После сообщения Фичи, я понял, что терять время нельзя. Информацию о предстоящей заброске в наш тыл основательно подготовленной группы диверсантов нужно было срочно донести до Судоплатова.

— Фича, настраивай свою шарманку для связи с куратором. Нужно сообщить нашим…

Фича кивнул, он тоже это понял без лишних слов. Мы с Судоплатовым и Ивановым заранее обговорили экстренные каналы связи на случай, если я добуду критически важную информацию, которую нельзя передать через агентов, типа Зубова, или через обычные тайники. Время здесь играло очень важную роль.

— Сейчас передам, — сообщил радист, настраивая аппаратуру.

Лампы тихо гудели, слегка разгоняя своим тусклым светом полумрак бетонного бункера. Фича начал отстукивать ключом зашифрованное сообщение: о предстоящей выброске двенадцати диверсантах, о времени и координатах их прибытия.

Я стоял у входа, прислушиваясь к тишине ночной промзоны. Передача шла недолго. Фича, не снимая наушников, повернул ручку настройки и замер, вслушиваясь в эфир.

— Сообщение ушло, — тихо сказал он. — Ждём ответа.

Буквально через минуту он схватил карандаш и начал быстро записывать короткие группы цифр и букв. Расшифровав их, Фича поднял на меня глаза, и в его взгляде читалось настоящее облегчение.

— «Информация принята. Гостей встретим. Надеюсь так же на нашу встречу. Конец связи», — прочитал он шепотом.

Я выдохнул — Судоплатов получил мое сообщение. Значит, все пройдет как по нотам. И еще — мне нужно оказаться на месте выброски во что бы то ни стало. И, естественно, без Вебера и Соколова. Ну, с этой задачей я как-нибудь справлюсь.

— Сворачивайся, старичок, — скомандовал я. — Нам нужно возвращаться к Барону.

Обратный путь прошел без приключений. Мы с Фичей бесшумно скользили по ночному городу, петляя по дворам и проулкам, пока не оказались на Коммунистической улице. Вебер всё так же лежал на кровати, в полумраке горящей керосиновой лампой — электричество после налёта Люфтваффе еще не восстановили.

— Ну что? — хрипло спросил он, увидев нас. — Удалось связаться?

— Связались, Максим Константинович, — ответил я. — Завтра ночью воздухом прибудет группа из двенадцати человек. Нам необходимо обеспечить их встречу и подать сигналы…

— Двенадцать человек… — Вебер приподнялся на здоровом локте. — Отлично! Я сам встречу группу…

Он попытался сесть, но тут же застонал и откинулся обратно на подушки. Лицо его стало пепельно-серым, на лбу выступила холодная испарина. Рана всё ещё давала о себе знать — организм гауптманна тратил массу сил на борьбу с инфекцией. А если бы я вчера не вычистил рану, он бы точно загнулся.

— Никуда вы не пойдете, Максим Константинович! — твердо сказал я. — Вы на ногах-то еле держитесь. А до места выброски топать и топать. Свалитесь по дороге, и что с вами прикажете делать? Тогда точно провалим операцию.

Вебер стиснул зубы, а его пальцы судорожно сжали простыню. Он понимал, что я прав.

— Черт побери! — выдохнул он, закрывая глаза. — Ты прав, Пушкарь. Я буду обузой.

— Верное решение, герр Вебер! — согласился я.

— Поедешь с Фичей, — распорядился он. — Вы оба уже доказали, что на вас можно положиться!

— Понял, — кивнул я. — Только надо с местом встречи определиться — нужна карта.

Вебер кивнул в сторону стола, где лежал потертый кожаный портфель фельдъегеря — тот самый, который мы «отобрали» у «убитого майора».

— Там есть карта Генштаба красных с подходящим масштабом, — сказал Вебер.

Я достал из портфеля сложенную вчетверо карту. Расправив ее на столе при свете лампы, мы с Фичей склонились над ней. Радист, используя циркуль и линейку, быстро вычислил координаты, которые продиктовали ему по рации, и ткнул пальцем в искомую точку.

— Вот, — сказал Фича. — Лесной массив в десяти километрах к юго-востоку от Рославля. Вокруг — болота и старые торфоразработки. Идеальное место для высадки десанта — глушь.

Я посмотрел на часы. Было около трех часов ночи. До рассвета оставалось всего-ничего.

— Мы должны выходить прямо сейчас, — заявил я.

Вебер нахмурился:

— Сейчас?

— Сейчас, — подтвердил я. — Под покровом темноты мы еще можем незаметно выбраться из города. Если мы пойдем завтра ночью, можем не успеть. Нам ведь нужно не просто дойти до точки, Максим Константинович. Нам нужно подготовить место высадки десанта. Развести сигнальные костры, да и проверить точку. Вдруг там есть лишние глаза? Тогда придётся решать это кардинально… Нельзя без разведки, герр Вебер! Вы же это прекрасно понимаете.

