Сон был тяжелым и вязким, словно я тонул в болотной трясине. Настойка, которой нас угостил Штемпель, оказалась на редкость крепкой — она напрочь вышибла меня из реальности, да так основательно, что я даже не сразу понял, что происходит вокруг.

Сквозь сон я почувствовал лёгкую вибрацию, пробежавшую по дивану, на котором я лежал. А затем комната «качнулась» и с потолка посыпалась мелкая пыль, и только после этого грянул взрыв. Окна в комнате задребезжали, жалобно зазвенела стеклянная посуда на кухне, а в коридоре с грохотом упала какая-то тяжелая хреновина.

Я рывком сел на диване, инстинктивно нащупывая под подушкой рукоять пистолета. Снова удар. Ближе. Гулкий, утробный, заставляющий содрогаться внутренности. Я взглянул на часы — стрелки показывали начало шестого утра.

И в этот момент до меня, сквозь остатки сонного дурмана, дошла простая и страшная мысль — сегодня первое августа. Именно сегодня Гудериан должен был начать своё генеральное наступление на Рославль. И он его, похоже, начал — бомбардировщики Люфтваффе основательно утюжили город, уничтожая защитников, узлы связи, склады и сея панику среди мирного населения, оставшегося здесь.

Я невольно подумал о наших ребятах из 28-й армии, которые в моем прошлом не успели отойти, попав в смертельный котел. Благодаря моим усилиям, ситуация на фронте существенно изменилась — армия Качалова была спасена. Но сам город не спасти… и он сейчас превращался в настоящий ад на земле.

Дверь в комнату, где спал Фича, распахнулась. Радист стоял в проеме, белый как полотно, в одной нижней рубахе. Его тонкие пальцы нервно подрагивали.

— Пушкарь… — хрипло выдохнул он. — Это… это оно?

— Оно, — коротко бросил я, спуская босые ноги на пол.

Из кухни, держась за косяк и постоянно оглядываясь на потолок, вылез Штемпель. Лицо предателя было перекошено, а по виску стекала струйка пота.

— Максим Константинович! — пискнул он, глядя на закрытую дверь спальни Вебера. — Это же… Это авианалёт! Нас тоже сейчас накроет!

Дверь спальни скрипнула, и на пороге появился Вебер. Гауптманн был еще бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней — словно кол проглотил. В его глазах, вопреки панике Соколова, не отражалось совершенно никакого страха.

— Да, бомбят… — согласно произнёс он. — Первое августа — наступление вермахта на Рославль началось.

— Герр гауптманн, — Штемпель сглотнул, его голос срывался на фальцет. — Нам срочно надо уходить!

Вебер медленно перевёл на него взгляд, холодный и тяжелый, от которого у Соколова сразу отсох язык.

— Уходить? — переспросил барон. — Куда, уходить? На улицу, где сейчас творится мясорубка?

— В бомбоубежище нам надо, герр гауптманн! — умоляюще произнес Штемпель.

Вебер сделал шаг вперед, поморщившись от боли в плече.

— Чтобы нас всех там взяли под белые рученьки? — усмехнулся он. — Никто не выходит из квартиры! Окна занавесить шторами и отойти от них подальше…

— Но… — начал было Соколов.

— Никаких «но»! — жестко оборвал его Вебер. — Всё понятно?

Он оперся здоровой рукой о спинку стула, переводя дыхание — сил у него до сих пор было мало. А бомбежка продолжалась. Где-то далеко, в районе железнодорожных тупиков, рвануло так, что пол под ногами вновь заходил ходуном.

— Понятно, Максим Константинович, — тихо ответил Фича, опускаясь на табурет.

Штемпель лишь судорожно кивнул, но было видно, что его основательно трясет от страха. Он юркнул обратно на кухню, и я услышал, как он что-то нервно бормочет себе под нос, громыхая посудой.

Я подошел к окну и чуть отодвинул край плотной шторы. Картина за окном была поистине апокалиптической. Немецкие пикирующие бомбардировщики волна за волной накрывали город. Их характерный завывающий вой перекрывал временами грохот разрывов, разрушающе действуя даже на мозг.

Из тех обрывков знаний и воспоминаний ветеранов, что сохранились в моей голове из моего прошлого времени, я знал: в первые дни августа авианалеты и артиллерийские обстрелы слились в один сплошной грохот, и бомбежки шли практически целый день с небольшими перерывами.

