Вебер тяжело приподнялся на локте здоровой руки, его взгляд, несмотря на слабость, оставался цепким.

— Портфель фельдъегеря, Пушкарь. Давай его сюда.

Я кивнул Фиче, и тот, суетливо сгоняв в прихожую, притащил потёртый кожаный портфель. Радист передал его мне, а я, в свою очередь, положил его на одеяло гауптманну.

Вебер тут же, не обращая внимания на боль в плече, щёлкнул защёлками. Его пальцы здоровой руки выдернули из портфеля стопку бумаг — он бегло просмотрел первую страницу, потом вторую, и в его мутных больных глазах вспыхнул тот самый хищный огонёк, который я уже видел не раз. Барон поверил, что бумаги настоящие.

— Идите, — коротко бросил он, не поднимая головы. — Если понадобитесь позову.

Я незаметно кивнул Фиче, и мы с радистом, не говоря ни слова, вышли из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

— Пойдём на кухню, — тихо бросил я Фиче, — перетрём с фраерком.

Фича послушно кивнул. Мы прошли по небольшому коридору и оказались на кухне. Соколов сидел на табурете у плиты, сгорбившись и обхватив голову руками. Услышав наши шаги, он дёрнулся и поднял голову. Его глаза — испуганные, бегающие — метнулись с меня на Фичу и обратно.

— Ну что? — хрипло спросил он, сглатывая. — Что он сказал?

— Документы изучает, которые мы притащили. Просил не беспокоить.

— Слушайте… — Соколов понизил голос до шёпота. — Вы сами что обо всём этом думаете? Скоро немцы город возьмут? — Он нервно провёл ладонью по лицу, и я заметил, что его пальцы дрожат. — Нас всех ищут… а что если найдут до того, как…

— Слышь, дружочек, — произнёс я наконец, когда Соколов выдохся и снова обхватил голову руками, — заканчивал бы ты ныть?

Соколов поднял на меня глаза.

— Я не ною, Пушкарь, — огрызнулся он, но получилось у него как-то слабовато. — Я просто… я просто пытаюсь трезво оценивать ситуацию. Ты же сам понимаешь…

— А я тебе вот что скажу, — перебил я Соколова, — ситуацию ты оцениваешь правильно. Только реакция у тебя неправильная.

— Немцы зайдут в город со дня на день, — произнёс я, пристально глядя ему прямо в зрачки. — Ты сам это знаешь не хуже моего. Так что заткни хлебальник, и не паникуй — и всё будет замечательно! Понял?

Соколов медленно кивнул, его плечи опустились, и в глазах появилась покорность — он, наконец, окончательно осознал, что выбора у него больше нет.

— Я… я понял, Пушкарь, — тихо произнёс он. — Больше не буду.

— Вот и здорово! — произнёс я. — А теперь встань, умойся холодной водой и угости нас с Фичей чаем. Или что там у тебя в хозяйстве имеется?

Соколов послушно кивнул, поднялся с табурета и побрёл к рукомойнику.

Шум падающей в жестяную раковину воды показался мне оглушительным — Соколов плескал ледяной водой себе в лицо, словно пытаясь смыть животный страх, ставший его постоянным спутником.

Я прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за ним. Соколов вытер лицо несвежим кухонным полотенцем и повернулся к нам.

— Ну, успокоился? — бросил я ему, кивнув на плиту. — Чайник ставь. И пожрать чё-нить здесь имеется? Как-то же вы с Бароном здесь куковали?

Соколов послушно кивнул и засуетился у плиты.

— Тебя как зовут, старичок? — лениво поинтересовался я. — Как-то познакомиться возможности не было. — Я — Пушкарь, это — Фича, — указал я на радиста. А ты кто? — Я-то и без этого знал, как его зовут, но надо было «официально» познакомиться.

— Виктор, — произнёс Соколов. — Э-э-э… Штемпель… Псевдоним…

— Прикольное у тебя погоняло, Штемпель, — оживился Фича, имеющий небольшой опыт топтания зоны.

— Всё по делу, Фича, Штемпель ничуть не хуже Пушкаря. Кто на что учился… — И я многозначительно хохотнул.