Вебер долго смотрел на меня, взвешивая и оценивая мои доводы. Затем он согласно кивнул.

— Ты мыслишь, как настоящий командир и стратег, Пушкарь. Это радует. Выходите сейчас!

— Понял, Максим Константинович, — кивнул я, аккуратно сворачивая карту и пряча её во внутренний карман пиджака.

— Мы с Фичей выдвигаемся немедленно. А вы отдыхайте, Максим Константинович, и набирайтесь сил.

— Не подведи меня, Пушкарь, — тихо произнёс Вебер.

— Сделаем всё в лучшем виде, герр гауптманн!

Я ещё раз бросил взгляд на барона — тот лежал неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. Воспаление, похоже, всё никак не успокаивалось — я заметил, как он невольно морщится при каждом вдохе.

— Штемпель! — тихо окликнул я предателя, который тут же вынырнул из кухни. — Ты на хозяйстве остаёшься, толку от тебя всё равно никакого. И пожрать собери нам в дорогу, неохота сутки голодать.

— Понял, Пушкарь, — засуетился Соколов, убегая на кухню.

Погремев на кухне посудой и дверцами буфета, Штемпель выскочил обратно в коридор, прижимая к груди объемный холщовый вещмешок.

— Держи, — запыхавшись, прошептал он, протягивая мне увесистую ношу. — Я туда буханку черного хлеба положил, пару банок тушенки, кусок сала и пачку чаю с сахаром. Еще котелок и две кружки, — добавил он.

— Сойдет. — Я перехватил лямку вещмешка, чувствуя приятную тяжесть провизии, и перекинул его через плечо.

— Только вы это… вы возвращайтесь… с вами как-то спокойнее… — произнёс Соколов.

— Не дрейфь, Штемпель, обязательно вернёмся, — криво усмехнулся я. — Мы с Фичей пока на тот свет не собираемся.

— Так туда никто не собирается, — тяжко вздохнул предатель. — Только кто бы нас спрашивал…

— Давай, топай уже, бродяга, — толкнул я Фичу в плечо кулаком, открывая дверь.

Мы вышли из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь. На лестничной клетке было темно и тихо — соседи, похоже, перепугались бомбёжки и сидели по своим норам или бомбоубежищам, не рискуя высовывать нос на улицу. Я быстро спустился на первый этаж и приоткрыл входную дверь, выглянул наружу.

Пустынная улица была поглощена непроглядной тьмой. Только где-то вдалеке ещё тлели пожары, отбрасывая багровое зарево на низкие облака. Рославль после ночного налёта Люфтваффе вымер: ни звука, ни огонька в окнах.

— Чисто, — шёпотом бросил я Фиче. — Идём.

Фича нервно кивнул, и мы пошли.

По городу мы двигались осторожными перебежками, стараясь держаться в тени заборов и разрушенных стен. Милицейские и армейские патрули сейчас прочёсывали город с особым рвением, и нам категорически нельзя было попасться им на глаза — если не пристрелят сразу, то на выяснение уйдет куча времени. А времени у нас как раз и не было.

Первые кварталы мы прошли относительно спокойно. Город спал — вернее, делал вид, что спит. На самом деле, после такой бомбёжки мало кто мог заснуть. Но светомаскировка была строгой, и ни в одном окне не горело ни огонька. Частые патрули мы старательно обходили стороной или тихо пережидали, затаившись в темноте.

Миновав городскую застройку, мы свернули в частный сектор. Здесь было ещё темнее — фонарей не было вообще, только лунный свет, пробивающийся сквозь разрывы в облаках, слабо освещал покосившиеся заборы и старые избы.

Мы обошли город с юга, старательно избегая дорог. Местность постепенно менялась — поля сменились редколесьем, а затем и вовсе начались сплошные болота. Не Душатинская трясина, конечно, но под ногами постоянно хлюпало, воздух стал влажным и тяжёлым, пахло тиной и гниющей растительностью. Выломав пару слег, мы продолжили путь.

— Осторожнее ступай, — предупредил я Фичу, указывая на тёмную жижу под ногами. — Иди за мной — след в след!

Радист послушно кивнул, его лицо в лунном свете казалось ещё более бледным, чем обычно.

Фича послушно шёл за мной, стараясь не отставать. Но я видел, что ему тяжело подстроиться под мой шаг — он устал.

— Держись, старичок, — подбодрил я его. — Ещё немного, и будем на месте.

Фича лишь устало кивнул. Мы долго петляли по старым торфоразработкам и лесным тропам, избегая открытых пространств.

Когда небо на востоке начало медленно светлеть, мы вышли к указанному на карте лесному массиву.