Сейчас я воочию убеждался в правдивости тех горьких строк. Небо было затянуто черным, маслянистым дымом, сквозь который то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий, заходящих на цели. Удары приходились по железнодорожному узлу, складам, узлам связи и оборонительным рубежам советских войск.

Где-то в районе вокзала рвануло так, что земля содрогнулась, а в небо взметнулся гигантский столб огня и копоти. Наш дом, стоявший на самом краю частного сектора, пока не пострадал — видимо, фрицы сосредоточились на стратегических объектах.

Но буквально в паре кварталов от нас, в стороне от рыночной площади, я увидел, как в густое облако пыли и кирпичной крошки сложилось двухэтажное каменное здание. Сначала глухо ухнуло, затем здание осело внутрь себя, сложившись, словно карточный домик. А прошедшая следом ударная волна докатилась до нас и едва не вынесла оконные стекла.

— Нам всем конец! — раздался из кухни истерический вопль Штемпеля. — Мы все сдохнем! Или нас похоронит заживо под обломками!

Я отпустил штору и быстро прошел на кухню. Соколов стоял посреди комнаты, вцепившись обеими руками в голову, а в его глазах металось безумие. Чайник на плите громко свистел, исходя паром, но предатель этого даже не замечал. Бедный Фича сидел рядом за столом, но вел себя, в отличие от Соколова, вполне достойно.

— Заткнись, Штемпель! — зло рявкнул я. Подойдя к Соколову, я резко, но не больно, хлопнул его ладонями по ушам. — Не верещи, гнида! Морду водичкой сполосни, сядь и заткнись! Не делай мне нервы — пришибу!

Штемпель вздрогнул от моего удара, но глаза его на секунду перестали бегать.

— Ты… ты с ума сошел⁈ — взвизгнул он, но голос его уже не срывался на мерзкий фальцет.

— Пасть завали и сядь! — Я повелительно указал пальцем на свободный табурет, не отводя от Штемпеля тяжелого взгляда. — Барон всё правильно сказал — на улице сейчас ад. А в бомбоубежище нам нельзя. Или ты по своим приятелям из комендатуры соскучился? Так они тебя быстро к стенке поставят! К тому же им уже и доказывать ничего не надо. Понял, дятел?

Соколов судорожно сглотнул и рухнул на табурет. Его трясло, но истерика, похоже, отступила. Как он вообще умудрялся сдаться фрицам с такой-то выдержкой? Я аккуратно снял с плиты свистящий чайник и налил всем по кружке крепкого чая, даже Соколову.

— Пей, — скомандовал я, поставив кружку перед Штемпелем. — Чаёк успокаивает нервы.

В дверном проеме кухни появился Вебер. Он внимательно посмотрел на меня, затем на успокоившегося, но все еще бледного Штемпеля, и едва заметно кивнул. В его глазах я заметил мелькнувшее одобрение. Только что я заработал от фрица еще пару баллов доверия.

— Правильно, Пушкарь, — одобрительно произнес гауптманн. — Паника — хуже любой бомбы. Налей и мне чаю…

— Идите к себе, Максим Константинович, я сейчас всё принесу, — заверил я барона.

Вебер кивнул и, прихрамывая, побрёл в свою спальню. А я остался на кухне, наблюдая, как Штемпель жадно, обжигаясь, пьёт крепкий чай. Руки его всё ещё мелко подрагивали, но взгляд уже не бегал по сторонам с безумным ужасом.

— Ну что, Виктор, — тихо произнёс я, садясь напротив предателя. — Остыл?

Соколов поднял на меня глаза — в них всё ещё плескался страх, но истерики, которая была минуту назад, в нём уже не было.

— Пушкарь… — прошептал он. — Там… там здание рухнуло. Я видел и… слышал… Прямо рядом…

— Слышал и видел, значит живой, — отрезал я. — А теперь слушай меня внимательно, Штемпель…

С улицы снова донёсся нарастающий вой моторов. Новая волна бомбардировщиков заходила на город.

— Береги нервишки — они нам всем еще пригодятся. А пока сделай чаю барону.

Штемпель послушно кивнул, его плечи наконец-то опали, и он, кажется, впервые за утро смог нормально вдохнуть. Предатель поднялся с табурета — ноги его ещё подрагивали, но взгляд уже был вполне осмысленным.

— Сейчас, Пушкарь, сейчас всё сделаю… — забормотал он, суетливо вытирая ладони о штаны. — У меня тут и хлебушек есть, и колбаска…

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Давай, занимайся — хоть отвлечёшься немного.