Соколов, словно стараясь загладить свою вину за недавнюю истерику, засуетился у плиты с удвоенной энергией. Вскоре на обшарпанном кухонном столе, покрытом выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек, появились нехитрые, но вполне сытные яства: пара банок тушёнки, нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб, кусок копчёной колбасы и даже банка сгущёнки.

— Еды хватит, чтобы пересидеть несколько дней, — сообщил Штемпель. — Если, конечно, не шиковать, — буркнул он, разливая по кружкам крепкий, тёмный чай, — недели на полторы растянуть можно. — Продукты я заранее припас, на вот такой чёрный день. Так что голодать не будем.

Мы с Фичей дружно принялись за еду. Радист ел жадно, но старался не чавкать, время от времени косясь на меня. Я тоже не стеснялся, уплетая жратву за обе щеки. С момента нашего обеда у Соколова уже прошло несколько часов, а пузо, как известно, старого добра не помнит.

Не успели мы допить чай и стряхнуть крошки со стола, как из комнаты Вебера донёсся его голос — хриплый, ослабевший, но по-прежнему властный и не терпящий возражений:

— Пушкарь! Фича! Ко мне.

Я переглянулся с радистом и кивнул ему на дверь. Мы вошли в полутёмную спальню. Вебер сидел, прислонившись к изголовью кровати. В здоровой руке он держал исписанный простым карандашом листок.

— Вот, — он протянул бумагу Фиче. — Набросал текст. Зашифруешь.

Фича взял листок, пробежал глазами по строчкам:

— Сделаю, герр Вебер.

— Там еще не переданные сведения из портфеля фельдъегеря, — тихо прокомментировал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Плюс доклад о разгроме нашей группы и срочная просьба о подкреплении с указанием точки встречи. Передать нужно срочно — этой же ночью. Вдруг еще успеют с поддержкой… И время выхода на связь указал… Понятно?

— Понял, герр гауптманн, — отозвался Фича, аккуратно складывая листок и пряча его в карман.

— Рацию тащить сюда, в квартиру, не будем, — отрезал Вебер, перехватив мой взгляд. — Слишком велик риск пеленгации. Чекисты сейчас прочёсывают каждый квартал, ищут любой источник сигнала. Будем работать оттуда, где она спрятана. Место надёжное?

— Вполне, Максим Константинович.

Он помолчал, тяжело дыша, а затем продолжил:

— Будьте начеку! Нас теперь слишком мало, чтобы рисковать попусту. Одна ошибка — и мы все трупы. Фича, запомни: сеанс связи — короткий. Передал-принял, свернул аппаратуру и сразу назад. Ясно?

— Ясно, — кивнул радист.

— Пушкарь, на тебе прикрытие, — Вебер посмотрел на меня. — Твоя задача — обеспечить безопасный путь туда и обратно.

— Будет сделано, Максим Константинович, — спокойно ответил я.

Мы вернулись на кухню. Штемпель ушел во вторую комнату, оставив нас одних. Фича достал из внутреннего кармана потрёпанную тетрадь с шифровальными таблицами и огрызок карандаша. Работал он долго, сосредоточенно, и я старался его не отвлекать понапрасну. — Готово, — тихо произнёс Фича, откладывая карандаш и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Текст зашифрован. Можно выходить на связь.

Я посмотрел на старые ходики, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти два.

— Выдвигаемся, — скомандовал я, поднимаясь и заглядывая в спальню Вебера. Барон спал, измотанный раной. — Штемпель! — тихо окликнул я предателя. — Мы ушли! Закройся.

— Удачи, Пушкарь… — произнёс Соколов.

— К чёрту! — привычно произнёс я, выходя за дверь.

Рославль ночью казался огромным — темнота, которую не разгонял ни один уличный фонарь — светомаскировка была строгой. Где-то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами — это била тяжёлая артиллерия. Фронт неумолимо приближался.

Мы двигались перебежками, от тени к тени, стараясь не светить на открытых пространствах, не попадаясь на глаза многочисленным патрулям. Я шёл чуть впереди, постоянно сканируя пространство — привычка, выработанная годами службы, не позволяла расслабляться ни на секунду.

Наконец мы добрались до промзоны, разрушенной бомбёжкой. Обойдя стороной часть развалин, мы забрались в один из цехов. Попетляв среди ржавых остовов станков и кирпичных завалов, мы пробрались к старому бетонному бункеру — бывшему трансформатору. Именно там, в нише за ржавым щитом, мы и спрятали рацию.