Место было действительно глухое — сплошная стена ельника и осинника, а за ней — зыбкие, поросшие камышом болота. Идеальное место для приема десанта. Фрицы знали в этом толк.

— Здесь, — тихо произнёс я, опуская слегу и оглядываясь по сторонам.

Перед нами проступили из утреннего тумана тёмные силуэты старых построек — заброшенный посёлок базы торфоразработчиков. Несколько покосившихся бараков, крытых когда-то дранкой, стояли на большой свободной от леса поляне. Их стены, сбитые из горбыля и неструганных досок, почернели от времени и бесконечных дождей, а в некоторых местах дерево уже начало превращаться в труху, покрывшись густым зелёным мхом.

А посередине этого унылого болотного пейзажа стояла деревянная полусгнившая телега. Одно колесо у неё отвалилось и лежало рядом, но вся конструкция еще как-то держалась на оставшихся трёх. Кузов телеги был перекошен, доски в нём почернели и прогнулись под весом накопившейся за годы воды, земли и прелой листвы. Эта телега — одинокая, полуразрушенная, забытая всеми — казалась каким-то странным памятником этому заброшенному посёлку, уже давно ушедшему в небытие.

Фича нервно сглотнул:

— Жуткое место, Пушкарь… Как в ночном кошмаре…

— Зато тихо, — ответил я, ободряюще хлопнув его по плечу. — И никто сюда не сунется. Давай для начала осмотримся, перекусим и начнём готовить площадку для сигнальных костров. Работаем, старичок — так любые дурные мысли из головы выветрятся.

Мы принялись за работу. Я отправил Фичу собирать сухой валежник в глубине чащи, а сам занялся разведкой периметра, двинувшись вдоль покосившихся бараков. Посёлок торфорезов когда-то, видимо, кипел жизнью — сейчас же от него остались лишь гнилые остовы сараев, да ржавые остовы каких-то механизмов, торчащие из бурьяна, словно рёбра доисторических чудовищ.

Я методично обошёл периметр, прикидывая, где лучше разместить сигнальные костры. К югу от посёлка, там, где начиналось редколесье, я нашёл подходящую поляну — метров пятьдесят в поперечнике, поросшую низкой осокой. С трёх сторон её прикрывали старые сосны, с четвёртой — камышовая заводь болота. Идеально: с воздуха огонь будет виден отлично.

Обходя поляну, я вышел на самую окраину посёлка, где гнилые бараки сменялись совсем уж развалившимися постройками — в одной из которых я опознал большой навес для столовой под открытым небом. И тут меня ждал приятный сюрприз. Из-под груды камней, поросшей мхом, пробивался тонкий ручеёк.

Вода в нём была на удивление чистая — прозрачная, холодная, без той тошнотворной вони, которой несло от болота. Ручей петлял между корявыми корнями старой ольхи и терялся где-то в камышах, но вода бежала живая, не стоячая. Я присел на корточки, зачерпнул ладонью и жадно глотнул. Холодная, с металлической ноткой — самое то после ночного перехода по болотам.

— Фича! — тихо позвал я радиста. — Сюда иди! Глянь, — кивнул я на ручей, когда он появился рядом с охапкой хвороста, — чистейшая вода. Можно и попить, и котелок набрать.

Фича бросил валежник и рухнул на колени у ручья, жадно припав губами к воде. Я же набрал воды в котелок и предложил Фиче пожрать.

— Давай, Пушкарь, я — за обеими руками! — оживился напарник.

Я усмехнулся, скинул вещмешок на землю и развязал лямку. Внутри, как и обещал Штемпель, обнаружились буханка чёрного хлеба — плотная, с небольшой кислинкой, коснувшейся моего обоняния, две банки тушёнки, добрый шмат сала, завернутый в промасленную бумагу, небольшая пачка чая и кусок сахара в отдельном узелке.

Не бог весть что, но для лесного перекуса — самое оно. Но для начала нужен хотя бы небольшой костерок. Я выбрал место для костра — под старой сосной, в тени её раскидистых ветвей. В удобной ложбинке, защищённой от ветра, я выкопал ножом неглубокую ямку, выложил её плоскими камнями, найденными тут же, и аккуратно сложил из сухого хвороста маленький шалашик. Спичка чиркнула — сухой мох вспыхнул мгновенно, огонь перекинулся на ветки, и вскоре в ямке весело затрещал небольшой, но уютный огонёк.

Дым, как я и рассчитывал, почти не поднимался — сосновые ветви, раскинувшиеся над головой, задерживали его, и дым рассеивался, не поднимаясь высоко. Я нашёл две подходящие рогатки, раздвоенные на конце палочки, и воткнул их в землю по бокам от костра, а между ними, уже на прямой ветке, подвесил котелок с водой из ручья. Вода быстро начала прогреваться — пузырьки один за другим начали подниматься со дна. Вскоре она весело забулькала.