Штемпель подскочил с места и засуетился с удвоенной энергией. Этим он явно хотел загладить свой недавний срыв.

Он ловко нарезал хлеб, выложил на деревянную разделочную доску пару кусков колбасы — жирной, с прослойками розового мяса и белёсого сала — и аккуратно всё это накрыл чистым полотенцем. Рядом поставил кружки с чаем для Вебера.

— Держи, Пушкарь, — протянул он мне доску. — Слушай… скажи Барону, что я… что я всё понял. Больше не буду истерить.

— Скажу. Только так и надо!

Предатель слабо усмехнулся и кивнул, а я, прихватив поднос, направился в спальню гауптманна. Дверь была прикрыта. Я приоткрыл её коленом и вошёл. Вебер сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и что-то записывал в блокнот здоровой рукой.

Услышав мои шаги, он поднял голову — и на его бледном, ещё не оправившемся от ранения лице мелькнула тень улыбки.

— А, Пушкарь… — произнёс он хрипловатым, но уже более твёрдым голосом. — Ты вовремя. Я тут как раз думал о нас с тобой…

Я придвинул стул поближе к кровати и поставил поднос на тумбочку.

— Пейте, Максим Константинович, пока чай горячий. И перекусить есть — хлеб с колбасой.

Немец сделал осторожный глоток и зажмурился от горячего чая. Потом взял ломтик хлеба с колбасой, понюхал и отправил в рот.

Жевал барон медленно, но с видимым удовольствием человека, идущего на поправку.

— Знаешь, Пушкарь, — тихо произнёс он. — Я тут лежу и думаю. О том, как нас с тобой свела судьба.

Я молчал, давая ему высказаться. Вебер отпил ещё чаю и продолжил:

— И знаешь, что я понял, Пушкарь? — продолжил он. — Красные — они таких, как ты, не ценят. Посмотри, как они с тобой обошлись — из окружения вышел, героем оказался, а они тебя в землянку, на допрос, чуть к стенке не поставили. Разве так с героями поступают? Ну, ничего мы еще сковырнём эту красную заразу…

Я молчал, опустив голову и не собираясь его переубеждать. Но кое-что в его словах мне всё же зацепило — всё было действительно не так гладко в нашей стране. Ну, а когда оно вообще бывает гладким?

— А я, Пушкарь, я ценю умных и полезных людей. После нашей победы я сделаю так, чтобы ты был всё время при мне. Хочешь быть управляющим моим имением, Пушкарь? Мне обещали вернуть все, что забрали коммунисты. А поместье у меня большое…

— Не, герр Вебер, увольте от такой чести! — мотнул я головой. — За предложение благодарствую, только не моё это — управлять. Я в хозяйственных делах ни в зуб ногой. Такого наворочу, век расхлёбывать будете.

— Не хочешь, и ладно — найдем другое дело — чтобы по душе. Обещаю, что устрою твою жизнь и в Рейхе.

— Вот за это спасибо, Максим Константинович.

— Отлично! Теперь иди, а я полежу — мне сейчас любой разговор в тягость. Рана ноет… — Вебер закрыл глаза, откинувшись на подушку.

Я кивнул и вышел, прикрыв дверь. В небе продолжали выть моторы — очередная волна «Юнкерсов» заходила на город. Пол под нами слегка дрогнул от далёкого взрыва. Вернувшись на кухню, я молча допил остывший чай, думая о том, что у меня получилось втереться в доверие к гауптманну, что он даже решил озадачиться моим будущим в Рейхе.

День тянулся мучительно долго. Бомбёжки не прекращались ни на час — волна за волной, с небольшими перерывами, когда небо ненадолго затихало. «Юнкерсы» заходили на город с разных сторон, их характерный воющий вой, переходящий в визг при пикировании, стал каким-то фоном, неотъемлемой частью этого печального дня — первого августа.

Я дежурил у окна, глядя на город, который на моих глазах превращался в руины. В районе железнодорожного узла горело несколько составов — чёрный, маслянистый дым стоял столбом до самого вечера, и его едкая вонь, смешанная с пороховой гарью, ощущалась даже при закрытых окнах.

Где-то ближе к обеду рвануло совсем рядом — в стороне от рынка — и по стеклу в кухне пробежала длинная трещина, от угла до угла. Штемпель каждый раз дёргался при очередном взрыве, его руки мелко дрожали, но истерики больше не повторялись. Похоже, мой утренний урок пошёл ему на пользу.

