружкой. Рядом с ним — Кот, с его вечной ухмылкой. За это он, как раз, и получил свой позывной, уж очень его улыбка напоминала улыбку Чеширского кота из «Алисы».

Рядом с ним его неразлучный напарник — Крот. Да-да, Кот и Крот, почти как Чип и Дейл, которые всегда спешат на помощь. Так вот и они. Гюрза — вечно молчаливый, невозмутимый, с перевязанной рукой, но живой. И другие — все, кого я, как мне казалось, потерял в тот последний, роковой день.

Они были живы. Все до единого. Я попытался крикнуть, позвать их — но голоса у меня не было. Я попытался броситься к ним, обнять — но прошёл сквозь них, как сквозь дым. Они меня не видели и не слышали.

Я парил над ними, не в силах оторвать взгляд. Они были живы. Они смеялись, шутили, спорили. Они жили. Значит, я не напрасно остался прикрывать их отход. Они выжили. Я почувствовал, как что-то сжимается там, где должно было быть сердце. Но сердца у меня не было. Зато я чувствовал их благодарность. Они помнили меня. Они говорили обо мне.

Лёха вдруг поднялся, достал из кармана флягу и открутил крышку.

— Ну что, братцы, — произнёс он, поднимая флягу. — За Командира?

Все поднялись как по команде.

— Где бы ты ни был, Батя, — тихо произнёс Лёха, — мы тебя не забудем! Никогда!

И я улыбнулся, пусть и мысленно, лица у меня ведь тоже не было.

— Держитесь, братцы! Держитесь друг за друга! — прошептал я, хотя знал, что они меня не слышат. — Я тоже держусь. И я с вами… Навсегда…