— Ну, вот, — произнёс я, протягивая к огню руки, — теперь и чайку можно заварить.

Фича сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. Затем он глубоко вздохнул и тихо произнёс:

— Знаешь, Пушкарь… Я много думал о том, что со мной произошло… Говорят, две жизни не прожить. А я, выходит, прожил…

Он поворошил угли веткой, и из ямки взметнулись оранжевые искры.

— Первая-то моя жизнь знаешь, какой была? Контрабандист, зек, агент Абвера… И трус. Трус, Пушкарь! С самого детства — трус. В школе меня пацаны били — я драться не умел, да и не хотел. В диверсионной школе тоже старался быть незаметным. В тюрьме — прятался за спинами серьёзных, типа Айболита. А когда в Рославле на нелегалке осел — так вообще думал, что с ума сойду от страха. Каждую ночь просыпался в холодном поту. Каждого прохожего принимал за чекиста. Каждой тени шарахался. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Трусость — она ведь в том, что ты соглашаешься жить со своим страхом. Принимаешь его, делаешь его своим хозяином. Все время до нашей встречи, Пушкарь, я был рабом собственного страха…

Фича поднял на меня глаза — и в них я заметил что-то новое, чего там раньше не было — решительность и твердость.

— И знаешь, на что моя первая жизнь была похожа? — Он кивнул в сторону покосившейся телеги. — На ту телегу. Гнилую, перекошённую, с отвалившимся колесом. Она стоит лишь только потому, что никто её не трогает. А попробуй тронь — развалится в труху.

Он помолчал, потом тихо добавил:

— А вторая… Я впервые в жизни выбираю сам, как её прожить… Не из страха. Не за подачку. А потому что понял — есть вещи пострашнее смерти. Например — жить и знать, что ты последняя мразь на земле.

Он посмотрел на меня прямо, и понял, что этот монолог для него что-то вроде исповеди. Наболело, похоже, серьёзно.

— А ты мне первый руку протянул. Не кочевряжился, товарищем назвал, несмотря на моё прошлое. Я этого никогда не забуду…

Я молча кивнул, протянув ему кусок хлеба с салом.

— Жуй, старичок. Мы из тебя еще настоящего героя сделаем.

Фича взял хлеб, и я увидел, что его руки больше не дрожат. Я ловко вскрыл банку тушёнки штык-ножом — жир застыл белым слоем, под ним темнело мясо в густом желе. Поставив банку у самого костра, я подождал, пока растает жир, а мясо нагреется.

Я достал из вещмешка пачку чаю и щедро насыпал полную горсть прямо в кипяток. Вода мгновенно потемнела, став густо-янтарной. Я подхватил рогатку и снял котелок с огня, тут же плотно накрыл его жестяной крышкой.

— Постоит минут пять, — сказал я. — Заварится как надо.

Фича кивнул, не сводя глаз с банки тушёнки, которая уже начала аппетитно побулькивать у самого края углей. Жир полностью растаял, превратившись в прозрачную золотистую плёнку, а мясо — тёмное, волокнистое, с прожилками застывшего желе — запузырилось, распространяя вокруг тот самый неповторимый запах, от которого у голодного человека слюнки текут.

— Готово, — произнёс я, поддев банку штык-ножом и стягивая её с углей. — Давай, старичок, налетай!

Радист не стал церемониться, он ловко отмахнул ножом от буханки два больших куска чёрного хлеба (куски с салом мы уже проглотили) и протянул один мне. Затем, спрятав ладонь в рукав, взял банку и перевернул её над его куском хлеба, вываливая часть содержимого прямо на отрезанный ломоть.

Куски мяса плюхнулись на хлеб, а растаявший жир тут же начал впитываться в хлебный мякиш. Фича впился зубами в хлеб, обжёгся и задышал открытым ртом, пытаясь остудить тушёнку. Я тоже не стал медлить и поступил точно так же — вывалил содержимое банки на хлеб.

Мы жадно уплетали каждый свой кусок, стараясь не уронить ни крошки. Фича даже пальцы облизывал, собирая стекающий с них жир. Закинув в рот последний кусок, он довольно выдохнул:

— Ну вот… Теперь и жить можно.

Я усмехнулся и потянулся к котелку — чаёк как раз настоялся.

— Чу! — Я насторожился — хрустнуло совсем рядом, словно кто-то неосторожно наступил на сухую ветку.

Мы с Фичей замерли одновременно, словно по команде.

Я медленно, стараясь не издать ни звука, опустил котелок обратно на камень и выдернул из-за пояса «ТТ». Хруст повторился. Ближе. Кто-то шёл по лесу, и шёл, не таясь — громко ломая валежник. Я прижал палец к губам, показывая — молчать. И, пригнувшись, бесшумно скользнул в густые заросли, увлекая за собой напарника.