Я откинул тяжёлую, обшитую железом дверь и жестом велел Фиче заходить внутрь. Сам же остался на входе, следя за окрестностями. Радист скользнул в темноту, и через пару минут появился с рацией. Включив карманный фонарик, он быстро проверил аппаратуру.

— Всё в порядке, — произнёс Фича.

— Тогда работай, а я покараулю, — ответил я.

Фича ловко подключил антенну и щёлкнул тумблерами. Лампы тихо загудели, прогреваясь до рабочего состояния, тускло засветившись оранжевым светом в полумраке бетонной постройки. Радист быстро настроил необходимую частоту, крутя ручку рации.

— Включаюсь, — шёпотом бросил он.

— Давай! — кивнул я, продолжая наблюдать за окрестностями.

Фича начал ловко отстукивать зашифрованное накануне сообщение ключом. Тихое, ритмичное цоканье заполнило тесное пространство бункера. Дрожь в руках радиста окончательно сошла на нет — его тонкие пальцы двигались быстро и уверенно. Страх, который он еще недавно испытывал, куда-то исчез. Передача шла минут пять, не больше. Фича отбил последние знаки, послушал эфир в наушниках, затем выключил передатчик. Лампы погасли, погрузив нас в кромешную темноту.

— Приняли? — тихо спросил я.

— Приняли, — кивнул Фича, вытирая вспотевшее лицо рукавом рубахи. — Дали подтверждение приема: немцы на связи, центр Абвера шифровку принял. Сворачиваемся?

— Сворачиваемся, — согласился я. — Молодец, старичок.

Мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл без приключений. Город спал, затаившись в ночном мраке.

Вернувшись в квартиру, мы застали Вебера бодрствующим. Он лежал на той же кровати, что-то записывая в блокнот. Услышав наши шаги, он поднял голову. Лицо его уже не было землисто-серым, как в нашу первую встречу — я увидел даже некое подобие здорового румянца на его лице.

— Отработали? — спросил он.

— Да, герр Вебер, — ответил я. — Фича отстучал. Сеанс был коротким, нас не должны были успеть запеленговать. На той стороне подтвердили приём.

Вебер довольно кивнул.

— Отлично! — Он слегка прикоснулся к раненому плечу и болезненно поморщился. — И чувствую я себя не в пример вчерашнему.

— Рад за вас, Максим Константинович, — произнёс я, придвигая стул ближе к кровати. — Но «чувствую себя не в пример лучше» и «здоровая рана» — это, как говорится, две большие разницы. Разрешите взглянуть? Рана требует внимания, особенно после такой… экзотической хирургии с таким криворуким хирургом.

Вебер усмехнулся, криво дёрнув уголком рта, но кивнул. Я аккуратно разматывал бинты, стараясь не тянуть присохшую к краям ткань. Когда повязка была снята, я внимательно осмотрел плечо. Моя «варварская» операция, проведённая с помощью ножа, плоскогубцев, солёной воды и стрептоцида, дала отличный результат. Воспаление спало. Если вчера края раны были багровыми, опухшими и сочились гноем, то сейчас они выглядели гораздо лучше. Не было того зловещего багрового отёка, который грозил сепсисом. Сама рана представляла собой глубокий, но уже подсыхающий канал, из которого лишь немного сочилась вполне себе чистая от гноя сукровица.

— Неплохо, — констатировал я, приступая к перевязке. — Заживает, — накладывая свежую повязку, сообщил я. — На первый взгляд вы вне опасности. Но руку беречь: никаких резких движений!

— Я и не собираюсь геройствовать, Пушкарь, — тихо ответил Вебер. — Ты сделал больше, чем я мог ожидать. Много больше…

— Не стоит благодарностей, Максим Константинович, — кивнул я, поднимаясь со стула. — Отдыхайте, вам нужно набираться сил.

Вебер кивнул и закрыл глаза, расслабленно откидываясь на подушку. Я вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну что? — Едва я появился на кухне, ко мне кинулся Соколов. — Как он?