Вебер спал большую часть дня, не обращая внимания на бомбёжку. Перед этим я сделал ему очередную перевязку, которую барон вытерпел молча, только желваки на скулах ходили ходуном, но он не проронил ни звука. Упрямый, гад.

К вечеру бомбёжки начали стихать — а небо над Рославлем стало багрово-оранжевым от пожаров, и в этом зловещем зареве город казался ещё более мёртвым, чем днём. После полуночи Вебер позвал меня и Фичу.

— Сегодня сеанс связи должен состояться, — произнёс он. — Нам нужно знать планы командования…

— Максим Константинович, нет никакой гарантии, что рация уцелела после бомбёжки. Могло накрыть и её. Если всё-таки уцелела — сеанс обязательно состоится.

— Согласен, — кивнул немец, — действуйте.

Я покинул спальню и вышел на кухню.

— Собирайся, старичок, — бросил я. — Надо топать к рации.

— А если её… того… — повторил Фича мои слова, сказанные Барону.

— Узнаем на месте.

Я проверил «ТТ» — магазин полный, затвор ходит мягко. Сунул пистолет за пояс, накинул пиджак и вышел из квартиры — Фича за мной. На улице темень — хоть глаз коли. Рославль после захода солнца превратился в огромную чёрную дыру: ни одного огонька в окнах, ни одного фонаря. Только багровое зарево многочисленных пожаров, да редкие вспышки зениток где-то вдалеке освещали ночную тьму.

Город, который еще вчера был относительно живым, ночью выглядел совсем иначе — мёртвым, изуродованным и пахнущим гарью. Первый квартал мы пробежали относительно спокойно. Но уже на углу Коммунистической и какой-то узкой улочки нам пришлось обходить воронку — огромную, метра три в диаметре, до половины заполненную мутной водой.

Рядом лежал перевёрнутый трамвайный вагон — его, похоже, выбросило ударной волной с рельсов, и теперь он стоял кверху колесами, словно дохлая железная букашка. Стёкла в нём были выбиты, а внутри всё еще что-то горело. Дальше — хуже: целый квартал каменных двухэтажек превратился в груду кирпичей. Из-под завалов торчали куски мебели, какие-то лохмотья, обрывки обоев. Фича побледнел ещё сильнее, но молчал, только часто-часто дышал раскрытым ртом.

— Тихо, — остановил я радиста, прижавшись к стене какого-то уцелевшего сарая.

Впереди, на перекрёстке, мелькнули силуэты — трое, с винтовками. Патруль. Мы замерли, вжавшись в шершавую деревянную стену. Патруль прошёл мимо и свернул на соседнюю улицу. Мы подождали, пока их шаги затихнут в ночи, и двинулись дальше.

Попетляв ещё некоторое время, мы наконец вышли к знакомым развалинам промзоны. Чем ближе мы к ней подходили, тем заметнее становилось, что здесь, на окраине, сегодня бомбёжки не было.

— Сюда, — тихо бросил я, ныряя в пролом в стене.

Мы пробрались сквозь старые завалы, перелезли через какую-то ржавую балку, и наконец вышли к знакомому месту — уцелевшему бетонному бункеру, бывшему трансформатору. Я толкнул тяжёлую железную дверь, и она подалась с противным скрипом.

— Заходи, — бросил я Фиче.

Радист скользнул внутрь, и я услышал, как он возится в темноте. Через минуту щёлкнул фонарик — тусклый луч выхватил из мрака ржавый щит, за которым мы прятали аппаратуру. Рация оказалась цела.

— Запускай, — бросил я, оставаясь у входа.

Фича быстро что-то отстучал, а потом замер, вслушиваясь в ответное послание. Выдернув из кармана блокнот и карандаш, он начал быстро что-то записывать. Передача шла несколько коротких минут. Потом Фича коротко отбил что-то напоследок, еще немного послушал эфир в наушниках и выключил рацию.

— Есть ответ, — тихо произнёс он. — Только надо его расшифровать.

— Действуй, — ответил я, продолжая следить за окрестностями.

Фича достал шифровальные таблицы и засел над блокнотом.

— На помощь Веберу будет выслана группа диверсантов, — наконец сообщил он. — Двенадцать человек, с воздуха. Завтра ночью. Точные координаты есть. Надо обеспечить их встречу, Пушкарь. Для этого нужно подать сигнал.

— Встретим, Фича! Обязательно встретим! — криво усмехнувшись, произнёс я. — С танцами, плясками и оркестром…