Этот гад, как никто другой понимал, что без живого Вебера ему придётся туго при взятии города войсками вермахта. Поверят нам на слово или нет — это бабка надвое сказала. И если Фича был у фрицев «на карандаше», как закончивший диверсионную школу, то мы с Соколовым… Ну, сами понимаете.

— Лучше, — ответил я, усаживаясь за стол. — Похоже, по самому краю прошел. Выдыхай, Штемпель — будет жить наш гауптманн! — И я криво ухмыльнулся.

— А то вы не понимаете, что с нами будет, если он того… — неожиданно в ответ на мою ухмылку, взвился предатель, повторив мои мысли практически слово в слово.

— Понимаем, — не стал я с ним спорить, — но всё будет тип-топ, Штемпель! Расслабься — тебя же сейчас никто никуда не гонит. Сиди себе на жопе ровно, да вари барону супчики — ему выздоравливать надо. А мы с Фичей сделаем всё пучком! И Рейх нас не забудет и обязательно поощрит. Даже тебя поощрит, Штемпель! Следующей ночью очередной сеанс связи, на нем получим дальнейшие указания. А сейчас давай пожрём уже, и в люлю — мы с Фичей вымотались до невменяемого состояния.

— Да, пожрать бы и поспать, — радист демонстративно зевнул, выражая полное согласие с моей позицией.

— Так что, Штемпель, всё, что есть в печи, всё на стол мечи! — И я в предвкушении еды потер ладони друг о дружку. — А налей нам с устатку по стописят для улучшения сна, — распорядился я.

— Так Вебер пить запретил, — косясь на закрытую дверь, прошептал Соколов.

— Ну так мы ему не скажем, — широко улыбнувшись, так же тихо прошептал я. — Давай уже, Штемпель, метнись кабанчиком!

Соколов юркнул в кладовку, откуда через минуту вернулся с большой запылённой бутылкой, почти полной какой-то зеленой настойки. На столе появились три гранёных стакана.

— Где разжился такой бурдой? — подозрительно прищурившись, спросил я, понюхав содержимое открытой бутылки. Пахло чем-то терпким, горьковатым, с нотками полыни и мёда.

— Да хозяйка оставила, — замялся Штемпель, — когда она в эвакуацию сорвалась. Сказала, что от бессонницы и от нервов хорошо помогает. Сам-то я не пью почти… Ну, разве что немного… от нервов…

— Ну, за нервы в нашем случае — это самое оно, — кивнул я, поднимая услужливо наполненный предателем стакан. — А мы все целы-здоровы, да в шоколаде чтобы при немцах были!

Радист молча чокнулся со мной, и мы дружно опрокинули настойку в глотки.

Глотку обожгло — знатная вещь оказалась, крепкая, но пьётся мягко, с приятной горчинкой. По телу тут же разлилось тёплое, расслабляющее тепло.

— Хороша, зараза! Уважил, Штемпель, — криво усмехнулся я, закусывая куском копчёной колбасы. — Знатно согревает! И сразу в сон потянуло…

— Я ж говорил — от нервов и для сна, — Соколов довольно ухмыльнулся, заметно повеселев после выпитого.

— Наливай еще по одной! — дал я отмашку.

Мы ещё немного посидели, молча жуя и изредка переглядываясь. Напряжение, висевшее в воздухе, постепенно отступало, уступая место тяжёлой, ватной усталости. Да и настоечка, похоже, действительно успокаивала нервишки. Фича зевнул во весь рот, потёр лицо ладонями и поднялся.

— Ты как хочешь, а я на боковую, Пушкарь, — заявил он. — Если сейчас не лягу — вырублюсь прямо здесь, за столом.

— Иди, старичок, — кивнул я. — Там в комнате Штемпеля я кровать видел, а я на диване в зале перекантуюсь…

Фича кивнул и побрёл из кухни, шаркая ногами. Соколов принялся молча собирать со стола, а я отправился в зал. Кожаный диван с высокой спинкой оказался жёстким, со скрипучими пружинами, которые предательски впивались в бок. Но мне было плевать на такую малость — я скинул сапоги и пиджак, после чего буквально рухнул на его скрипучую поверхность.

Сон пришёл мгновенно, тяжёлый и вязкий, как бездонная болотная трясина. И он был совершенно без сновидений, чему я был несказанно рад.